Свинцовый груз

Лазарет встретил их не стерильной прохладой, а запахом карболки, от которого у Егора мгновенно запершило в горле. Борис действовал быстро и грубовато, как ветеринар, штопающий рабочую лошадь, которая еще может пригодиться в поле. Он усадил Егора на кушетку, запрокинул ему голову. – Не моргай, – приказал он, держа пипетку над глазом. Капля упала. Егор взвизгнул, дернувшись всем телом. Жидкость была не лекарством – она была жидким огнем. – Терпи! – рявкнул Борис, удерживая его голову. – Альбуцид жжется. Это нормально. Он выжигает заразу. Вторая капля – во второй глаз. Егор сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Слезы брызнули из-под закрытых век, горячие и обильные, смывая лекарство. – Все, – Борис отбросил пипетку в лоток. – Теперь лежи. Глаза не открывать минут десять. Пусть впитается. Егор лежал, дыша поверхностно, боясь пошевелиться. Жжение медленно отступало, сменяясь тупым, пульсирующим давлением в глазных яблоках. – Дядя Боря... – позвал он шепотом в темноту. – А туман... он когда пройдет? Борис ответил не сразу. Егор слышал, как тот моет руки, как звякают инструменты. – Отек спадет к утру, – голос прозвучал спокойно, даже равнодушно. – Ты получил химический ожог, Локатор. Это неприятно, но не смертельно. Ткани регенерируют. Ты молодой, заживет как на собаке. Егор успокоился. "Как на собаке". Это хорошо. Собаки живучие. – Иди к себе, – скомандовал Борис. – Света не включай. Глазам нужен покой. Путь до камеры Егор проделал на ощупь, держась рукой за шершавую стену коридора. Он мог бы открыть глаза, но боялся. Боялся, что откроет – и увидит то же самое "молоко". Или не увидит ничего. В камере он рухнул на кровать прямо в одежде, натянул одеяло до подбородка. Темнота была спасением. В темноте все равны – и зрячие, и слепые. Он проснулся посреди ночи от жажды. Горло пересохло, язык прилип к нёбу. Егор сел, нашаривая рукой стакан на тумбочке. Воды не было. Он выпил всё еще вечером. Придется идти к раковине. Он встал, пошатываясь. В камере было темно, но обычно из-под двери пробивался свет коридорной лампы. Егор открыл глаза. И замер. Света не было. Точнее, он был, но... неправильный. Узкая щель под дверью светилась не четкой желтой полосой. Она была размытым, дрожащим пятном. Словно кто-то накрыл источник света матовым стеклом или слоем промасленной бумаги. Егор поморгал. Потер глаза кулаками, хотя знал, что нельзя. Пятно не стало четче. Наоборот, вокруг него расплылись радужные ореолы – красные, зеленые, фиолетовые круги, плавающие в густой белесой дымке. – Что за... – прошептал он. Он подошел к двери вплотную. Наклонился. Попытался рассмотреть ворс ковра в щели. Ничего. Только серая муть. – Сплю еще, – успокоил он себя. – Глаза закисли. Гной. Надо промыть. Он на ощупь добрался до раковины. Открыл кран. Плеснул ледяной водой в лицо. Раз, другой, третий. Вода холодила кожу, бодрила, но когда он поднял голову и посмотрел в зеркало... Он не увидел себя. В зеркале отражалось лишь смутное, темное пятно на фоне светлого кафеля. Ни глаз, ни носа, ни рта. Просто силуэт без лица. Паника ударила под дых ледяным кулаком. – Нет... – выдохнул Егор. – Нет, нет, нет! Он включил свет в камере. Щелкнул выключателем. Вспышка боли пронзила голову. Лампа под потолком взорвалась в его глазах сверхновой звездой. Свет не освещал комнату – он заливал её сплошным, ослепительным "молоком". Белизна была везде. Плотная, густая, непроницаемая. Он видел свет, но не видел предметов. Тумбочка, кровать, стул – всё исчезло, растворилось в этом сияющем тумане. Егор сполз по стене на пол, закрывая лицо руками. – Отек... – шептал он, раскачиваясь. – Это просто отек. Борис сказал к утру... Сейчас ночь... Утром пройдет... Он сидел на полу, боясь открыть глаза, боясь пошевелиться. Ему казалось, что если он будет сидеть очень тихо, если он будет "хорошим мальчиком", то Зона смилостивится и заберет туман обратно. Но туман был не снаружи. Химический агент, проникший в микротрещину шлема, запустил процесс денатурации белка в хрусталиках. Они мутнели, как яичный белок в кипятке. Медленно, слой за слоем, прозрачная линза превращалась в бельмо.

***

Утром, когда замок щелкнул, Егор всё еще сидел на полу. Борис вошел, неся поднос с завтраком. – Ты чего в темноте сидишь? – спросил он бодро, щелкая выключателем. Егор зажмурился от боли. – Выключите! – вскрикнул он. – Ярко! – Глаза болят? – голос Бориса стал настороженным. – Не болят... – соврал Егор. Ему было стыдно признаться, что он калека. Если он скажет, что не видит, Борис может решить, что он бесполезен. А бесполезных здесь утилизируют. – Просто режет с непривычки. Борис подошел, поставил поднос. – Открой глаза. Дай посмотрю. Егор заставил себя разлепить веки. Перед ним стояло размытое пятно. Он не видел выражения лица Бориса, только общий контур. Борис молчал долго. Он смотрел в глаза Егора. Смотрел на то, как зрачки сузились от света, но радужка... Радужка была подернута легкой, едва заметной дымкой. Как будто на глаз накинули тончайшую вуаль. – Краснота спала, – наконец сказал Борис. В его голосе не было тревоги, только констатация факта. – Роговица чуть мутновата, но это нормально после ожога. Видишь меня? – Вижу, – быстро сказал Егор. Он смотрел чуть левее лица Бориса, ориентируясь на голос. – Сколько пальцев? Борис поднял руку. Егор увидел движение пятна. Тень метнулась. – Два? – наугад ляпнул он. – Три, – поправил Борис сухо. – Зрение упало. Спазм аккомодации. Тебе нужны очки. Или просто отдых. Он не заметил катастрофы. Или не хотел замечать. Для него Егор был инструментом, который немного сбоит, но еще работает. – Ешь, – приказал он. – Каша с маслом. Тебе нужны жиры для восстановления. – Спасибо... Борис вышел. Егор остался один со своей тарелкой. Он пошарил рукой по тумбочке, нашел ложку. Склонился над подносом так низко, что нос почти коснулся каши. Только так, в упор, он мог различить границы тарелки. Он ел, глотая слезы вместе с манкой. Мир сузился до расстояния в десять сантиметров. Дальше начиналось Великое Ничто. И он понимал с ледяной ясностью: оно не проходит. Оно становится гуще.