Свинцовый груз

Праздник в бункере на Янтаре выглядел как поминки, которые пытаются выдать за свадьбу. Поводом послужил день рождения профессора Сахарова – или, может быть, успешное завершение этапа "Грави-концентрат". Никто толком не знал, да и не важно было. Важен был факт: режим секретности ослаблен, спирт списан на протирку оптики, а гермодвери столовой заблокированы в открытом положении. Помещение преобразилось. Белые столы сдвинули в один длинный ряд, накрыв их не стерильными салфетками, а газетами и крафтовой бумагой. На этом импровизированном дастархане громоздилась закуска: банки с солеными огурцами (из личных запасов прапорщика), нарезанное толстыми ломтями сало, вскрытые консервы с тушенкой и горы черного хлеба. В центре стола, как хрустальный идол, возвышалась пятилитровая канистра с надписью "C2H5OH. Медицинский. 96%". Сергей сидел во главе "военной" половины стола. Он был уже без брони, в расстегнутом кителе, под которым виднелась простая майка-алкоголичка. Рыжие волосы на груди, густо усыпанные веснушками, блестели от пота – в помещении было жарко и накурено. В его руке был граненый стакан, наполненный прозрачной жидкостью наполовину. – Ну, – пророкотал он, поднимая тару. – Будем. За то, что не фоним. Бойцы – Вася, Петр и двое новичков – гаркнули нестройное "Ура" и опрокинули в себя огненную воду. Сергей выпил залпом. Спирт обжег глотку, упал в желудок раскаленным шаром. Он с шумом выдохнул, занюхал рукавом и подцепил вилкой огурец. Хруст. Вкус соли и укропа немного сбил градус. Мир вокруг стал чуть мягче. Острые углы столов сгладились. Гул в голове, оставшийся после рейда, затих. Но расслабиться до конца не получалось. Потому что на другом конце стола, как айсберг в теплом море, сидела "Наука". Лаборанты, младшие сотрудники и, конечно, Он. Андрей Николаевич Бекетов. Он не пил, лишь сидел, откинувшись на спинку неудобного стула, закинув ногу на ногу. На нем были накрахмаленный белый халат и безупречно выглаженная черная рубашка, застегнутая на все пуговицы, кроме самой верхней. Черные волосы, вымытые и блестящие, были вновь собраны в строгий идеальный хвост. Перед ним стоял стакан с... чаем. Он смотрел на пьющих военных с выражением вежливой, но нестерпимой скуки. Так смотрит антрополог на ритуальные пляски дикарей вокруг костра. Сергей почувствовал, как внутри закипает темная, пьяная злость. Этот взгляд. Этот проклятый взгляд поверх очков. Бекетов был здесь, но он был не с ними. Он был выше этого. Выше запаха пота, выше грубых тостов, выше потребности залить стресс этанолом. Он сидел в своей башне из слоновой кости и осуждал. – Эй, – Сергей поставил пустой стакан на стол с такой силой, что подпрыгнула вилка. Шум за столом стих. Бойцы замерли, чувствуя перемену настроения командира. Сергей встал. Его качнуло, но он удержал равновесие, уперевшись кулаками в столешницу. Он смотрел прямо на Бекетова. – А что это у нас, – голос Сергея был вкрадчивым, но в нем звенела угроза, – Андрей Николаевич не пьет? Брезгует? Бекетов медленно перевел взгляд с какого-то лаборанта на Сергея. Поправил очки. – Я на дежурстве, капитан. И вам не советую увлекаться. Печень – орган непарный. – На дежурстве он, – передразнил Сергей, выходя из-за стола. Бирюк двинулся вдоль ряда, обходя сидящих. Он шел к Андрею, как танк на позицию. – Мы все тут на дежурстве, Николаич. Мы сегодня с тобой в одной грязи валялись. Одной смертью дышали. А теперь ты, значит, чистенький? Капитан остановился напротив ученого. Навис над ним. Тень от его широких плеч