Свинцовый груз

Коридор жилого сектора дышал сыростью и бетоном. Лампы под потолком, забранные в ржавые решетки, гудели на одной низкой ноте, раздражающей, как зубная боль. Сергей шел тяжело, вколачивая шаг в изношенный линолеум. Мокрые берцы оставляли за собой маслянистые, грязные следы – автограф шторма, оставшегося там, наверху. Адреналин, еще недавно выжигавший вены на крыше, теперь отступал, оставляя после себя лишь свинцовую, липкую усталость и тупой, пульсирующий жар где-то внизу живота. Перед дверью каюты №20 он замер. Из-под щели тянуло не привычным для блока запахом горелой изоляции и дешевого табака, а чем-то чужеродным, почти забытым. Сергей поднял руку. Кулак, сбитый о железную задвижку, тупо заныл. Кожа на костяшках лопнула, в трещинах запеклась черная сукровица. Он смотрел на свою руку – лапу животного, привыкшую к рукоятке ножа и холоду стали, – и чувствовал, как внутри ворочается глухое раздражение. Он, боевой пес этой системы, добровольно пришел в ловушку к "Белоручке". Гордость огрызалась, как раненый зверь, но инстинкт, более древний и властный, заставлял дышать глубже. Ему было плевать. Система трещала по швам, и в этом хаосе Бекетов был единственным, что казалось настоящим. Короткий, сухой стук.

Тук-тук.

– Открыто, – голос из-за двери прозвучал глухо. Сергей нажал на ручку. Механизм сработал со щелчком, который в тишине каюты прозвучал как взведенный затвор. Каюта Андрея отличалась от его собственной. Здесь пахло иначе. Воздух здесь не стоял колом, он был пропитан ароматом старой бумаги, горького остывшего кофе и той едкой, лабораторной стерильности, которую Андрей носил на себе, словно вторую кожу. На столе горела лампа. Чтобы свет не резал глаза, Николаич накрыл ее листом пожелтевшей чертежной бумаги – суррогатный абажур отбрасывал на стены длинные, ломаные тени. Книги на полках стояли ровно, корешок к корешку, словно солдаты в строю. Идеальный порядок. Декорация, призванная скрыть тот факт, что мир за пределами этих стен давно превратился в скотобойню. Андрей стоял спиной к двери, у стола. Видимо, он только из душа – по шее стекали капли воды. Его волосы, обычно стянутые в строгий, тугой хвост, сейчас рассыпались по плечам – мокрые, черные, похожие на спутанные провода. Без вечных очков его лицо казалось непривычно обнаженным, почти детским в своей бледности. В руках он сжимал стеклянную мензурку. Рядом на столе, в желтом круге света, высилась темная бутыль с казенной этикеткой: "Спирт этиловый. Ректификат". – Вы пришли, – произнес он, не оборачиваясь. Голос его едва заметно вибрировал. Сергей заметил, как дрожит стекло в пальцах ученого, выбивая дробь о край бутыли. Тихий звон – звук надломленного механизма. – Я обещал, – Сергей закрыл дверь. Замок лязгнул, отсекая их от гулкого коридора и всего остального мира. Бирюк сделал шаг внутрь, и пространство каюты мгновенно сжалось. Он чувствовал себя здесь слишком огромным, слишком грубым – куском ржавого железа в часовом механизме. Тень его, тяжелая и бесформенная, накрыла стол, книги и хрупкую фигуру Андрея. – Садись, – Андрей кивнул на единственный стул с облупившейся краской. Сам он остался стоять, привалившись бедром к краю стола. – У меня... нет закуски. Только шоколад. Горький, из старых запасов. – Пойдет, – Сергей опустился на стул. Дерево под его весом жалобно скрипнуло, словно протестуя. – Спирт с шоколадом – диета аристократов. Андрей протянул ему мензурку. Их пальцы встретились в тусклом свете лампы. Кожа Николаича была горячей, почти лихорадочной после душа, а ладонь Сергея еще хранила ледяной укус штормового ветра. Контраст был резким, как удар током. Сергей не спешил забирать стакан. Он накрыл узкую, дрожащую кисть Андрея своей огромной ладонью, фиксируя её, чувствуя, как под тонкой кожей бьется пульс – быстрый, рваный, как у загнанной крысы. – Ты все еще