Свинцовый груз

Медицинский отсек бункера был царством хрома и холода. Вентиляция здесь работала с утроенной мощностью, вытягивая любые запахи, оставляя лишь дистиллированную пустоту, от которой першило в горле. Сергей сидел на высокой кушетке, сгорбившись, уперев здоровый кулак в колено. Он был раздет по пояс. Его торс – широкая, мощная плита, перевитая жгутами мышц – казался здесь чужеродным объектом. Под безжалостным светом операционной лампы его кожа выглядела особенно фактурной. Она была густо усыпана веснушками – тысячами мелких, рыжих точек, словно брызги ржавчины покрыли старую броню. Эти веснушки сливались в сплошные пятна на плечах и терялись в жесткой, красновато-рыжей поросли на груди. Короткий, выстриженный под армейский "ежик" затылок отливал медью. Лицо Сергея было картой выживания. Левую половину пересекал жуткий, рваный шрам – память о когтях стаи псевдособак в первые дни в Зоне. Веко было запаяно намертво, скрывая пустую глазницу, и этот вечный "подмигивающий" оскал делал его выражение лица постоянно угрожающим. Левое плечо горело. Кислота "Жгучего пуха" – хитрая, вязкая дрянь – проела кожу и добралась до мышечных волокон. Рана выглядела скверно: края почернели и свернулись, в центре пузырилась сукровица, смешиваясь с рыжими волосками на руке. Дверь шлюза пшикнула. Вошел Бекетов. Он сменил уличный скафандр на свой неизменный белый халат, но теперь поверх него был надет фартук из плотной прорезиненной ткани. Лицо скрывала медицинская маска, но она не могла спрятать усталость. Над краем ткани, на бледных щеках, темнела щетина – та самая "интеллигентская" небритость, с которой Андрей боролся каждое утро, но которая к вечеру неизменно пробивалась черной тенью. Его густые черные волосы, обычно распущенные, сейчас были строго зачесаны назад и убраны за уши, открывая высокий лоб. Но одна непокорная, смоляная прядь уже выбилась и упала на очки. Он не поздоровался. Его взгляд – темный, внимательный – скользнул по рыжему "ежику" Сергея, по россыпи веснушек на плечах и остановился на ране. – Некроз тканей второй степени, – констатировал он, подходя к столику с инструментами. Голос из-под маски звучал глухо. – Вы вовремя ввели блокатор, иначе потеряли бы руку. – Спасибо за диагноз, – прорычал Сергей, и шрам на его глазу дернулся, искажая лицо. – Шей давай. Или что ты там будешь делать. – Шить рано. Сначала некрэктомия. Нужно удалить мертвые ткани. Андрей взял скальпель. Блеск лезвия отразился в стеклах его очков. Он подошел к Сергею. Встал между его разведенных ног. Слишком близко. Сергей почувствовал запах ученого – тот самый, раздражающий аромат мяты, дорогого мыла и табака от волос. Этот запах вторгался в личное пространство, нарушал границы. Бекетов раздраженным движением заправил упавшую черную прядь за ухо, оставив на виске след от талька перчатки. – Сидите смирно, капитан. Анестезия местная, но будет неприятно. Вы же терпеливый? – Режь, – выдохнул Сергей, отворачиваясь к стене своей здоровой, правой стороной лица. Первое касание было ледяным. Бекетов протер кожу вокруг раны спиртом, стирая грязь и веснушки. Его пальцы в перчатках двигались быстро, точно, без лишней суеты. Но в этих прикосновениях не было ни грамма сочувствия. Так реставратор счищает плесень с картины. Затем – укол. Игла вошла глубоко. Сергей лишь сжал челюсти, играя желваками. – Заморозка подействует через минуту, – сообщил Андрей, глядя на наручные часы. Они ждали молча. Тишина давила. Слышно