Глава 5. Кто ты такая?
13 марта 2026 г., 00:57
Повествование в этой главе
ведётся от первого лица Елены Беловой.
Испания встретила нас пиздецом. Ну серьёзно, я ожидала солнце, сангрию и горячих испанцев в узких штанах, а получила серое небо, которое изредка поливало дождём, и холод, пробирающий до костей даже через куртку. Альхесирас — это такой же сонный портовый муравейник, как Танжер, только тут пахло не специями, а дизелем и безысходностью. Будто весь мир — это просто смена декораций, а запах один и тот же. Запах побега. Деньги. Кто придумал, что без них можно жить? Идиот. Наличные, которые я в тихую одолжила, (ну ладно, украла) из кармана торговца, перед тем, как свалить из Марракеша, таяли на глазах. Заправили тачку — минус. Вода, сигареты, бутерброды с непонятной колбасой, от которой даже уличные собаки нос воротят — минус, минус, минус! О гостинице можно было даже не мечтать. Что до счетов Клайн? Ха. Если к этому моменту их ещё не пасли агенты Дрейкова, то я готова съесть эту колбасу без хлеба. Наличка была нашей единственной подружкой сейчас. И подружка эта — та ещё жадная сука оказалась. Хотя действовать без военного снабжения "свыше" оказалось ужасно трудно, но даже этим меня уже было не заманить обратно в тот ад. Наш «Пежо» — ржавый, дребезжащий, на половину разбитый, но невероятно живучий гад — дополз до заправки на окраине. Не нормальной заправки, где можно кофе выпить и душ принять, а такой... мрачной. С раздолбанными колонками, мужиком в промасленной куртке, который мрачно ковыряется в колесе, и туалетом, который обещает много незабываемых впечатлений. Надпись на кривой табличке подтверждала: «Вам сюда, если ну очень туго». Елена — Шикарно, — буркнула вслух, нехотя выбираясь из тачки. Хотя Снежная королева уже вышла и не слышала, я продолжала ворчать. — Нет, серьёзно. Моя жизнь — это история успеха. Только успех этот — в падении на самое дно. Дезертирство, погоня, расстрелы, и вот — туалет на заправке. Следующая остановка — свалка. Буду ночевать на картонке и развивать философское отношение к реальности. Клайн уже стояла у машины, молчаливая и напряжённая, как капкан. Конечно. Сказать «давай остановимся, я хочу помыться» — для неё, как заставить айсберг станцевать сальсу. Она просто открыла дверь и вытекла наружу. Бесшумно, экономно, как хорошо смазанный механизм. Господи, как же она бесила иногда. Ну ладно, не иногда. Постоянно. Но это бешенство было каким-то странным. Приятным, что ли? Ладно. Бред. Наверное глюки, от недосыпа. Она двинулась к туалету, а я поплелась за ней, потому что отставать сейчас — последнее дело. Мы обе были липкие, грязные и вонючие. Пот, пыль, кровь — моя, её, тех придурков, которые пытались нас убить — всё смешалось в адский коктейль и засохло коркой. Я чувствовала себя куском протухшего мяса, который забыли в холодильнике на полгода. Хотелось содрать с себя кожу и залезть в стиралку, предварительно поставив на отжим конечно же. Туалет внутри оказался даже хуже, чем я ожидала — узкая кабинка с облупившейся плиткой, раковина в подтёках, зеркало мутное, и запах... Господи, запах. Хлорка пыталась прикончить кое-что гораздо более зловонное, но проигрывала с треском. Вонища стояла такая, что даже мои прожжённые опытом глаза слезились, капитулируя. Зайдя внутрь, Эла закрыла за нами дверь на щеколду, полностью отрезая доступ к свежему воздуху. Для неё сейчас безопасность прежде всего, ага. Чтобы никто не застал врасплох двух маргиналок, решивших устроить себе "чистый четверг". Она небрежно поставила рюкзак на раковину, стянула пиджак, повесила. Крючок под ним жалобно заскрипел, но держался — молодец, крючок, не подведи. Пиджак — чёрный, заношенный, пахнущий тем же, чем и мы обе — дорогой и отчаянием. Я прислонилась к стене, просто чтобы не стоять столбом. И залипла. Не специально, просто... ну привычка. Наблюдать. Анализировать. Искать слабые места. Под пиджаком на ней была чёрная майка, вся мокрая на лопатках от пота и дождя. Клайн сдавленно выдохнула, словно это совсем не выдавало её усталости, включила воду. Это было даже забавно, наблюдать, как она строит из себя железную крепость. И чем больше она из себя строила, тем яснее я видела усталость в её лице. В её движениях. Позёрка, не иначе. Хотя стоило отдать должное, выдержка у неё была отменная. Интересно, где её готовили. Ржавая жижа из крана сначала поплевалась, но потом пошла более-менее нормально. Подставив руки под струю, Клайн, как будто желала содрать с себя кожу, начала тереть руки, лицо, шею. Движения чёткие, без лишнего, но всё равно какие-то нервные. Хотя плевать. Было плевать, пока она не схватилась за край майки и стянула её через голову. От увиденного, у меня воздух застрял где-то в трахее. Прямо комом. Болезненным. Сначала я подумала — грязь. Тени. Тусклая лампочка играла с моим зрением, с реальностью. Но нет! Я видела шрамы. Много. У меня они были. У всех моих знакомых Чёрных Вдов они были. Романофф, так та вообще вся в шрамах, я была уверенна. Но это... это не шрамы. Это карта. Ландшафт, мать его. Целая география боли, выжженная на человеческой коже. Тонкие линии, и глубокие, старые, почти белые, и свежие. Резаные, колотые, широкие, маленькие, рваные, рубцы. На любой вкус короче. Это выглядело так, будто она коллекционировала все виды увечий. Такие "следы" остаются, если раны плохо зашили или зашивали уже после того, как всё начало гнить. Круглые отметины — пули. Я их знаю, эти дырочки, я сама такие оставляла. И получала в ответ. Звёздочки, сеточки — оскольчатые ранения. И свежие полосы на ключице, шее — это наша Вдова постаралась. Хотя вряд-ли от Вдовы, ведь эти были...почти зажившими, а с момента погони и двух дней не прошло. Совпадение. Ладно, к чёрту. Ведь дальше было "лучше". Спускаясь взглядом ниже, на поясницу, я увидела... ожог. Старый, глубокий, текстура кожи там другая, будто оплавилась когда-то. Я не могла знать точно, каких он размеров, это скрывали её джинсы, но почему-то горела уверенность, что след был масштабных размеров. Он покрывал её тело почти во всю поясницу, задевая часть правого бока и, видимо, бедра. Шрамы перекрывали друг друга, накладывались слоями, сплетались. Как кольца на срезе дерева, только дерево это горело раз двадцать и всё никак не могло догореть. Я смотрела и не могла отвести взгляд. Мозг, который в Красной Комнате натаскивали обрабатывать информацию за доли секунды, сейчас выдавал сбой. Скрипел, как старый винчестер. Это выглядело ужасно, и в то же время завораживающе. Какой же у неё послужной список? Это было бы проще объяснить, если бы она одна пошла на фашистов, но вот только мы не в сорок первом. Пулевые. На спине. Район лёгких, почек. Два входа рядом. После такого не выживают. А ещё колотые. Глубоко, около позвоночника. Это повреждение спинного мозга, паралич, смерть. И этот ожог, в конце концов! Площадь... глубина... сепсис, болевой шок, отказ органов. Несовместимо с жизнью. Абсолютно. Я моргнула раз пять, если не больше, но картинка не менялась. Она просто стояла, пыталась смыть с себя нашу общую грязь, а у неё на спине, какого-то хрена, — вся история войн двадцатого века. Или протокол пыток, растянутый на десятилетия. И то, и другое, наверное. Но по лицу ей было не больше тридцати. Даже для тридцати эта стерва выглядела слишком хорошо. И это самое лицо очень сильно не вязалось с...