накрыла Бекетова. – Или ты думаешь, что если выпьешь с солдафоном, у тебя корона свалится? – прошипел Сергей, наклоняясь к самому лицу Андрея. От него пахло спиртом, луком и агрессией. – Боишься запачкаться об нас, "элита"? В зале повисла тишина. Даже Сахаров перестал жевать бутерброд. Это была провокация. Грубая, пьяная, прямая. Андрей посмотрел в единственный глаз Сергея. В этот расширенный, черный зрачок, в котором плескалась смесь ненависти и... обиды? Что-то дрогнуло в лице ученого. Маска ледяного спокойствия дала трещину. Он устал. Господи, как же он устал. Устал быть правильным. Устал нести ответственность за оборудование, за людей, за каждый гребаный цветок. Устал от того, что этот рыжий варвар смотрит на него как на врага народа. Андрей медленно снял очки. Положил их на стол. Его глаза без стекол оказались темными, почти черными, с лихорадочным блеском. – Вы считаете меня трусом, Сергей Александрович? – спросил он тихо. – Я считаю тебя снобом, – отрезал Сергей. – И слабаком. Кишка тонка стакан поднять. – Слабаком... – Андрей усмехнулся. Это была не добрая улыбка. Это был оскал. Он протянул руку и взял пустой стакан соседа. Поставил его перед собой. – Наливай, – сказал он. Голос его был твердым, как алмазный резец. – Наливай, вояка. Посмотрим, у кого здоровья больше. И у кого корона крепче сидит. Сергей ухмыльнулся. Шрам на его лице растянулся, делая выражение хищным. – А вот это разговор. Он схватил канистру. Буль-буль-буль. Чистый спирт наполнил стакан Бекетова до краев. Двести грамм смерти. – До дна, – скомандовал Сергей. – Без запивки. Как мужик. Андрей посмотрел на прозрачную жидкость. Потом на Сергея. В его глазах зажегся огонек безумия. Тот самый, который Бирюк видел сегодня в аномалии. Ученый взял стакан. Его тонкие пальцы не дрожали. Он выдохнул воздух из легких. И опрокинул стакан в рот. Андрей не закашлялся. Он замер, остекленев, глядя в пространство перед собой. Его кадык дернулся раз, другой, проталкивая огненный ком вниз по пищеводу. Лицо, минуту назад бледное, мгновенно залила густая, нездоровая краска. Глаза увлажнились, но он не моргнул, удерживая слезы усилием воли. Учёный с грохотом опустил пустой стакан на стол. – Закусывай, – буркнул Сергей, протягивая ему кусок черного хлеба. В его голосе прозвучало невольное уважение. Он ждал, что "Белоручку" вывернет наизнанку, но тот устоял. Бекетов оттолкнул хлеб рукой. – Химия... – просипел он сорванным голосом. – Нейтрализуется... окислением... Он пошатнулся, схватившись за край стола. Спирт ударил в мозг кувалдой. Для организма, чистого от токсинов, такая доза была нокаутом. – Повторить, – скомандовал Сергей. Он не дал ученому опомниться. Плеснул во второй стакан. Уже меньше, на два пальца, но сам жест был вызовом. – Или слабо? Андрей посмотрел на жидкость мутным, пьяным взглядом. Его черные волосы растрепались, одна прядь прилипла к мокрому лбу. Очки лежали рядом, и без них лицо казалось беззащитным, почти детским. – Мне... – он икнул. – Мне не слабо. Мне... безразлично. Он схватил стакан. Выпил. На этот раз его передернуло. Мир вокруг Бекетова накренился. Стены столовой поплыли. Лица военных превратились в рыжие пятна. Учёный попытался встать. – Я... я должен... проверить показания... Он выпрямился, сохраняя остатки гордости, но гравитация предала его. Ноги превратились в вату. Андрей качнулся вперед. Прямо на Сергея. Бирюк поймал его. Рефлекторно, как ловил падающее снаряжение. Его руки сомкнулись на талии ученого, не давая тому рухнуть лицом в салат. Удар тела о