Свинцовый груз

Рейд в сектор "Янтарь-4" напоминал прогулку по дну высохшего моря, заполненного ядовитым туманом. Видимость – десять метров. Дальше мир растворялся в молочной взвеси, пахнущей серой и разложившейся органикой. Сергей шел первым. Его тяжелый армейский "Берилл" был покрыт слоем влаги, дыхательный аппарат ритмично сипел: Хррр-пшшш... Он ненавидел эти выходы. "Ботанические прогулки", как называли их бойцы. Никакой стрельбы, никакого адреналина. Только медленное, изматывающее ползание на брюхе среди аномалий ради того, чтобы срезать очередной куст радиоактивной колючки. За спиной, в кольце охраны из двух бойцов, шел Андрей Николаевич. Ученый был упакован в оранжевый "ССП-99" – герметичный научный скафандр с замкнутой системой дыхания. Он выглядел в нем нелепо, как огромная яркая гусеница. Но двигался Бекетов с пугающей целеустремленностью. Он смотрел не под ноги, а на экран детектора, который держал перед собой, как икону. – Стоп, – голос Андрея в гарнитуре прозвучал сухо, без помех. – Азимут 220. Десять метров. Сергей поднял кулак, останавливая группу. – Там "Жгучий пух", Николаич, – буркнул он в микрофон. – Целая плантация. Фонят, как черти. – Я знаю, что там пух, капитан. Именно там растет Helianthus anomalis. Подсолнух искаженный. Мне нужен образец. С корнем. Сергей посмотрел на азимут 220. С ветвей мертвых деревьев свисали длинные, белесые пряди, похожие на паутину или старую вату. Они покачивались, хотя ветра не было. "Жгучий пух". Кислотная аномалия. Стоит задеть одну нить – и облако концентрированной кислоты вырвется наружу, разъедая металл, кевлар и мясо за секунды. А в центре этой смертельной завесы, в гнилом пне, действительно торчал цветок. Черный, уродливый, с пульсирующей сердцевиной. – Туда не пролезть, – отрезал Сергей. – Риск неоправдан. Найдем другой куст. – Другого нет, – голос Бекетова стал ледяным. – Период цветения – два часа. Либо сейчас, либо через год. Капитан, я напоминаю: ваша задача – обеспечение научного процесса. Обеспечивайте. Сергей скрипнул зубами так, что желваки уперлись в шлем. "Обеспечивайте". Легко сказать, сидя в герметичном коконе. Но спорить было бесполезно. Бекетов напишет рапорт. Лишит премии отряд. И будет смотреть своим стеклянным взглядом, как на дезертиров. – Страхуйте, – бросил Сергей бойцам. – Если дернусь – тяните трос. Он отстегнул карабин страховочного фала, передал конец напарнику. Выдохнул. И шагнул в зону поражения. Он двигался медленно, неестественно выгибаясь, чтобы не задеть свисающие пряди. Пух реагировал на тепло. Нити начинали шевелиться, тянуться к нему, как щупальца актинии. Сергей чувствовал, как пот заливает глаза. Сердце билось в горле. Вот он. Цветок. Он достал контейнер и специальный нож-лопатку. Нужно действовать хирургически точно. Он начал подкапывать корень. Грунт был твердым, каменистым. Дзынь. Лопатка соскочила. Сергей дернулся, пытаясь удержать равновесие. Его плечо, защищенное наплечником бронекостюма, на долю миллиметра коснулось белой пряди. Реакция была мгновенной. ПШШШШ! Пух взорвался облаком белесой пыли. Кислота. Она ударила в плечо, прожгла ткань комбеза, проела кевлар и добралась до кожи. Боль была такой, словно в дельтовидную мышцу вогнали раскаленный гвоздь. – Сука! – заорал Сергей, падая на колени, но прижимая контейнер с цветком к груди. – Тяни! Рывок троса проволок его по земле, выдирая из зоны смерти. Он проехался спиной по гравию, сбивая дыхание. Бойцы подхватили его, потащили назад, на безопасный бетон. Сергей лежал, хватая ртом воздух. Плечо горело огнем. Кислота продолжала жрать плоть под броней. – Медика! – крикнул Вася. – Вколи промедол! К ним подошел Бекетов. Он не бежал. Он шел размеренно, сверяясь с приборами. Учёный остановился над Сергеем. Оранжевый купол шлема наклонился. Сергей поднял на него глаза, полные боли и ярости. Он протянул здоровой рукой свинцовый контейнер. – На... – прохрипел он. – Подавись своим цветочком. Бекетов взял контейнер. Осторожно, двумя руками. Он не посмотрел на прожженную дыру в броне Сергея, из которой шел едкий дымок. Не спросил "как ты?". Он открыл крышку контейнера. Внимательно осмотрел черный, увядший корень. – Вы повредили корневую систему, – произнес он разочарованно. Голос звучал так, словно ему принесли остывший кофе. – Капиллярные отростки оборваны. Это снижает ценность образца на сорок процентов. Аккуратнее надо было, капитан. Сергей замер. Боль в плече вдруг стала далекой, неважной. На первое место вышло другое чувство. Желание убить. Он смотрел на этого человека, запакованного в оранжевый пластик, и видел абсолютную, стерильную пустоту вместо души. – Я... – прошептал Сергей, пытаясь встать, но ноги не держали. – Я тебе сейчас голову оторву... Аккуратно... – У вас болевой шок, – равнодушно констатировал Андрей, закрывая контейнер. – Вколите ему антидот и блокиратор. И выдвигаемся. Образец вянет. Он развернулся и пошел к вездеходу. Ни разу не оглянувшись. Сергей смотрел ему в спину. В этот момент он понял: между ними не просто стена. Между ними пропасть. Андрей Николаевич Бекетов был не человеком. Он был функцией. Калькулятором, который считает научную пользу и списывает людей в расходную графу. И Сергей ненавидел его за это. Но еще больше он ненавидел себя за то, что даже сейчас, корчась от боли, он смотрел на эту прямую, гордую спину и не мог оторвать взгляд.