этим. С этими шрамами, ранениями. В груди неприятно ёкнуло. Не страх. Страх я знаю, он липкий, холодный. Это было что-то другое. Какое-то... недоумение? Нет, глубже. Растерянность. Я вдруг поняла, что не знаю, кто она. Вообще. Совсем. Я видела живучих. Наташа сбросила с себя столько дерьма, что хватило бы на удобрение всех полей Белоруссии. Я знаю агентов, которые важно ходили с парой шрамов, как с медалями. Но это... это тело, казалось, помнило каждую войну. Каждое падение. Каждую пулю. И при этом она двигалась так, будто ничего не было. Хищно, точно, смертельно опасно. Её стиль боя. Я всё думала об этом. Я училась у лучших, меня гоняли так, что мало не казалось. Но она... она другая. Не отточена тренировками до зеркального блеска. Она будто родилась с этим. Или умирала столько раз, что смерть просто устала её забирать. И даже это звучало не так абсурдно, чем то, что я сейчас видела. Вопросы зудели под черепушкой, как мухи над помойкой. Я хотела знать. Не потому что надо, не потому что слепая доверчивость убьёт быстрее пули. А потому что... тянуло. Вот просто тянуло. К этой тишине. К этому холоду. К этой силе, которая на пароме посмотрела на меня и сказала: «Ты та, которой я доверяю». И я повелась. Как последняя дура. Вопреки инстинкту самосохранения, который орал: «Беги, идиотка! У этой бабы секретов больше, чем у КГБ! В ней слишком много нечеловеческого! Вали!» А я не бежала. Почему я не бежала? Первый раз за... за сколько лет. Интересно. Рядом, казалось, кто-то настоящий. Не приказ, не миссия, не игра в семью, от которой потом только больнее. А вот это: вонь, грязь, кровь на руках и взгляд, когда ты стоишь над трупом, а на тебя смотрят без осуждения. С пониманием. Я резко оттолкнулась от стены. Тишина бесила. Она ощущалась тяжёлой, выматывающей. Как тоска этого сортира по ремонту. Елена — Двинься, — буркнула. Голос хриплый, будто я не разговаривала лет сто. Или просто ком в горле мешал. — Смотреть на твои попытки больно. Эстетически. Дай я, а то заснёшь тут. Она замерла. На микросекунду. Обрабатывала свои данные, наверное. Потом отступила на полшага, пропустила меня. Молча. Не оборачиваясь. Просто движение в сторону. Это было её «да». Её разрешение. В нашем с ней словаре это стоило больше, чем любое «спасибо». Я сунула руки под ледяную струю. Холодно — аж кости ломит. Плеснув воду в лицо, смыла сначала с себя эту липкую маску. Потом намочила край рукава — он хотя бы был относительно чистым, если сравнивать с остальным — и провела у неё по затылку, по шее. Счищала с неё пыль, пот, всю эту дорожную гадость. Она даже не дёрнулась. Не отстранилась. Стояла, позволяла. Спина расслаблена, но я уже знала — в любой момент эта сучка может сгруппироваться и убить. Даже рядом с бешенными собаками я не чувствовала себя так, как с ней. Дыхание её было ровным, а вот моё — нет. Сбитое, частое, предательское. Елена — Холодно? — спросила, лишь бы заткнуть тишину. Тишина капец как давила. Эла — Привыкла. — коротко. Она смотрела в зеркало, но себя там не видела. Елена — К холоду? Или к тому, что тебя моют в придорожных сортирах? Уголок её губ дёрнулся. Не улыбка — так, намёк. Что-то среднее между усталостью и тем самым сухим юмором, который я в ней начала замечать. Эла — Ко всему сразу, Белова. Экономия на адаптации. Когда я закончила своё «спасательное мероприятие», отряхнула мокрую руку и мы поменялись местами. Теперь она подпирала стену спиной, натягивая майку. Шрамы исчезали под слоями одежды, но мне казалось, что я помню расположение каждого. Абсолютно каждого. Как будто теперь они были со мной, отпечатались на сетчатке, как татуировка. А я продолжала стоять у раковины, терев лицо, смотрела в мутное зеркало и краем глаза ловила её взгляд. Она смотрела на меня. Не сканировала, не оценивала. Просто смотрела. Глаза у неё...