дрожишь, Николаич, – пророкотал он, глядя на ученого снизу вверх. Один глаз Сергея, не скрытый шрамом, горел тяжелым, маслянистым блеском. – Это... посттравматический откат, – Андрей попытался высвободить руку, но Бирюк только плотнее сжал пальцы, чувствуя хрупкие пястные кости. – Выброс адреналина. Реакция нервной системы. – Это страх, – поправил Сергей. – И холод. Ты промерз там до самых костей. Сергей потянул его на себя – медленно, с той неотвратимой силой, с какой ржавая лебедка тянет стальной трос. Андрей качнулся, не в силах сопротивляться этому тяжелому, уверенному весу, и сделал шаг вперед. Он оказался зажат между разведенных колен Бирюка – в той же позиции, что и в операционной. Только тогда в руках "Белоручки" был скальпель, а в глазах – ледяной холод перед раненым зверем в камуфляже. Теперь же скальпеля не было. Была только тишина, густая и липкая, как мазут. Сергей перехватил мензурку свободной рукой. Спирт ударил в нос резким, медицинским запахом, выжигая из легких остатки сырого воздуха шторма. Он выпил его залпом, не морщась, словно заливал горючее в заглохший двигатель. Пустое стекло со стуком опустилось на пол, в тень. Теперь обе его ладони, огромные, покрытые старыми мозолями и рыжим ворсом, легли на бедра Андрея. Сквозь тонкую ткань брюк Сергей чувствовал, как подрагивают мышцы ученого – мелкая, неукротимая дрожь. – Грейся, – прорычал Сергей. – Я печка. Ты сам сказал. Андрей опустил голову. Мокрые пряди волос упали вперед, создавая завесу, скрывая лицо, но не скрывая того, как судорожно дернулся его кадык. – Зачем вы это делаете, Сергей? – спросил он шепотом. – Мы ведь... мы не друзья. Мы даже не коллеги. Мы ошибка в системе. – Ошибка, – согласился Бирюк. Его большие пальцы начали медленно, с нажимом поглаживать бедра Андрея, поднимаясь выше к тазовым костям. – Но система кривая. А ошибка приятная. Он зацепил пальцем край незастегнутой рубашки. Ткань, пахнущая свежестью и утюгом, легко разошлась в стороны, обнажая бледную, почти фосфоресцирующую в полумраке кожу. Сергей увидел то, что искал. На ребрах слева, прямо под сердцем, расцветал желто-фиолетовый кровоподтек. Пятно напоминало странный, болезненный цветок – след их прошлой стычки. Бирюк коснулся синяка кончиком шершавого пальца. Андрей судорожно, со свистом втянул воздух, выгибаясь навстречу боли. – Болит? – спросил Сергей. – Ноет... – выдохнул Бекетов, и его пальцы невольно сжались на плечах военного, впиваясь в плотную ткань его куртки. – Напоминает. – О чем? – О том, что я животное. Такое же, как и вы. Внезапно Андрей сам подался вперед, сокращая последние сантиметры пространства. Его ладони, тонкие и нервные, зарылись в короткий, жесткий ежик рыжих волос на затылке Сергея. – Я ждал вас, – признался он, и эти слова, казалось, стоили ему большего мужества, чем прыжок в активную аномалию. – Я стоял здесь и боялся, что вы не придете. Что вы сочтете это... ниже своего достоинства. Сергей хмыкнул, чувствуя, как внутри него что-то окончательно ломается – та самая "ледяная корка", о которую он годами точил свою ярость. – Дурак ты, Николаич, – проворчал он и уткнулся лицом в живот ученого. Запах ударил в голову: чистая кожа, дешевое мыло и едкие нотки спирта. Сергей прижался губами к бледной коже чуть выше пупка, чувствуя, как живот Андрея дрогнул и втянулся. Колени ученого подогнулись, и он буквально осел на ноги Сергею, теряя опору под ногами. Теперь они сидели лицом к лицу. Сергей чувствовал на своих бедрах живой, дрожащий вес – Андрей казался почти невесомым по сравнению с тяжелой броней, которую Бирюк привык таскать на себе сутками. В тусклом, желтушном свете лампы зрачки ученого расширились, поглотив радужку, превратив глаза в две глубокие, темные шахты. Сергей поднял руку, его пальцы, иссеченные мелкими шрамами и въевшейся в поры оружейной смазкой, зарылись в мокрые волосы Андрея. Он