Свинцовый груз

След свинцового ящика, прочерченный в грязи, вел не в депо, а выше. Он петлял между ржавыми цистернами, переваливал через насыпь и упирался в подножие гигантского козлового крана. Эта стальная махина, застывшая над сортировочной станцией, напоминала скелет доисторического ящера, которого обглодало время. Мичура остановился у опоры. Он задрал голову. Там, на высоте двадцати метров, в кабине крановщика, горел слабый, неровный огонек. Свеча или керосинка. "Высоко забрался, – подумал наемник без раздражения, просто фиксируя тактическую сложность. – Значит, штурма не будет. На лестнице я как мишень в тире. Придется договариваться". Он повесил винтовку за спину. Здесь она бесполезна. В тесной кабине длинный ствол будет только мешать. На бедре висел "Glock 17" с тактическим фонарем – аргумент более весомый для ближнего боя. Мичура взялся за ледяную, скользкую перекладину лестницы. Металл застонал под его весом. Ржавчина осыпалась в глаза рыжим снегом. Он полез вверх. Медленно. Размеренно. Жулик в подсумке завозился, недовольно пискнув – он не любил высоту и качку. – Сиди тихо, – буркнул Мичура. – Пришли уже. Кабина крана представляла собой стеклянный скворечник, набитый мусором. Стекла давно выбиты, но проемы тщательно завешаны кусками брезента, полиэтиленом и старыми одеялами. Это было не просто убежище. Это был дом. Мичура поднялся на площадку перед дверью. Он не стал красться. Скрытность здесь была бы воспринята как агрессия. А ему нужно было войти как гостю. Тяжелому, опасному, но вежливому гостю. Он специально, с силой опустил тяжелый ботинок на рифленое железо площадки. БАМ. Звук прошел вибрацией по всей конструкции крана. За брезентовой занавеской мгновенно стихло. Бормотание, которое доносилось оттуда секунду назад, оборвалось. Мичура выждал паузу. Три удара сердца. Дать хозяину осознать, что смерть стоит у порога, но пока не стучится. Затем он отодвинул брезент стволом пистолета и шагнул внутрь. Внутри пахло как в норе барсука-токсикомана. Смесь запахов старой ветоши, гнилой еды, парафина и какого-то химического растворителя. Посреди тесной будки, на куче тряпья, сидел Лёха Шиз. Он выглядел как черт из табакерки. Взъерошенный, грязный до черноты, в нелепой шапке-ушанке с оторванным ухом. В одной руке он держал старый советский будильник, наполовину разобранный. В другой – свою страшную заточку. Рядом с ним, на почетном месте, накрытый кружевной салфеткой (откуда он ее взял?), стоял Контейнер. Лёха замер в позе прыжка. Его мышцы были натянуты, глаза бегали по фигуре вошедшего, вычисляя уязвимые точки. Он видел ствол пистолета. Видел черную броню. Видел лицо Мичуры – каменное, спокойное, знакомое. Напряжение в кабине сгустилось до состояния электрического разряда. Одно неверное движение – и Лёха прыгнет. И тогда кому-то придется умереть. Мичура медленно, демонстративно убрал палец со спускового крючка. Он поднял свободную руку ладонью вперед. Жест мира. – Здорово, Шиз, – пророкотал он. Его бас заполнил тесное пространство, вытесняя страх. – Живой еще? Глаза Лёхи моргнули. Раз, другой. Безумие в них сменилось узнаванием. Образ "Врага" в его голове трансформировался в образ "Соседа". Лёха расплылся в улыбке. Широкой, беззубой, детской улыбке маньяка. Он опустил заточку. – О! – воскликнул он радостно. – Тушенка пришла! Большая Тушенка! Мичура поморщился. Кличка, которую дал ему Шиз, была идиотской, но спорить с психом – себе дороже. – Пришла, – согласился наемник. – Опусти железку, Лёха. Порежешься. Лёха послушно воткнул заточку в деревянный пол рядом с собой. – А