Свинцовый груз

Человек – животное дневное. Его мозг, эволюционно заточенный на обработку света, без визуального канала начинает пожирать сам себя, как змея, глотающая собственный хвост. Для Егора понятие времени распалось на радиоактивные изотопы. В его персональной черной дыре больше не существовало утра или вечера. Был только Ритм. Ритм Обители. Теперь, когда уроки закончились и Борис перестал приходить так часто, Егор остался наедине с Эфиром. Его слуховой нерв, компенсируя смерть зрительного, разросся, пустив метастазы во все отделы мозга. Он перестал быть человеком. Он стал мембраной. Егор сидел на полу, в центре комнаты, в позе лотоса. Он не мылся три дня. Пижама, некогда серая, стала черной от грязи и пота, на груди засохли корки каши, которую он ронял, когда ел руками (ложка стала слишком сложным, ненужным инструментом). Его волосы сальными сосульками свисали на лоб, закрывая белые, мертвые глаза, похожие на два вареных яйца. Он слушал. Стены говорили. Бетон, из которого был отлит бункер, не был монолитным. Он был пористым, живым организмом, страдающим от давления земли. Егор слышал, как микротрещины ползут внутри плит с сухим треском, похожим на ломающийся рафинад. Кррр... Тк... Он слышал воду в трубах за три стены отсюда. Он различал поток горячей воды (она гудела низко, басовито, как виолончель) и холодной (звонкий, тонкий свист под давлением). Он слышал крыс. Не тех, что скреблись за плинтусом, а других – тех, что бегали в его воспаленном сознании. Они шептали ему новости. – Борис идет... – шуршали они в вентиляции. – Борис сытый. От него пахнет мясом. А ты голодный. Но главным звуком был не этот бытовой шум. Главным был Зов. Тот самый свинцовый ящик в кабинете Настоятеля, за сотню метров коридоров и бронированных дверей, продолжал петь. Теперь, когда Егор ослеп, ничто не мешало ему слышать эту песню. Это был инфразвук. Вибрация самой реальности. Контейнер пульсировал, как гнойник, готовый прорваться. Уумммм... Уумммм... Егор раскачивался в такт этому гулу. Его тело стало метрономом. Вперед-назад. Вперед-назад. Изменения давления воздуха в коридоре он почувствовал задолго до звука шагов. Воздушная волна толкнула дверь. Егор не вздрогнул. Он знал, что дверь откроется, за три секунды до того, как ключ коснулся металла. Борис вошел в камеру. Увиденное заставило его на секунду замереть на пороге. В камере пахло зверинцем. Кислый, густой дух немытого тела, застарелой мочи (Егор иногда забывал, где находится унитаз, или ему было все равно) и безумия. Посреди комнаты сидело существо. Худое, бледное, с бельмами вместо глаз. Оно раскачивалось, бормоча что-то в такт невидимому ритму. – Локатор? – окликнул Борис. Голос прозвучал сухо, с ноткой брезгливости. Существо перестало качаться. Медленно, рывками, как сломанная кукла, повернуло голову. Мертвые, белые глаза уставились точно в лицо вошедшего, словно видели его насквозь через слои тьмы. – Ты громкий, – прошелестел Егор. Голос был сорванным, сиплым от долгого молчания. – У тебя сердце стучит. Тук-тук. Ты спешишь. – Куда мне спешить? – Борис шагнул внутрь, стараясь не касаться стен. – К выходу. Ты пахнешь дорогой. Егор втянул воздух носом, шумно, как пес. – Смазка для оружия. Оружейное масло "Глухарь". И брезент. Ты надел рюкзак. Борис напрягся. Он никому не говорил о планах. Решение созрело сегодня утром: Контейнер нужно нести к Заказчику. Здесь оставаться опасно, наемники рыщут рядом, а "инструмент" уже готов. Но этот слепой обрубок... он видел его намерения через запахи. Егор вдруг дернулся, упал на четвереньки и пополз к ногам Бориса. Он двигался быстро, паукообразно, безошибочно огибая ножку кровати, которую не мог видеть. Он уткнулся носом в ботинок Бориса, обхватил его ногу грязными руками. – Ты уходишь, – сказал он