намотал тяжелую черную прядь на кулак и слегка потянул назад, заставляя Николаича запрокинуть голову. Горло Андрея – тонкое, беззащитное, с отчетливо бьющейся жилкой – было открыто. – Красивый, – буркнул он грубо, словно ругательство. – Белый, как сметана. А я ржавый. Весь в конопушках. Не противно? Андрей не отвел взгляда. Его ладонь, прохладная и тонкая, поднялась и медленно прочертила линию по грубой щеке военного, задевая рваный шрам у глаза. – Вы – огонь, Сергей. А я замерз. Я всю жизнь мерзну. Сожгите меня. Это было не просьбой, а приказом. Сергей больше не сдерживал рык, родившийся где-то в глубине легких. Он подхватил Андрея под ягодицы, вставая вместе с ним. Колени хрустнули, но он не заметил веса. Он нес его к узкой койке, как добычу или как единственное спасение в этом радиоактивном аду. Андрей обхватил его талию ногами, вжимаясь мокрой рубашкой в грудь Сергея, и Бирюк чувствовал, как их сердца бьются в унисон – два бешеных, заходящихся в аритмии механизма. – Дверь... – шепнул он. – Закрыта, – отрезал Сергей, бросая его на постель. Койка скрипнула – сухой, металлический визг старых пружин. Сергей навис сверху. В полумраке его рыжие волосы казались темной медью, а веснушки на плечах сливались в сплошной загар. Он начал расстегивать свой ремень. Медленно. Глядя Андрею в глаза. – Сегодня без драки, – предупредил он. – Сегодня я буду тебя греть. До костей. Андрей лежал, раскинув руки, открытый, беззащитный, и в его взгляде была такая отчаянная, голодная покорность, что у Сергея перехватило дыхание. – Грей, – разрешил Бекетов. – Я твой лабораторный образец. Делай, что хочешь. Он не стал рвать пуговицы на рубашке Андрея. Вместо этого он начал расстегивать их по одной – медленно, с пугающей сосредоточенностью. Его толстые, узловатые пальцы, привыкшие к грубой стали затворов и детонаторам, справлялись с мелкой фурнитурой с ювелирной осторожностью. Ткань расходилась, обнажая ребра, выступающие ключицы и бледную кожу, которая под пальцами Сергея мгновенно покрывалась мурашками. Сергей наклонился и коснулся губами виска Андрея. Там, где влажные волосы прилипли к коже, пахло дождем и озоном. Он спускался ниже, к скуле, втягивая ноздрями запах человека – не врага, не объекта охраны, а мужчины. – Ты пахнешь дождем, – пророкотал он, спускаясь губами ниже, к скуле. – И спиртом. Хороший коктейль. Андрей ответил стоном, когда рука Сергея скользнула под его спину, приподнимая и прижимая к себе. Пальцы ученого, отвыкшие от чужого тепла, судорожно запутались в жесткой рыжей шерсти на затылке военного. – А вы... – Андрей запнулся, когда губы Сергея коснулись уголка его рта, – вы пахнете железом. Всегда. Даже после душа. Это в крови? – Это в костях, – выдохнул Сергей и поцеловал его. Поцелуй был долгим, тягучим, со вкусом недавнего спирта и сырости. Язык Сергея, широкий и шершавый, как наждак, исследовал рот Андрея не как захватчик, а как собственник, вернувшийся домой. Он проходил по небу, по внутренней стороне губ, заставляя Андрея плавиться, терять ориентацию в пространстве этой тесной каюты. Ученый отвечал – нервно, гибко, его язык сплетался с языком Сергея, создавая новый, хаотичный ритм. Рука Бирюка скользнула ниже, по впалому животу, к ремню брюк Андрея. Он не спешил раздевать его полностью. Он наслаждался этим промежуточным состоянием – между "еще нет" и "уже всё". Его ладонь накрыла пах Андрея поверх ткани, и он почувствовал, как тот судорожно дернулся, выгибая спину. – Хочешь, чтобы я перестал? – спросил Сергей, отстранившись на миллиметр, так что их губы продолжали соприкасаться. – Нет... – выдохнул Андрей, и в его голосе было столько отчаянной, голодной покорности, что у Сергея перехватило дыхание. – Не останавливайся. Сними... сними с нас всё это. Сергей ухмыльнулся, и шрам на его лице дернулся, искажая черты. – Не спеши, Николаич. Мы всю жизнь