тело был глухим и тяжелым. Андрей повис на нем. Он уткнулся носом в грудь Сергея, туда, где под расстегнутым кителем билось сердце. Его руки судорожно, в поисках опоры, вцепились в плечи военного, сминая ткань майки. В столовой повисла неловкая тишина. – Готов, – констатировал Вася-пулеметчик. – Спекся интеллигент. Профессор Сахаров, сидевший в дальнем конце стола, махнул рукой, не прерывая беседу с лаборантом: – Сергей, унесите его. Пока он не начал декламировать латынь. Это невыносимо. Капитан вздохнул. – Ну что, герой, – прорычал он в макушку Бекетова. – Навоевался? Пошли баиньки. Он перехватил обмякшее тело удобнее. Закинул руку Андрея себе на шею. Подхватил его под поясницу. Андрей был тяжелым. Неожиданно тяжелым для своей комплекции. "Кость узкая, но плотная", – механически отметил Сергей. Они вышли в коридор. Гермодверь, разблокированная профессором Сахаровым, отсекла шум застолья. Наступила гулкая, вентиляционная тишина. Путь до жилого сектора был неблизким. Сергей тащил его, фактически волок на себе. Ноги Андрея заплетались, носки дорогих туфель чертили полосы на линолеуме. – Иди, – шипел Сергей. – Перебирай лапками, Николаич. Я тебе не носильщик. Но Андрей не мог идти. Он вис на Сергее, как мокрая шинель. Его горячее, пропитанное парами спирта дыхание обжигало шею военного. – Жарко... – бормотал Бекетов в самое ухо Сергею. Его губы касались кожи. – Как же жарко... Здесь нет кислорода... Он попытался расстегнуть воротник. Тонкие пальцы путались в пуговицах, рвали ткань. – Стой, – Сергей остановился, прислонив его к стене. – Не рви рубашку, казенная. Андрей поднял голову. Без очков его глаза были огромными, влажными, темными как нефть. Зрачки расширены до предела. Взгляд блуждал, не в силах сфокусироваться, но потом зацепился за шрам Сергея. – Асимметрия... – прошептал он, проводя пальцем по щеке военного. Прямо по рубцу. – Нарушение гармонии... Но почему... почему это так притягивает? Палец ученого был холодным, но он жег кожу. Сергей замер. Он должен был оттолкнуть его. Врезать. Сказать "проспись, пьянь". Но он не мог. Близость этого тела – горячего, пьяного, абсолютно доступного – ударила в пах тяжелой волной. Запах. Сквозь перегар пробивался тот самый аромат. Мята. Дорогой табак. И запах разгоряченного, чистого мужского тела. Этот запах кружил голову почище спирта. – Ты доиграешься, Николаич, – хрипло сказал Сергей. Его голос упал на октаву ниже. Он перехватил руку Андрея, которая гладила его шрам. Сжал тонкое запястье. – Руки убери. – Не хочу, – капризно, как ребенок, ответил Андрей. Он подался вперед, отлипая от стены. Снова навалился на Сергея. – Держи меня. Я падаю. Земля вращается... Он прижался всем телом. Бедра к бедрам. Сергей почувствовал, как твердеет. Это была физиология, грубая и неумолимая. Враг оказался мягким. Враг оказался теплым. Враг искал защиты в его руках. Андрей положил голову ему на плечо, зарывшись лицом в изгиб шеи. – Сережа... – выдохнул он. Не "капитан". Не "Бирюк". Сережа. Это имя, произнесенное пьяным шепотом, сломало последний барьер. Сергей рывком подхватил его. Оторвал от пола. Андрей охнул, обхватив ногами торс военного, рефлекторно цепляясь за жизнь. Теперь они были единым целым. Кентавром. – Держись, – прорычал Сергей. Капитан понес его не в лазарет. Он понес его в свою каюту. Ближайшую дверь, которую можно закрыть на замок. В его голове больше не было мыслей о субординации. Была только темнота коридора, тяжесть чужого тела на руках и бешеное желание заткнуть этот умный, высокомерный рот.