утвердительно. Это был не вопрос. Это был приговор. – Мне нужно идти, Локатор. Дела Монолита не ждут. – Возьми меня, – заскулил он, вцепившись в штанину. – Не оставляй в темноте. Я буду слушать дорогу. Я услышу "Трамплин" за километр. Я нужен тебе. Ты же сам сказал... я твои глаза. Борис смотрел на него сверху вниз долго, не торопясь, словно оценивал предмет перед списанием. Грязные, слипшиеся волосы. Дрожащие пальцы с обломанными ногтями. Пятна на пижаме, въевшиеся, как ржавчина. Да, сенсор был уникальным. Живым. Чутким. И бесполезным в текущей конфигурации. Егор едва держался на ногах. Истощение, спутанное мышление, начинающийся психоз. В переходе через Рыжий Лес он не просто замедлит группу – он станет источником риска. Его придётся вести под руку, кормить с паузами, следить, чтобы он не закричал в неподходящий момент, не сорвался, не побежал. Борис был фанатиком, но не был дураком. Инструмент, исчерпавший ресурс, не тянут дальше из жалости. Его оставляют. – Встань, – сказал он ровно и спокойно, без приказного нажима, и попытался разжать пальцы Егора, вцепившиеся в его штанину. Егор поднялся, не отпуская. Повис на нём всем телом, как ребёнок, не умеющий стоять сам. – Ты возьмёшь меня? – спросил он быстро, сбивчиво. – Дядя Боря? Борис положил руку ему на плечо. Медленно. Точно. Это было движение человека, который уже принял решение и теперь просто завершает процедуру. Он провёл ладонью по грязной, липкой шее – жест был почти ласковым и потому особенно унизительным. – Ты устал, Свидетель, – сказал он мягко. – Тебе нужно восстановиться. Дорога будет тяжёлой, и мы не можем идти прямо сейчас. – Я смогу, – заторопился Егор. – Я понесу рюкзак. Я тихо. Я не буду мешать. – Конечно, – кивнул Борис, не споря. – Всё это возможно. Потом. Он наклонился ближе. – А сейчас тебе нужно поесть. Слова были произнесены буднично, почти заботливо. – Я принесу тебе тушёнки. Настоящей. Армейской. И сгущёнку. Он сделал паузу, позволяя обещанию развернуться в сознании Егора. – Хочешь? – Сахар… – сглотнул слюну Егор. Инстинкт голода мгновенно перекрыл страх одиночества. Слово "сгущенка" сработало как триггер из прошлой жизни. – Хочу. – Жди, – сказал Борис. И убрал руку. Борис направился к двери. Егор стоял посреди комнаты, покачиваясь. Он слушал удаляющиеся шаги. Топ... Топ... И вдруг он услышал ложь. В ритме сердца Бориса, в его дыхании была фальшь. Сбой ритма. Аритмия предательства. – Ты не вернешься! – закричал Егор, срываясь с места. Он бросился на звук двери, выставив руки. Он не успел. Дверь захлопнулась с тяжелым, влажным лязгом. КЛАНГ. Звук был окончательным. Как падение гильотины. Следом – скрежет ключа. Один оборот. Второй. Третий. И тишина. Но не та, что была раньше. Не тишина ожидания. Это была тишина Склепа. Егор подбежал к двери, ударился о нее всем телом, сползая по металлу. Начал барабанить кулаками. – Борис! Не уходи! Не бросай меня! Я буду хорошим! Я не буду проситься на ручки! Открой! Здесь темно! Тишина за дверью была равнодушной. Он прижался ухом к холодной стали, перестав дышать. Он услышал удаляющиеся шаги. Топ... Топ... Топ... Они стихали. Уходили вверх, по лестнице. Прочь из подвала. Прочь из Обители. А потом, спустя вечность, он услышал другой звук. Далекий, глухой грохот гермоворот на выходе из бункера. БАМ. Внешний контур закрылся. Вибрация прошла по бетону, ударила Егора в пятки. Борис ушел. Оставив Егора запертым в бетонной коробке, без еды, без воды, в абсолютной темноте, наедине с голосами в голове. Егор сполз по двери на пол. Он не плакал. У него кончились слезы. Он открыл рот и издал звук. Тонкий, высокий, на одной ноте. – Ииииииии... Это был звук сломавшегося механизма. Он сидел во тьме, и тьма начала улыбаться ему. – Теперь мы одни, – зашептали стены. – Теперь ты наш.