спешили. Сергей не спешил. Он навис над Андреем, уперевшись мощными предплечьями в матрас по обе стороны от его головы. Его лицо – грубое, "ржавое" от веснушек и жесткой щетины – замерло в паре сантиметров от фарфоровой бледности ученого. Он начал спускаться поцелуями ниже, к ключицам. Кожа Андрея под его губами была тонкой, как пергамент. Сергей не просто целовал – он пробовал его на вкус, втягивая воздух, запечатлевая в памяти этот контраст между своей грубостью и этой почти нереальной чистотой. Его щетина царапала нежную плоть, оставляя мгновенно розовеющие полосы. Андрей выгнулся, его пальцы, еще недавно державшие ручку и микроскоп, теперь впились в плечи Сергея, сгребая в кулаки ткань майки. – Щекотно? – вибрация голоса Сергея прошла сквозь грудную клетку ученого. – Остро... – выдохнул Бекетов. – Продолжай. Сергей высвободил руки и начал медленно исследовать торс Андрея. Его ладони, широкие и мозолистые, как наждачная бумага, медленно скользили по ребрам. Каждое движение было осознанным, тяжелым. Он обводил контуры мышц, нащупывал каждое ребро, каждую ямку. Андрей вздрогнул, когда грубые пальцы военного коснулись того самого синяка на боку. Сергей не отстранился – он прижался к этому месту губами, словно пытаясь выжечь боль, которую сам же когда-то причинил. Это было странное ощущение для Андрея. Он привык контролировать. Анализировать. Сейчас его мозг отключался. Он чувствовал только тепло. Массивное, подавляющее тепло, которое исходило от этого "медведя". Андрей высвободил одну руку и начал исследовать спину Сергея. Он вел пальцами по буграм мышц, по ложбинке позвоночника. Пальцы рук нащупывали каждый шрам – старый, от пули, и новый, от кислотного ожога, который был закрыт пластырем. Он трогал веснушки. Ему казалось, что они имеют текстуру – маленькие, горячие точки на карте чужого тела. – Хаос... – шептал он в бреду. – Какой же ты хаос... Но такой теплый. Сергей поднялся обратно к лицу Андрея. Его глаз горел темным огнем. Он схватил руку Андрея и положил её себе на грудь. На левую сторону. – Чувствуешь? – хрипло спросил он. Сердце Сергея билось тяжело, мощно, ударяя в ладонь Андрея.

БУМ... БУМ...

– Оно огромное, – прошептал ученый. – Оно твое сейчас. Не разбей. Сергей накрыл ладонью его живот. Широкая, горячая рука военного закрыла почти все пространство от пупка до солнечного сплетения. Он почувствовал, как мышцы пресса под его пальцами превратились в тугую тетиву. Сергей начал медленно вращать ладонью, создавая трение, от которого кожа Андрея под его рукой стала почти лихорадочной. Андрей больше не мог просто лежать. Он приподнялся на локтях, ловя губами губы Сергея. Это был уже не просто поцелуй – это была попытка выпить друг друга, стереть границы между "офицером" и "ученым", между "врагом" и "союзником". Язык Сергея, властный и напористый, хозяйничал во рту ученого, пока его руки продолжали свою медленную, методичную работу. Ладонь Бирюка соскользнула ниже, под пояс брюк, которые всё еще удерживали остатки цивилизованности. Он не снимал их – он просто засунул руку внутрь, накрывая пальцами самое сокровенное. Андрей с шумом втянул ртом воздух, запрокидывая голову, его спина выгнулась дугой, отрываясь от койки. Сергей замер на мгновение, глядя, как на горле ученого перекатывается кадык, а потом начал медленно, с тягучим нажимом ласкать его. Это не было механическим движением. Это было похоже на то, как кузнец пробует податливость раскаленного металла. Сергей чувствовал влагу, чувствуя, как Андрей плавится под его рукой. – Смотри на меня, – приказал Сергей хрипло. Андрей открыл глаза. В них не было страха – только темный, бездонный голод и пугающая, абсолютная покорность. Он смотрел на шрам Сергея, на его единственный горящий глаз, на капли пота, срывающиеся с подбородка военного и падающие ему на грудь. Сергей опустился ниже, его язык прочертил