Свинцовый груз

Дверь не открылась – она отворилась. В этом движении не было резкости удара ногой, свойственной штурмовым группам. Массивная створка подалась внутрь плавно, с тяжелой, маслянистой неотвратимостью могильной плиты. Воздух в палате мгновенно уплотнился, словно кто-то сжал его в кулаке. Егор, сидевший на кровати с гитарой, прижатой к груди, разжал пальцы. Инструмент выскользнул и глухо ударился декой о матрас, отозвавшись жалобным, фальшивым аккордом – коротким, как судорога. Егор не услышал его. Его накрыло целиком. Это был не запах пороха и не холод, принесённый с улицы. Это был Звук. Тот самый. Он не входил через уши – он рождался сразу внутри, в глубине черепа, там, где раньше была мысль. Низкий, утробный, вязкий, он катился по костям, заставляя их вибрировать, как струны. Вибрация свинца. Медленная песня чёрного камня, лишённая мелодии и конца. Уумммм... Уумммм... Егор узнал его мгновенно, телом, раньше, чем память успела испугаться. Этот звук был саундтреком его пыток в кабинете Бориса. Звуком, под который у него шла носом кровь. Звуком, который выжег ему разум. Оно вернулось. Оно нашло его. На пороге выросла фигура. Она заполнила собой весь дверной проем, заслонив свет коридорной лампы. Мичура. Наемник выглядел как обломок черной скалы. Его матовый комбинезон был покрыт сеткой мелких капель дождя. Разгрузочный жилет сидел как влитая кожа. Но Егор "видел" не человека. Его воспаленные, сверхчувствительные уши сфокусировались на том, что висело у гиганта за спиной. Рюкзак. Там, внутри, за слоями кордуры и кевлара, лежало Нечто. Тяжелое. Холодное. Пульсирующее. Оно орало. Для Егора этот крик был громче сирены воздушной тревоги. – Нет... – просипел Егор, вжимаясь спиной в стену так сильно, что штукатурка захрустела под лопатками. – Убери... Убери это... Оно здесь... Он закрыл уши руками, но это не помогало. Гул шел сквозь кости. – Оно видит меня! – взвизгнул он, сползая по стене на пол, под кровать. – Закройте в сейф! Борис, закрой его в сейфе! Каленик, стоявший у окна, медленно развернулся. Его поза изменилась мгновенно. Исчезла расслабленная сутулость. Спина выпрямилась. Он шагнул вперед, перекрывая собой линию между Егором и вошедшим. На его лице заиграла кривая, дерзкая усмешка, но глаза остались ледяными. – О, какие люди, – протянул Кэп. Его голос сочился ядом. – Мрачный Жнец почтил нас визитом. Неужели в Зоне кончились контракты, и ты решил записаться в санитары? Мичура не улыбнулся. Он переступил порог, и половицы застонали под весом его экипировки – и того свинцового груза, который тянул его плечи назад. – Топливо, – произнес наемник. Его бас был таким низким, что в серванте звякнули склянки. – И патроны. Лукаш сказал, у тебя резерв. Он сделал шаг вперед. Давление на мозг Егора усилилось. Ему казалось, что комната наполняется ртутью. – Уйди!!! – заорал слепой из-под кровати. – Оно жжет! Оно фонит! Унеси ящик! Мичура замер. Он скосил глаза вниз, туда, где в темноте под койкой билось в истерике какое-то существо. В подсумке на животе наемника завозился тушкан. Зверек зашипел, чувствуя чужой страх. Но Егор даже не обратил внимания на зверя. Крыса – это ерунда. Крыса теплая. А то, что за спиной у этого человека – это Бездна. – Чует, – констатировал Мичура с неожиданным интересом. – Груз чует. – Что у тебя там? – Каленик положил руку на кобуру. Он видел, что с Егором творится что-то страшное. Парень не просто боялся чужака – он бился в конвульсиях, как при эпилепсии. – Радиоактивное дерьмо притащил? Ты мне парня облучаешь! – Контейнер экранирован, – спокойно ответил наемник. – Свинец. Пять миллиметров. Фон в норме. Это у твоего щенка нервы ни к черту. Мичура перевел взгляд на Каленика. – Твой? – кивнул он на скорчившееся тело. – Мой, – отрезал Кэп. – И ему плохо от твоего присутствия. Вали отсюда, Мичура. Топливо на складе. А здесь – карантин. Егор высунул голову из-под кровати. Его белые глаза, полные ужаса, смотрели точно на рюкзак наемника. – Оно поет... – прошептал он, и из носа у него потекла темная струйка крови – сосуды снова не выдержали резонанса. – Оно зовет братьев... Не открывай... Не давай ему глаз... Мичура нахмурился. Он поправил лямку рюкзака, словно груз вдруг стал тяжелее. Слова безумца странным образом совпали с тем, что бормотал Лёха Шиз. – Я детей не ем, – буркнул наемник, разворачиваясь к выходу. Ему стало неуютно. – Только тушенку. Зайдешь ко мне в казарму, Кэп. Обсудим цену за солярку. Он вышел. Тяжелые шаги удалились по коридору. Вместе с ним ушел и Гул. Давление спало, словно с груди сняли бетонную плиту. Егор лежал на полу, размазывая кровь по лицу. Парень дрожал мелкой дрожью. – Ушел... – выдохнул он. – Унес Идола... Каленик бросился к нему, поднял, прижал к себе. – Всё, всё. Ушел. Это