Свинцовый груз

Время в Обители перестало быть линейным. Оно превратилось в замкнутый цикл: Рейд – Боль – Лазарет – Сон. И снова Рейд. Дни, недели, месяцы слились в одну сплошную серую полосу, размеченную вспышками агонии. Егор стоял перед зеркалом в душевой. Свет лампы, отражаясь от белого кафеля, безжалостно очерчивал каждый изгиб его обнаженного тела. Того тела, которое когда-то принадлежало студенту архитектурного, любившему плавать и загорать. Теперь в зеркале отражался незнакомец. Он был худым до прозрачности. Ребра выпирали, как прутья старой клетки, обтянутой пергаментом. Ключицы торчали острыми крыльями. Но страшно было не это. Страшна была "карта", нарисованная на коже. Егор поднял руку и коснулся левого бока. Там, от подмышки до бедра, тянулся уродливый, багрово-синий кровоподтек. След от удара "Трамплина", в который Борис толкнул его три дня назад, проверяя границы гравитационного поля. Кожа в этом месте была твердой, как дерево, и горячей. Ниже, на животе, цвели желто-зеленые пятна – следы пальцев Хозяина. Борис любил фиксировать его жестко, вдавливая в диван или стол, и эти синяки, похожие на лепестки гнилых цветов, обновлялись практически каждую ночь. На правом плече, там, где был химический ожог, теперь красовался струп – короста, трескающаяся при каждом движении, сочащаяся сукровицей. А на спине... Егор вывернул шею, пытаясь рассмотреть спину. Там, вдоль позвоночника, ветвился тонкий, бледно-розовы шрам, похожий на молнию – след от "Электры". Узор Лихтенберга. Пожизненное клеймо, полученное, когда он оступился на мокром бетоне, а Борис дернул его за трос на секунду позже, чем следовало. Егор смотрел на это месиво из шрамов, ссадин и гематом, и не чувствовал ужаса. Он чувствовал странное, отстраненное любопытство. Его тело стало летописью. Дневником, в который Борис записывал свои эксперименты. Здесь – глава о гравитации. Здесь – абзац о химии. А здесь, на внутренней стороне бедер, искусанных и покрытых синяками – хроника ночной похоти. Дверь душевой открылась. Егор не вздрогнул. Он перестал вздрагивать. Инстинкт самосохранения атрофировался за ненадобностью. Борис вошел в клубы пара. Он был одет в чистый медицинский костюм, в руках – лоток с инструментами. – Любуешься? – спросил он, окидывая взглядом истерзанную фигуру. – Считаю, – глухо ответил Егор. – И сколько насчитал? – Много. Места почти нет. Борис подошел ближе. Он поставил лоток на раковину и развернул Егора к свету, взяв за плечо. Пальцы привычно легли в старые вмятины на коже. – Места много, Сосуд. Кожа – удивительный материал. Она тянется, рвется, но потом срастается, становясь только прочнее. Рубцовая ткань крепче обычной. Я делаю тебя бронированным. Он достал из лотка пинцет и ватный тампон. – Повернись спиной. Нужно обработать срез. Вчера, во время "урока" с метанием болтов, осколок бетона, отлетевший от аномалии, рассек Егору лопатку. Глубоко, до мяса. Егор послушно повернулся, упершись руками в холодный край раковины. Он прогнулся в пояснице – рефлекс, выработанный ночами в кабинете. Поза покорности. Борис коснулся раны. Сначала сухой ватой, впитывая влагу. Потом – спиртом. Жжение было резким, как удар хлыста. Егор зашипел, мышцы спины судорожно сократились, перекатываясь под тонкой кожей. – Тише, – голос Бориса вибрировал у самого уха. – Не дергайся. Боль – это сигнал, что ты жив. Борис обрабатывал рану с садистской нежностью. Он не просто дезинфицировал – он исследовал глубину пореза, слегка раздвигая края пинцетом. Егор чувствовал холодный металл внутри своего тела. Это было интимнее секса. Это было проникновение в суть. – Красивый разрез, – пробормотал Борис, словно оценивая картину. – Чистый. Зона расписалась на тебе каллиграфическим почерком. Он наложил повязку, заклеив ее пластырем. Липкая лента легла поверх старых синяков. – Готово. Егор хотел выпрямиться, но тяжелая рука Бориса легла ему на затылок, прижимая лицом к зеркалу. Стекло запотело от дыхания Егора. – Посмотри на себя, – приказал Борис. – Что ты видишь? Егор смотрел в мутное отражение своих глаз. В них была пустота. Серая, выцветшая бездна. – Я вижу... мясо, – прошептал он. – Нет. – Борис провел свободной рукой по позвоночнику Егора, пересчитывая позвонки. – Ты видишь карту. Карту Пути. Каждый шрам – это шаг к Истине. Обычные люди гладкие, Егор. Гладкие и пустые. А ты – фактурный. Ты – история. Он резко отпустил затылок Егора и шлепнул его по ягодице. Звук шлепка эхом отразился от кафеля. – Одевайся. В лазарете новый пациент – "свободовец", пойманный на периметре. Будешь ассистировать. – Что делать? – спросил Егор, натягивая пижамные штаны на мокрое тело. – Держать, – улыбнулся Борис. – Он будет дергаться, когда мы начнем задавать вопросы. А ты будешь держать. И смотреть. Чтобы понять, как тебе повезло со мной. Егор замер с резинкой штанов в руках. – Я не хочу... смотреть, как кому-то больно. Борис подошел к двери, оглянулся. Его лицо было жестким. – Твое "хочу" осталось за Периметром. Ты – продолжение моей воли. Если я режу – ты держишь. Если я бью – ты смотришь. Привыкай, Свидетель. Твои руки тоже должны быть в крови. Не только твоей. Он вышел. Егор остался стоять, глядя на свое отражение. На новый пластырь на лопатке. На синяки. Он понял, что процесс ломки перешел на новый уровень. Раньше ломали его. Теперь Борис хотел, чтобы он помогал ломать других. Чтобы соучастие связало их крепче, чем любые цепи. И самое страшное было в том, что Егор пойдет. Он пойдет, будет держать кричащего пленника и, возможно, почувствует облегчение от того, что сегодня на столе лежит не он.