влажную дорожку от грудины к пупку. Он задержался там, покусывая кожу, заставляя Андрея мелко, судорожно вздрагивать. Каждый звук, каждый стон ученого отдавался в Сергее низким гулом. Он чувствовал себя огромным, перегретым котлом, готовым взорваться. Бирюк высвободил одну руку и начал водить пальцами по внутренней стороне бедер Андрея – там, где кожа была особенно чувствительной. Он поднимался всё выше, дразня, обещая, но не давая окончательной разрядки. Его большой палец с силой надавил на основание плоти ученого через ткань, заставляя того захлебнуться стоном. – Сережа... – это имя, произнесенное голосом Бекетова, прозвучало как молитва и как смертный приговор одновременно. – Пожалуйста... – Что "пожалуйста"? – Бирюк приподнял бровь, не прекращая мучительного, медленного давления. – Хочешь, чтобы я закончил? Или чтобы начал по-настоящему? Андрей не ответил словами. Он просто подался бедрами навстречу руке Сергея, отчаянно и слепо, ища контакта, ища тепла, которое этот "медведь" выдавал скупо, по капле, выжигая в ученом всё лишнее, оставляя только чистый, первобытный инстинкт выживания через другого человека. В этот момент Сергей понял – врагов больше нет. Есть только два сломанных человека, которые в этой темноте пытаются собраться в нечто целое. Сергей перенес вес тела вперед, окончательно лишая Андрея возможности пошевелиться. Эта тяжесть была не просто физической – она была чугунной, неоспоримой, как обвал в шахте. Он вдавил свои бедра в бедра ученого, заполняя собой всё пространство между разведенных колен Николаича. Он не спешил избавляться от одежды. В этом был свой, извращенный расчет прагматика: почувствовать сопротивление материи перед тем, как она сдастся. Грубая кордура его армейских штанов, пропитанная пылью дорог и запахом пороховой гари, со скрежетом терлась о тонкую, почти гражданскую ткань брюк Андрея. Сергей начал двигаться. Медленно, тягуче, с той первобытной чувственностью, которая просыпается в человеке, когда всё остальное вокруг – лишь бетон и смерть. Он вдавливал свое возбуждение, твердое и требовательное, в пах Андрея, заставляя того ловить ртом воздух. Ткань создавала барьер, но этот барьер только аккумулировал жар. Каждый толчок, каждый миллиметр скольжения отзывался внизу живота тупой, сладкой болью. Он перехватил запястья Андрея. Его пальцы сомкнулись на них, как стальные наручники. Одним мощным движением он завел руки ученого за голову, впечатывая их в подушку. Теперь Андрей был полностью открыт, беззащитен, лишен возможности закрыться или оттолкнуть. Он лежал под Сергеем, словно распятый на этом сером матрасе, и только его грудная клетка ходила ходуном, выталкивая рваные, свистящие вздохи. – Ты такой... тихий, Николаич, – Сергей прижался щекой к его уху, продолжая размеренно втираться в его пах. – Только стонешь, как подстреленный. Нравится? Андрей не ответил – он только зажмурился, и из-под его ресниц выкатилась одинокая слезинка, мгновенно затерявшаяся в мокрых волосах. Его бедра сами собой, инстинктивно подались навстречу Сергею, пытаясь сократить дистанцию, пробить этот слой ткани. Бирюк высвободил одну руку, продолжая удерживать оба запястья Андрея другой. Его ладонь, огромная и горячая, легла на колено ученого. Он начал подниматься выше, по внутренней стороне бедра. Это было не ласка – это было исследование. Мозолистые пальцы цеплялись за ткань, сминая её, пробираясь к самому эпицентру жара. Сергей чувствовал, как подрагивают тонкие мышцы Андрея. Он дошел до самой промежности и надавил большим пальцем в ту самую точку, где пульсировала кровь, где сосредоточилась вся жажда этого изголодавшегося по теплу тела. Надавил жестко, через два слоя одежды. Андрея буквально подбросило. Он дернулся всем телом, вскрикивая в губы Сергея, его таз судорожно прижался к руке военного. Это был не просто стон – это был хрип