Свинцовый груз

Следующий день в Обители не наступил – он просочился сквозь стены грязной, серой взвесью. Если вчера мир тонул в молоке, то сегодня молоко скисло. Белизна потеряла яркость, приобрела оттенок стираного белья и стала плотной, осязаемой. Казалось, воздух в камере загустел до состояния желе, и дышать им приходилось с усилием, втягивая эту муть ноздрями. Егор проснулся от того, что его глаза склеились. Гной, смешанный с засохшими слезами, образовал на ресницах жесткую корку. Он потратил десять минут, отмачивая их слюной и водой из-под крана, скуля от унижения и боли. Когда веки наконец разлепились, чуда не произошло. Туман не рассеялся. Он стал гуще. Теперь предметы потеряли углы. Тумбочка перестала быть кубом – она превратилась в размытое, темное пятно, дрожащее в мареве. Кран в раковине, раньше сиявший хромом, стал просто тусклым бликом, похожим на рыбью чешую. Егор начал учить географию своей клетки заново. Пять шагов от койки до двери. Три – до стола. Он передвигался по комнате, выставив руки вперед, растопырив пальцы, как антенны насекомого. Он запоминал текстуры, заменяя ими визуальные образы. Холодный металл спинки кровати. Шершавая штукатурка стены. Скользкий, вечно влажный кафель в ванной. Каждое движение было риском. Утром он не рассчитал дистанцию и врезался бедром в угол стола. Удар был глухим, болезненным. Егор закусил губу, чтобы не вскрикнуть, и сполз на пол, потирая ушибленное место. Новый синяк. Еще одна отметина на карте его тела. Но страшнее боли было другое: он не увидел этот стол. Огромный дубовый предмет просто возник из ниоткуда, как айсберг в тумане. "Я не слепну, – шептал он мантру, сидя на полу и раскачиваясь. – Это просто отек. Жирная мазь застилает взор. Дядя Боря сказал Сумерки пройдет. Он никогда не врет". Он внушал себе ложь вдохновенно, отчаянно. Признать правду означало признать себя бракованным инструментом. А сломанные инструменты в Зоне не чинят Сумерки их выбрасывают в "Жарку". Самым страшным испытанием стали визиты Хозяина. Вечером замок щелкнул. Егор мгновенно принял "непринужденную" позу, сидя на краю кровати. Он повернул голову на звук открывающейся двери, стараясь сфокусировать пустой взгляд там, где, по его расчетам, должно было быть лицо вошедшего. Борис вошел, неся запах табака и улицы. – Ты почему сидишь в полумраке? – спросил он, щелкая выключателем. Вспышка света ударила по воспаленным нервам. Егор не зажмурился – он заставил себя держать глаза открытыми, хотя из них тут же покатились слезы. – Берегу, – ответил он быстро. – Свет еще режет. – Дай посмотрю. Борис подошел вплотную. Егор видел лишь огромное, расплывчатое пятно телесного цвета, нависающее над ним. Ни глаз, ни носа. Только контур. – Зрачки расширены, – констатировал Борис, светя фонариком. – Реакция вялая. Атропин еще действует? – Наверное... – пробормотал Егор. – Все плывет перед глазами. – Хм. Роговица мутная. Как запотевшее стекло. Борис провел пальцем по щеке Егора, стирая влажную дорожку. – Ты плакал? – Нет. Это от света. Текут сами. Борис хмыкнул, доставая что-то из кармана. Звук перекатывающихся таблеток в пластиковом блистере. – Витамины. Для сосудов. Выпей одну сейчас, вторую утром. Он положил блистер на тумбочку. – Бери. Это была проверка. Или случайность. Но для Егора это стало эшафотом. Он протянул руку к тумбочке. Медленно. Осторожно. В его поле зрения блистер был маленьким белым пятнышком на фоне белой эмали тумбочки. Контраста почти не было. Белое на белом. Егор вел рукой, сканируя пространство. Его пальцы дрожали. "Где она? Где эта чертова таблетка?" Он коснулся поверхности. Холодно. Гладко. Пусто. Он двинул рукой чуть правее. Ничего. Паника холодным потом проступила на спине. Борис смотрит. Борис видит, как его рука шарит в пустоте. – Ну? – голос Хозяина прозвучал с ноткой раздражения. – Она перед тобой. Ты что, уснул? Егор сделал отчаянное движение ладонью, расширяя радиус поиска. И – о чудо – мизинец задел ребристый край пластика. Он схватил блистер так резко, словно ловил муху. – Взял, – выдохнул он, сжимая упаковку в потном кулаке. – Просто... руки не слушаются. Слабость. – Слабость, – эхом повторил Борис. В его голосе прозвучало сомнение, но он не стал развивать тему. – Пей. И спи. Завтра нам нужно разобрать архив. Твои глаза понадобятся мне свежими. Борис вышел. Егор остался один, сжимая витамины. Он сполз с кровати на пол, прижался лбом к холодному металлу ножки. Его трясло. Он прошел по краю пропасти. Сегодня ему повезло. Он нащупал. Но туман сгущался. Лампа под потолком, еще вчера имевшая форму шара, теперь превратилась в бесформенную, пульсирующую медузу, распустившую длинные лучи света по всей комнате. Тьма наступала не с углов – она наступала из центра. Егор поднес блистер к глазам. В упор. Пять сантиметров от носа. Он не мог прочитать название. Буквы превратились в черных муравьев, раздавленных на фольге. – Я не вижу букв... – прошептал он в ужасе. – Я могу читать... Он лег в постель, не раздеваясь. Он боялся закрыть глаза, но еще больше боялся держать их открытыми. Потому что разница между "закрыто" и "открыто" стремительно исчезала. Оставалась только серая, зернистая муть.