было только гудение ламп и тяжелое дыхание военного. Сергей скосил свой единственный глаз. Он видел профиль Бекетова. Черные волосы падали на воротник халата, создавая резкий контраст с белизной ткани. Ученый выглядел как падший монах, занятый грязной работой. Эта отстраненность бесила Сергея больше, чем боль. Ему хотелось, чтобы этот лощеный брюнет хоть раз вспотел. Чтобы у него дрогнула рука. Чтобы он проявил эмоцию. – Приступаю, – сказал Андрей. Скальпель коснулся плоти. Сергей почувствовал не боль, а странное, тянущее ощущение, будто из него вытягивают жилу. Слышался влажный звук рассекаемой ткани. Хррруп... Андрей работал виртуозно. Он срезал черные лоскуты кожи, вычищал карманы с кислотой. Кровь текла по веснушчатому плечу Сергея, капала на пол, но Бекетов ловко подхватывал её тампонами. В какой-то момент Сергей случайно дернулся – лезвие задело живой нерв. Рыжие волоски на его груди встали дыбом. Мышцы каменем вздулись. Он зашипел сквозь стиснутые зубы. Андрей замер. Он поднял глаза. Впервые за процедуру он посмотрел Сергею в лицо. Прямо в уродливый шрам, стягивающий левую глазницу. – Больно? – спросил он. – Щекотно, блять, – огрызнулся Сергей, и его лицо пошло красными пятнами, скрывая веснушки под приливом крови. – Продолжай. В темных глазах Андрея мелькнула искра. Холодное любопытство. Он положил свободную руку (в окровавленной перчатке) на здоровую часть груди Сергея. Прямо на солнечное сплетение, туда, где кожа была особенно светлой и уязвимой. – У вас тахикардия, – заметил он тихо. – Сердце бьется как у загнанной лошади. Боитесь скальпеля, капитан? Этот жест был возмутительным. Рука ученого лежала на горячей, потной, веснушчатой коже солдата. Бекетов не убирал её. Он чувствовал ритм. Его черные волосы качнулись, когда он наклонился ближе, словно прислушиваясь. – Убери лапу, – прошептал Сергей. В его голосе зазвенела угроза. Единственный глаз сузился в щель. – Доделал – вали. Андрей медленно убрал руку. На груди Сергея остался влажный, красноватый отпечаток пальцев. Клеймо. – Я почти закончил. Осталось наложить повязку с регенерирующим гелем. Он вернулся к работе. Накладывал бинт, затягивая узлы туго, профессионально. – Шрам останется, – сказал он напоследок, стягивая перчатки с тонких, музыкальных пальцев. – Грубый рубец. Впрочем, полагаю, ваша эстетика от этого не пострадает. Ваше лицо и так... красноречиво. Сергей спрыгнул с кушетки. Он накинул китель на одно плечо, морщась от прострела боли. – Шрамы мужчину украшают, Николаич. Это тебе не маникюр испортить. Он подошел к выходу, но у двери остановился. Обернулся. Бекетов стоял у раковины, отмывая инструменты от крови Сергея. Вода в раковине была розовой. – Знаешь, что самое смешное? – спросил Сергей. – Удивите меня. – Ты меня лечишь, чтобы я мог завтра снова пойти в это дерьмо и принести тебе очередной цветок. Я для тебя не пациент. Я – курьерская служба. – Вы – ресурс, – поправил Андрей, не оборачиваясь. Он вытирал руки бумажным полотенцем. – Ценный, дорогостоящий, но возобновляемый ресурс. Берегите себя, капитан. Замена командира отряда – это бюрократический ад. Я не люблю писать отчеты о потерях. Сергей вышел, хлопнув дверью так, что задрожали стены. Он шел по коридору, и его плечо горело. Но еще сильнее горело то место на груди, где лежала рука ученого. Это прикосновение было холодным, но след от него пекло, как ожог. Ненависть крепла. Она становилась плотной, осязаемой мышцей, связывающей их двоих.