человека, которому наконец-то дали глоток кислорода после долгого удушья. – Хочешь прикоснуться? – Сергей ухмыльнулся, чувствуя, как его собственный пульс бьет в виски тяжелым молотом. – Хочешь, чтобы я убрал тряпки? – Да... – выдохнул Андрей, и в этом "да" было всё: и крушение его стерильного мира, и признание своего поражения, и та самая отчаянная надежда, что этот рыжий медведь действительно сможет его согреть. – Сними все это, Сережа... Бирюк замер на мгновение, наслаждаясь тем, как это имя – его имя – звучит в устах человека, которого он еще неделю назад готов был пристрелить за косой взгляд. А потом он рванул ремень своих штанов. Брюки наконец были сброшены. Они упали на изъеденный временем линолеум бесформенной черной кучей, переплетаясь штанинами с тяжелой кордурой армейского камуфляжа Бирюка. Теперь между ними не осталось ничего. Совсем. Когда Сергей лег на него снова, теперь уже полностью обнаженный, контакт был тотальным. Это не было похоже на вылизанную картинку; это была физика в чистом виде – столкновение двух разных материй. Живот Сергея – горячий, влажный от липкого пота, покрытый жестким рыжим волосом – прижался к бледной, почти прозрачной коже Андрея. Колени военного, иссеченные мелкими белыми шрамами от осколков и старой проволоки, раздвинули бедра ученого. Этот первый контакт "кожа к коже" выбил из Андрея остатки самоконтроля. Он выдохнул так, словно из легких разом выдавили весь кислород. По позвоночнику, как по оголенному высоковольтному проводу, прошел разряд, заставив пальцы на ногах судорожно сжаться. – Горячий какой... – простонал Андрей, запрокидывая голову. – Сережа... ты как лава. Бирюк навис над Андреем, опираясь на локти так, что их лица оказались в сантиметре друг от друга. В тусклом желтом свете лампы, накрытой бумагой, Сергей видел каждую пору на лице ученого, каждую капельку пота, соскальзывающую с его виска прямо в черные мокрые волосы. Его собственная грудь, широкая, "ржавая" от веснушек и отмеченная багровым ожогом на плече, накрыла грудь Андрея. Горло ученого – тонкое, беззащитное, с отчетливо бьющейся жилкой – оказалось полностью открыто. Сергей наклонился и прижался губами к этой жилке. Он не просто целовал – он вдыхал его запах. Запах щемящей душу слабости, в которой скрывается полное и бескорыстное доверие. Сергей вошел в него медленно, одним текучим, неотвратимым движением, словно раскаленный поршень в заклинивший механизм. Он не рвал и не ломал — он заполнял, вытесняя из Андрея остатки воздуха и привычного, стерильного порядка. В тесном пространстве каюты время окончательно деформировалось, растянулось, превращаясь в густую, маслянистую субстанцию. – Смотри на меня... – выдохнул Бирюк, перехватывая ладони Андрея и вжимая их в подушку по обе стороны от его головы. Андрей смотрел. Его зрачки были огромными, черными провалами, в которых тонуло отражение тусклой лампы. Он чувствовал, как его тело — худое, отвыкшее от таких нагрузок – растягивается, подстраиваясь под массивную, давящую мощь военного. В этом не было боли, была лишь пугающая, восхитительная полнота, от которой темнело в глазах. Он чувствовал каждое движение внутри себя, каждый толчок, отзывающийся в самом основании черепа. Ритм был тягучим. Старая койка скрипела жалобно и мерно, вторя их тяжелому, рваному дыханию. Скрип... Вдох... Скрип... Выдох. Сергей двигался глубоко, размеренно, не позволяя себе сорваться в примитивную животную скачку. Он хотел продлить этот момент, хотел чувствовать, как мышцы Андрея судорожно сжимают его, как дрожит это бледное тело под его весом. Он наклонился, опираясь на локти, и начал целовать Андрея в шею, в плечо, в ключицу. Военный вылизывал горьковатый пот, скопившийся в яремной ямке. Его щетина терла нежную кожу, оставляя красные, горящие следы – метки зверя на своей добыче. Андрей плавился. Его руки, высвободившиеся из