Свинцовый груз

Путь назад, в стерильную утробу своей камеры, Егор не запомнил. Это было шествие призрака. Ноги переставлялись механически, шаркая подошвами по мягкому ковру коридора. Каждый шаг отдавался тупой, ноющей болью в паху и внизу живота, словно внутри перекатывались битые кирпичи. Пижамные штаны, натянутые наспех, касались кожи наждаком. Ткань терлась о воспаленную плоть, и каждое движение напоминало о том, что произошло на диване. По бедрам текло что-то липкое, остывающее – смесь чужого семени, смазки и, возможно, крови. Это ощущение стекающей грязи было невыносимым. Егор чувствовал себя живым сосудом для отходов, выгребной ямой, которую забыли закрыть крышкой. Коридор Обители был пуст. Белые двери молчали. Лампы гудели с тем же равнодушным электрическим зудом, что и вчера. Стерильность этого места, которой так кичился Борис, теперь казалась изощренной насмешкой. Какая к черту чистота? Здесь всё, от паркета до потолка, было пропитано гнилью. Просто эту гниль прятали под слоями дорогой краски и запахом озона. Егор ввалился в свою палату. Навалился спиной на дверь, закрывая её весом тела. Щелк. Звук замка прозвучал не как тюремный лязг, а как благословение. Он был отзан. Изолирован. Никто не смотрел. Он не стал включать свет. Темнота была милосерднее. На ощупь, спотыкаясь о ножки стула, он добрался до ванной комнаты. Его вырвало сразу, как только колени коснулись холодного кафеля перед унитазом. Организм бунтовал. Желудок спазматически исторгал остатки дорогого вина, желчь, слюну. Егора выворачивало наизнанку, до хрипа, до черных мушек перед глазами, до слез, смешанных с соплями. Тело пыталось очиститься, выблевать из себя чужеродное вторжение, выскрести память клеток. Но грязь была не в желудке. Она въелась глубже, в самую структуру личности. Когда спазмы утихли, он пополз в душевую кабину. Воду включил на максимум. Не теплую. Ледяную. Горячая вода казалась сейчас чем-то грязным, напоминающим о жаре чужого тела. Ледяной поток ударил по плечам, по макушке, выбивая дыхание, прибивая к поддону. Егор сидел под ледяным душем, сжимая плечи так, будто пытался удержать разваливающийся корпус. Вода била по макушке, оглушая, сбивая дыхание. – Грязный... – выдохнул он, и зубы стучали так, будто отмеряли время до следующего приступа. – Грязный... Он схватил жесткую казенную мочалку. Начал тереть. Не умываться – стирать. Сдирать настойчиво, яростно, как будто под пальцами была не кожа, а рвущаяся упаковка. Бедра, живот, грудь – он проходил одно и то же место снова и снова, пока под водой не появилась розовая муть от сукровицы. Ему казалось, что чужие руки всё ещё лежат на нём. Что тяжесть тела не ушла, а просто отступила в глубину мышечной памяти. Душ не смывал ничего – только делал контуры воспоминаний резче. Он вспомнил слова Бориса, сказанные шепотом, в момент пика: "Ты – вещь". Тогда они обожгли. Сейчас – сорвали остатки сопротивления. Вещи не протестуют. Их ставят, двигают, используют. Стул не кричит, когда на него опускаются. Чашка не страдает, когда в нее наливают кипяток. Страдает только человек, у которого есть гордость, воля и чувство "Я". Если убить в себе человека, если стать просто "Оболочкой", то боли не будет. Будет просто функция. Егор провёл ладонью по груди – движение вышло механическим. Будто проверял: осталось ли там хоть что-то своё. Он выключил воду. Вылез из кабины, оставляя на полу мокрые следы. Вытираться не стал. Стянул с вешалки сухое полотенце, но не воспользовался им, а просто бросил на пол, чтобы не поскользнуться. Голый, дрожащий, покрытый красными полосами и синяками, он вышел в комнату. Забрался под одеяло с головой. Свернулся в тугой эмбриональный комок, колени к подбородку. Засунул кулак в рот, чтобы не завыть, и с силой укусил себя за костяшки пальцев. Физическая боль отрезвляла. Она заглушала ту, другую боль, которая рвала душу. Он лежал в темноте и слушал тишину. Сердце всё еще билось. Легкие вдыхали воздух. Он выжил. И это было самое ужасное. Потому что выживание означало, что это повторится. Завтра. Или послезавтра. Борис снова позовет. Снова нальет вина. И Оболочка снова пойдет. Потому что идти больше некуда. Потому что за стенами – смерть, а здесь – диван и Хозяин, который иногда гладит по голове, прежде чем сломать. – Я умер, – прошептал он в подушку. – Егора больше нет. И провалился в тяжелый, черный сон без сновидений.