Свинцовый груз

Вечер на базе "Свободы" наступал не с заходом солнца, а со сменой звукового ландшафта. Рев техники затихал, уступая место гитарным переборам, доносившимся из казарм, и ленивому перелаю собак на периметре. В их комнате (Егор уже начал называть её "нашей", хотя и боялся этой мысли) горела настольная лампа. Для слепого это означало лишь то, что воздух в правом углу стал чуть теплее и пах нагретым металлом плафона. Они сидели друг напротив друга. Каленик – на стуле, разбирая и смазывая пистолет. Егор – на краю кровати, поджав ноги. Между ними висела тишина, но теперь она была не ватной, как в бункере, и не звенящей от ужаса, как в первые часы. Это была тишина сосуществования. Егор слушал. Щелк... Шших... Звуки оружейной чистки успокаивали. Они были ритмичными, предсказуемыми. Но Егору чего-то не хватало. В его темноте существовал Образ. Но этот образ был соткан из запахов (табак, хлеб, оружейное масло) и ощущений (шершавая куртка, теплая ладонь). У этого образа не было Формы. Бориса он помнил пальцами: жесткая борода, квадратный подбородок, холодные очки. Борис был геометрически выверенным монументом. А кто такой его спаситель? Егор завозился на кровати, комкая простыню. – Мистер... – позвал он тихо. – М? – отозвался Каленик, не прерывая работы. – Чего тебе? Воды? – Нет. Егор замолчал, набираясь смелости. Сердце стукнуло в ребра. То, что он хотел сделать, было нарушением субординации. В прежней жизни за такое ломали пальцы. – Можно... – он сглотнул. – Можно я посмотрю? – На что? – удивился Каленик. – У нас тут не картинная галерея. Да и темновато тебе, брат, для экскурсий. – На тебя. – На меня? – Руками. Каленик отложил ветошь. Скрипнул стул – он повернулся. – Зачем? – Я не вижу, кто ты, – честно прошептал Егор. – Я слышу голос. Слышу шаги. Но я не знаю... какой ты. Мне страшно, когда я не знаю формы. Кэп помолчал. Он смотрел на слепого пацана, который сидел, вытянув шею, и его белые глаза, лишенные выражения, шарили по комнате в поисках ответа. – Ну, валяй, – вздохнул он. – Только без фокусов. В нос не тыкать. Егор сполз с кровати. Подошел. Он встал между разведенных колен Каленика. Это было близко. Опасно близко. Он чувствовал тепло, идущее от низа живота и бедер мужчины. Егор поднял руки. Его пальцы дрожали. Он боялся, что его оттолкнут. Что это ловушка. Но Каленик сидел неподвижно, как скала. – Давай, – тихо сказал он. – Не кусаюсь. Егор коснулся лица. Осторожно, подушечками пальцев, едва дыша. Первое ощущение – гладкость. У Бориса была борода – жесткая, колючая проволока. У Каленика лицо было выбритым, но не до скрипа, а с легкой, мягкой щетиной однодневной давности. Кожа была теплой, сухой, обветренной. Пальцы скользнули вверх. Подбородок. Не квадратный, как кирпич, а чуть заостренный, но волевой. Губы. Егор задержался на мгновение. Нижняя губа была пухлой, мягкой. Рот широкий. В уголках – складки. "Он часто улыбается, – понял Егор. – Или щурится". Выше. Нос. Длинный. Прямой. Тонкий. Кость под кожей была твердой, с высокой переносицей. Это был нос аристократа, странно неуместный на лице бойца. Щеки. Под пальцами ощущался жар. – Ты горячий... – прошептал Егор. – Ветрено было, – буркнул Кэп. – Обветрился. Глаза. Самое страшное. Егор боялся коснуться глаз, помня свою боль. – Закрой... – попросил он. Каленик послушно смежил веки. Ресницы щекотно мазнули по ладоням Егора. Егор ощупал глазницы. Глубокие. Над ними нависали веки – тяжелые, мягкие. Брови были тонкими, высоко поднятыми дугами. "Он не злой, – подумал слепой. – Злые люди хмурятся. У них брови сведены. А у этого – удивленные". Пальцы пошли к вискам. Волосы. Не причесанные средней длины густой волос, как у Бориса. И не лысина. Длинные, мягкие пряди. Егор нащупал резинку на затылке. Пучок. Из него выбивались тонкие волоски, которые щекотали шею. – Ты лохматый... – выдохнул Егор с неожиданным детским изумлением. – Парикмахер в запое, – усмехнулся Каленик. Вибрация его смеха передалась пальцам Егора. И, наконец, деталь. На левой щеке, ближе к подбородку, палец наткнулся на крошечный бугорок. Родинка. Егор погладил её большим пальцем. Запомнил место. Это была точка отсчета. Его личный маяк на карте этого лица. Он убрал руки. Теперь он видел. В его голове, в черной пустоте, возник светящийся контур. Удлиненное лицо. Тонкий нос. Смешной пучок. Теплая кожа. Это был не памятник. Это был живой человек. И этот человек был... красивым. Не той холодной, пугающей красотой Идола, а человеческой, неправильной красотой. – Ну как? – спросил Каленик, открывая глаза. – Страшный? – Нет... – Егор покачал головой. – Ты... мягкий. И теплый. — Скажешь тоже, "мягкий", – фыркнул Кэп, но в его голосе не было злости. – Я кремень. Егор вдруг сделал шаг вперед и уткнулся лбом в плечо Каленика. – Спасибо, – прошептал он в куртку. – За что? За то, что дал себя полапать? – За то, что ты настоящий. Каленик положил руку ему на затылок. Тяжелая ладонь накрыла шею, защищая, согревая. – Я настоящий, пацан. И я здесь. Знаешь, я тебе гитару покажу. У нас есть одна, с нейлоновыми струнами. Тебе понравится звук. Егор отошел к кровати. Он ложился в темноту, но теперь в этой темноте висел портрет. Портрет человека с длинным носом и родинкой на щеке. И этот портрет улыбался. Мир обрел Лицо.