захвата, скользили по мокрой от пота спине Сергея, пальцы пересчитывали позвонки, цеплялись за лопатки, как за скалы над обрывом. – Еще... – шептал он в бреду, задыхаясь от близости. – Глубже... Пожалуйста... Сергей чувствовал, как нарастает напряжение внизу живота. Сладкая, темная волна поднималась от копчика к затылку. Он видел лицо Андрея – искаженное наслаждением, мокрое, с прилипшими ко лбу черными прядями. Очки лежали на полке, и без них этот человек был абсолютно беззащитен. Открыт. – Сейчас... – выдохнул Сергей, ускоряя темп. Удары бедер стали жестче, громче. Звук шлепков влажной кожи о кожу наполнил тесную каюту. – Да! – Андрей вцепился ногтями в плечи Бирюка. – Да! В момент пика, когда мир готов был взорваться белой вспышкой, Сергей резко остановился. Сладкая, темная волна уже накрыла его, выжигая остатки рассудка, но он нашел в себе силы прервать это единство. Он выдернул себя из горячего, пульсирующего тепла Андрея. – Нет, – прохрипел он, сжимая челюсти до хруста. – Не в тебя. В этом отказе была странная, почти извращенная форма уважения. Или нежелание окончательно "пачкать" этот хрупкий образец своей генетикой. Сергей прижался пахом к животу Андрея, вдавливая его в матрас. Он кончил с утробным рычанием, содрогаясь всем своим массивным телом, словно под ударами тока. Горячие, густые струи ударили на бледную кожу живота и груди ученого, мгновенно остывая в сыром воздухе каюты. Андрей вскрикнул, его тело выгнулось дугой, отвечая на эту вспышку своим собственным, тихим и изнуряющим оргазмом. Он сжал плечи Сергея так, что на рыжей коже остались глубокие борозды от ногтей. Они замерли. Два тела, сплетенные в узел, мокрые, тяжело дышащие. Сергей упал на Андрея, уткнувшись лицом в изгиб его плеча. Он чувствовал, как бешено колотится сердце ученого – прямо под его собственной грудью, как напуганная птица в клетке из ребер. – Хааа... Хааа... – их дыхание постепенно синхронизировалось. Несколько минут они лежали в полной тишине, нарушаемой только гулом ламп. Семя медленно подсыхало на животе Андрея, становясь липким. Сергей поднял голову, его единственный глаз горел теперь тускло, умиротворенно. Он посмотрел на результат их безумия: на белые разводы на фарфоровой коже, на покрасневшую от щетины шею, на расфокусированный, "стеклянный" взгляд Андрея. – Грязь... – прошептал Сергей с неожиданной, почти болезненной нежностью. – Я тебя совсем испачкал, Николаич. Андрей медленно, словно преодолевая сопротивление густого эфира, поднял руку. Коснулся лица Сергея. Провел пальцем по шраму, который сейчас, после прилива крови, стал багровым. – Это не грязь, – тихо, но отчетливо сказал он. – Это жизнь. Сергей потянулся к тумбочке, где в идеальном порядке, свойственном только Бекетову, лежала пачка бумажных салфеток. Он выдернул сразу несколько штук. Начал вытирать живот Андрея – осторожно, почти заботливо, как мать вытирает ребенка. Это было интимнее самого секса. Огромный, грубый вояка, убивавший людей десятками способов, сейчас аккуратно стирал следы своей страсти с тела интеллигента. Андрей лежал смирно, позволяя за собой ухаживать, и в его взгляде больше не было страха. – Спасибо, – выдохнул Андрей, когда Сергей закончил и отбросил комки бумаги в угол. – Спи, – буркнул Сергей, натягивая на них обоих колючее байковое одеяло. – Завтра рано вставать. Симметрию восстанавливать. Он скатился с Андрея, лег рядом, прижавшись спиной к холодной бетонной стене, чтобы дать ученому больше места на узкой койке. Но Андрей не отодвинулся. Он повернулся на бок и положил голову на плечо Сергея. Его рука легла поперек широкой груди Бирюка, пальцы зарылись в рыжий ворс. Сергей замер на секунду, а потом обнял его в ответ, накрыв своей тяжелой рукой. В этой тесной каюте, два одиночества наконец нашли точку соприкосновения. И она была единственно правильной в этом разрушенном мире.