Свинцовый груз

В кабине пахло праздником – тем жутким, первобытным праздником, когда племя делит добычу. Запах говяжьей тушенки, густой и жирный, перебил вонь керосина и немытого тела. Лёха ел не как человек. Он ел как варан, который заглотнул кусок мяса и теперь проталкивает его внутрь. Шиз не пользовался ложкой (хотя она торчала у него за голенищем). Он выгребал мясо из банки тремя пальцами, складывал их лодочкой и отправлял в рот, издавая влажные, чмокающие звуки. Жир тек по подбородку, капал на грязную куртку, но Лёха не замечал. Его глаза закатились от удовольствия, зрачки пульсировали. – Вкусно... – урчал он. – Мягкое... Не бегает... Мичура сидел напротив, неподвижный, как скала. Он не притронулся к галетам, лишь наблюдал. В его взгляде смешались брезгливость и глухая, застарелая тоска. Он видел перед собой не животное, а офицера, которого Зона прожевала и выплюнула, оставив только желудок и рефлексы. Вдруг подсумок на животе наемника дернулся. Запах мяса проник сквозь плотную ткань, разбудив хищника. Клапан расстегнулся изнутри. Из меховой темноты высунулась лысая, ушастая голова Жулика. Тушкан повел носом, его черные бусины-глаза мгновенно зафиксировали источник запаха – открытую банку в руках безумца. Зверек издал тонкий, требовательный визг. Лёха замер. Его лицо мгновенно изменилось. Блаженство исчезло. Черты заострились, верхняя губа поднялась, обнажив желтые, сточенные зубы. В его исковерканном мозгу переключился тумблер. Движение. Маленькое. Теплое. Еда. – Мясо! – выдохнул Шиз. Это было не удивление. Это была команда к атаке. Он бросил банку. Жесть покатилась по полу, расплескивая драгоценный бульон. Рука Лёхи – грязная, когтистая лапа – метнулась к животу Мичуры. Это было движение кобры. Быстрое, смазанное, смертоносное. Он хотел схватить тушкана, свернуть ему шею и сожрать. Прямо сейчас. С шерстью и костями. Но Мичура был быстрее. Он не стал хвататься за пистолет. Наёмник перехватил руку Лёхи в полете. Его широкая ладонь сомкнулась на запястье безумца, как гидравлический захват. Рывок! Лёха, потеряв равновесие, ткнулся носом в колени наемника. – Нельзя! – рявкнул Мичура. Голос ударил по ушам, как выстрел гаубицы. – Фу! Он ударил Лёху по тыльной стороне ладони. Коротко. Больно. Как бьют нашкодившего пса. – Свои! Лёха заскулил, пытаясь вырваться. Его глаза горели голодным безумием. Он смотрел на Жулика, который шипел, вздыбив шерсть на загривке, но не прятался, чувствуя защиту. – Мясо... – хныкал Лёха, царапая ногтями броню наемника. – Живое... Дай! – Это не мясо, – Мичура сдавил запястье Шиза так, что хрустнули суставы. – Это напарник. Напарников не едят. Жри тушенку, идиот. Он отшвырнул руку Лёхи. Шиз отлетел к стене, ударился плечом, обиженно шмыгнул носом. Он потер ушибленную руку, дуя на пальцы. В его взгляде плескалась детская обида. У него отобрали игрушку. – Жадина, – буркнул Шиз. – Большая Тушенка – жадина. Крысу зажал. – Ешь, пока не остыло, – Мичура кивнул на валяющуюся банку. – И не зли меня. А то я тоже кусаюсь. Лёха покосился на наемника, потом на Жулика. Понял расклад сил. Вожак стаи сказал "нет". Он подобрал банку, вылизал остатки жира с пола. Инцидент был исчерпан. Инстинкт голода победил инстинкт охотника. Мичура выждал паузу. Атмосфера в кабине немного разрядилась. Пора было переходить к делу. Он посмотрел на Контейнер, который стоял в углу, забытый и одинокий, накрытый салфеткой. – Хорошая коробка, – сказал наемник, как бы невзначай. – Тяжелая? Лёха перестал жевать. Он посмотрел на ящик. В его глазах мелькнула собственническая искра. – Тяжелый, – подтвердил он с набитым ртом. – Мой. Мы дружим. – Дружбу не купишь, – философски заметил Мичура. – Но ящик скучный, Лёха. Он молчит. Он холодный. А я могу дать тебе кое-что поинтереснее. Лёха напрягся. Он обнял Контейнер ногами, закрывая его собой. – Не дам. Он блестит. – А это? – Мичура медленно полез в рюкзак. Он достал Козырь. Жестяная банка. Синяя этикетка с белыми ромбами. Сгущенка. Настоящая. Рогачевская. Сладкая смерть. Глаза Лёхи расширились. Зрачки затопили радужку чернотой. Он перестал дышать. Для человека, живущего на подножном корме, сгущенка была не едой. Это был героин. Чистая, концентрированная радость в жести. Мичура достал нож. Кххх... Он пробил в крышке две дырки. Сладкий, молочный запах поплыл по кабине, заглушая вонь керосина. Из дырки медленно, лениво выдавилась белая, густая капля. Лёха сглотнул так громко, что кадык дернулся. – Сладкое... – прошептал он. – Дай... – Обмен, – твердо сказал Мичура. Он поставил банку на ящик из-под снарядов. Ровно посередине. – Банка – тебе. Ящик – мне. – Наоборот, – поправил Мичура. – Сгущенка твоя. А коробка – моя. Лёха перевел взгляд с банки на Контейнер. В его голове заскрипели ржавые весы. С одной стороны – Тяжелый. Друг. Он блестит. Он слушает. Но он холодный. И его нельзя съесть. С другой стороны – Сгущенка. Теплая. Сладкая. Она липнет к языку. Она делает внутри хорошо. Желудок победил безумие. Лёха разжал ноги. Он пнул Контейнер грязной пяткой. – Забирай, – бросил он пренебрежительно. – Он все равно скучный. Молчит. Надоел. Предательство совершилось мгновенно. Дружба была продана за сахар. Лёха метнулся к банке. Схватил её обеими руками, как святой грааль. Припал губами к пробитой дырке. Он сосал сгущенку с жадностью теленка, закатывая глаза, постанывая. По подбородку текли белые струйки. Мичура смотрел на это с тяжелым сердцем. Он получил то, что хотел. Контракт выполнен. Но вкус победы был горьким. Он встал. Подошел к Контейнеру. Поднял его. Пять килограммов свинца. Пять килограммов чужой смерти и безумия. – Тяжелый... – пробормотал он. – И правда. Он убрал ящик в свой рюкзак. Затянул ремни. – Бывай, лейтенант, – сказал он тихо, глядя на согбенную спину Шиза. Лёха не обернулся. Он был занят. Он был в раю. – Приходи еще, Тушенка! – крикнул он с набитым ртом. – Приноси крысу! Мичура вышел на площадку. Ветер ударил в лицо, выдувая запах сгущенки. Внизу лежала Зона. Темная, равнодушная. Наемник начал спуск. У него был груз. У него была цель. И у него было понимание, что в этом мире все продается. Даже Бог. Вопрос только в цене. Для кого-то это миллионы. Для кого-то – банка молока.