просто наемник. Просто тяжелый мужик. – Нет... – прошептал Егор, вцепляясь в куртку Кэпа. – Это не мужик. Это носильщик. Он несет Смерть в коробке. Каленик гладил его по голове, чувствуя, как мокрая от пота тельняшка липнет к спине парня. Он не понимал про коробку. Но одно было ясно: этот наемник принес с собой тень того ада, из которого вылез Егор. И эту тень нужно было держать подальше. Тишина возвращалась в палату медленно, словно вода, заполняющая шлюз. Давление на череп ослабло, но не исчезло бесследно. Оно затаилось на периферии сознания, как зубная боль, которая прошла от таблетки, но вернется, как только закончится действие лекарства. "Свободовец" протянул руку и коснулся лица парня. Пальцы ощутили влагу. – Опять кровь, – констатировал Каленик с досадой. – Слабые у тебя сосуды, Егор. Чуть понервничал – и потекло. Он достал из кармана чистый платок. Прижал его к носу слепого. – Держи. Голову не запрокидывай. Дыши ртом. Егор послушно прижал ткань к лицу. Платок пах табаком Кэпа, и этот запах сейчас был лучшим антидотом от запаха "смерти и шерсти", который принес чужак. – Он вернется, – Егор мотнул головой, размазывая кровь по щеке. – Тот, кто в ящике... он запомнил меня. Он знает, где я. Кэп не стал спорить. Он видел, в каком состоянии парень. Спорить с безумием бесполезно – его можно только успокоить. "Свободовец" подхватил Егора под локоть. – Вставай. На полу сквозняк. Егор поднялся, опираясь на руку защитника. Ноги были ватными, колени подгибались. Каленик практически донес его до кровати, усадил, поправил сбившуюся подушку. – Ложись. Тебе надо успокоиться. Егор лег, но не расслабился. Он лежал натянутый, как струна, повернув голову к двери. Его слепые глаза все еще пытались пробить тьму, высматривая угрозу. – Каленик... – Я тут. – Закрой дверь. На замок. И стул подставь. – Замок закрыт, Егор. А стул... зачем? – Чтобы Оно не вошло. Оно умеет проходить сквозь стены, но железо его держит. Каленик вздохнул. Он подошел к двери. Громко, демонстративно щелкнул замком. Потом взял стул и с грохотом приставил его спинкой к ручке двери. – Слышал? – спросил мужчина. – Баррикада. Теперь даже танк не въедет. – Спасибо... – выдохнул Егор. Плечи его наконец опустились. Кэп вернулся к кровати. Он поднял с пола гитару, которую Егор уронил в панике. Осмотрел её. – Цела, – сказал офицер. – Крепкая старушка. Повезло. Он сел на край постели, рядом с ногами Егора. В комнате повисла пауза. Каленик смотрел на своего подопечного. На его бледное лицо с кровавыми разводами, на белые бельма, на руки, которые комкали одеяло. Внутри Кэпа боролись два чувства. Жалость к этому искалеченному ребенку и холодное, профессиональное беспокойство. Егор не просто испугался наемника. Он среагировал на груз наёмника. Среагировал так, как счетчик Гейгера реагирует на открытый источник излучения. "Контейнер, – подумал Каленик. – Мичура тащит какую-то дрянь. И пацан это чувствует. Он действительно локатор". – Егор, – позвал он негромко. – А? – Ты сказал, что ящик "поет". Что ты слышал? Егор вздрогнул. – Гул... – прошептал он. – Низкий. Как будто земля трескается. И холод. От него идет холод, который жжет мозг. – Ты раньше слышал такое? – Да... Там. У Бориса. У него был такой же. Идол. Я чистил его... И кровь шла. Всегда шла кровь. Каленик нахмурился. Пазл складывался. Борис, фанатики, контейнеры, эксперименты над людьми. Он протянул руку и накрыл ладонь Егора своей. – Забудь, – сказал он твердо. – Бориса здесь нет. И ящика здесь нет. Мичура унесет его далеко. К ученым или за Кордон. Ты его больше не услышишь. – Обещаешь? – голос Егора был детским, ломким. – Слово офицера. Кэп сжал руку парня. – А теперь – спать. У нас был трудный день. Ты наелся, напугался, набегался. Лимит эмоций исчерпан. – А ты? – Я посижу. Покараулю баррикаду. – Сыграй... – попросил Егор. – Сыграй еще. Чтобы перебить Гул. Каленик взял гитару. Он не стал играть мелодию. Его пальцы просто начали перебирать струны. Монотонно. Тихо. Брррынь... Брррынь... Звук был мягким, домашним. Он заполнял комнату, вытесняя остатки страха. Егор лежал, слушая этот перебор. Парень представлял себе пальцы Каленика на грифе. Представлял его лицо – спокойное, с длинным носом и смешным пучком. Постепенно дыхание Егора выровнялось. Кровь перестала течь. Темнота перед глазами перестала пульсировать и снова стала просто темнотой – мягкой и безопасной, пока рядом был этот человек. Через десять минут он уснул. Каленик отложил гитару. Он сидел в полумраке, слушая дождь за окном и сопение слепого найденыша. Ему было тревожно. Мичура принес на базу не просто груз. Он принес тень прошлого Егора. И Кэп понимал: тени имеют свойство возвращаться, когда гаснет свет. Но пока свет горел. И стул подпирал дверь.