я тут... время чиню, – сообщил он доверительно, тряхнув разобранным будильником. Шестеренки посыпались на колени. – Оно тикает неправильно. Назад тикает. Хочу, чтобы вперед. Он перевел взгляд на Контейнер. Потом на Мичуру. Потом снова на ящик. В его глазах мелькнуло подозрение. Лёха сгреб Контейнер в охапку, прижимая грязный свинец к груди, как любимую куклу. – Моё! – зашипел он. – Не дам! Он сам пришел! Мы дружим! – Тихо, тихо, – Мичура спрятал пистолет в кобуру. Это был риск, но необходимый. – Никто не отбирает. Я просто зашел погреться. Можно? Лёха задумался. Его лоб сморщился гармошкой. Процесс мышления отражался на лице сложной пантомимой. Гость. Гостей надо кормить. Или убивать. Тушенка – хороший гость. Он не стреляет. Он пахнет сыром. – Грейся, – милостиво разрешил Шиз. – Только Тяжелого не трогай. Он кусается. – Тяжелого? – переспросил Мичура, кивнув на ящик. – Ну да. Он молчит и весит. Тяжелый. Логично же? Мичура хмыкнул. Логика безумца была железной. Он осмотрелся. В углу стоял ящик из-под снарядов, заменявший стол. Мичура подошел к нему, смахнул пыль перчаткой и сел. Кабина жалобно скрипнула. – Уютно у тебя, – соврал он. – Ага, – Лёха просиял. – Высоко. Вороны прилетают. Я им глаза даю. – Глаза? – Ну, от этих... – Лёха сделал неопределенный жест рукой в сторону окна, имея в виду, видимо, трупы сталкеров или мутантов. – Им нравятся глаза. Они мягкие. Мичура почувствовал, как к горлу подкатил комок, но сдержался. Он был профессионалом. Наемник полез в рюкзак. – Я не с пустыми руками, Лёха. Глаза Шиза загорелись алчным огнем. – Чё принес? Мичура достал банку тушенки. Настоящей, говяжьей, высшего сорта. Глянцевая жесть блеснула в свете свечи. Следом на ящик легла пачка галет. Королевский набор. Валюта, которая в Зоне стоила дороже золота. Лёха сглотнул. Громко, жадно. Он забыл про будильник. Забыл про Контейнер. Его организм, измученный голодом и радиацией, среагировал на еду как на наркотик. – Мясо... – прошептал он. – И сладкое... – Это тебе, – сказал Мичура спокойно. – Подарок. – За просто так? – подозрительно спросил Лёха, косясь на ящик. – За гостеприимство. И за то, что ты убрал мусор с дороги. Того бородатого. Лёха хихикнул. – А, Черепаха! Он смешной был. Булькал. Я его выключил. Он протянул руку к банке, но не взял. Он посмотрел на Мичуру с неожиданной, пугающей серьезностью. В этот момент в его глазах промелькнуло что-то осмысленное. Тень того лейтенанта Алексея, которым он был до Выжигателя. Вдруг Лёха выпрямился. Спина стала прямой. Он приложил руку к виску, отдавая честь. Грязная, рваная перчатка у грязной шапки. – Товарищ капитан! – гаркнул он голосом, в котором зазвенела сталь плаца. – Периметр чист! Потерь нет! Группа закрепилась на высоте! Ждем эвакуации! Мичура замер. Его лицо, обычно непроницаемое, дрогнуло. Он помнил лейтенанта. Молодого, веселого взводного, который прикрывал отход своих ребят под Янтарем три года назад. Они тогда попали под пси-волну. Вытащили только тело. Разум остался там. Это было эхо. Фантомная боль памяти. Мичура медленно кивнул. – Вольно, лейтенант, – сказал он тихо. – Отбой тревоги. Приступайте к приему пищи. Лёха моргнул. Наваждение спало так же внезапно, как и накатило. Он снова сгорбился, превратившись в юродивого. Схватил банку тушенки, вскрыл её ножом с варварской ловкостью, порезав палец, но не заметив этого. Он начал есть. Руками. Жадно запихивая куски мяса в рот, урча, пачкая лицо жиром. Мичура смотрел на это с тоской. Он знал, что сейчас начнется торг. Самый сложный торг в его жизни. Ему нужно было выменять Бога на еду.