такие необычные. Карие, но на свету отдавали золотом, и даже в этом тусклом свете казались глубокими, как омуты. А под ними явно бушевал шторм. Я теперь точно знала. Видела карту этих штормов у неё на спине. Эла — Спасибо, — тихо, как будто нехотя, поблагодарила она. — За то, что отбила от той стервы. Я не сдержалась, фыркнула, грубо вытирая лицо рукавом куртки. Елена — Да не за что. Просто не хотела, чтобы тебя убили раньше, чем мы найдём Романофф. Мне одной с кейсом и твоим трупом было бы скучно. Соврала. Плохо соврала, твою мать. Как-то по-детски. В Красной Комнате за такое по губам били — учили врать убедительно, соответствовать реальности. А я выдала просто набор слов, за которыми прямо таки слышалась наигранность. И мне показалось, мы обе это знали. Но она промолчала. Просто кивнула. Медленно. Как будто принимала мою идиотскую, фальшивую версию за чистую монету. Спустила мне с рук эту тупую ложь и от этого, почему-то, стало ещё хреновее. Не успела я отойти от своего маленького момента позора, как вдруг меня пронзил её новый взгляд — цепкий, точный. Он упадал на моё плечо. На повязку, из-под которой уже проступила жёлто-розовое пятно. Сукровица. Гадкая. Липкая. Раздражающая. Эла — Надо сменить, — сказала ровно, деловито. Уход от личного, видимо, был нашим общим видом спорта. Елена — Позже, — отмахнулась. — Где-то, где не будет вонять, будто кто-то сдох. В ответ она только повела плечом, мол “ладно, как хочешь”. Клайн не настаивала и мне это нравилось. Во всяком случае, когда дело не касалось стратегий побега, с которую она, кстати, благополучно проеб... А хотя...Ладно. К чёрту эти разглагольствования. Сейчас было важно совсем другое. Она была загадкой для меня. Невозможной, пугающей, нечеловеческой загадкой уровня экстрим. Даже судоку этого уровня мне было проще решить. У меня не было ответов на неё. Только догадки о её профессионализме. Где её могли так хорошо подготовить. Эти отметены на её коже. И ещё один странный ноющий шрам, но уже внутри меня, который она, даже не зная об этом, только что оставила. Вопрос висел в воздухе гуще, чем запах хлорки и сырости: что страшнее — её чудовищные секреты или то, что я, зная об их существовании, всё равно хотела быть рядом? Не потому что «надо». Не потому что «так сложилось». А потому что в этом промозглом, враждебном мире, где всё — ложь или угроза, её холод оказался единственным настоящим теплом, которое я не хотела терять. Хотя бы не сейчас. Даже если это тепло — от огня, в котором сгорают обычные люди. Ткань её пиджака намокла от влажных участков тела, но она не предавала этому значения. От чего же тогда я об этом задумалась? Мне нужен сон.***
Когда мы вышли, Испания всё также встречала нас серой моросью. Но теперь мне почему-то было не так хреново. Или хреново, но по-другому. Я не знала. И знать не хотелось, если честно. Потому что если начну разбираться — придётся признать, что я не просто оружие. А ведь оружие не должно чувствовать грусть от дерьмовой погоды аля “эмоционально выгорание”. Оружие должно выполнять поставленные задачи. И я буду. После запаха хлорки и наших немых разборок даже морось Альхесираса показалась чем-то вроде горного воздуха. Я втянула его полной грудью, прямо до самого дна лёгких, пытаясь вытеснить оттуда всё сразу: вонь, вопросы, шрамы, которые всё ещё горели под веками, и это дурацкое щемящее чувство, которое поселилось где-то под рёбрами после того, как она сказала «спасибо». Не помогло. Вопросы никуда не делись. Они просто свернулись клубком и затаились, как змеи под камнями. Ждали, когда я ослаблю бдительность, чтобы выползти и укусить. А чувства... ну, чувства вообще отдельная песня. Они теперь сидели внутри, тёплые и липкие одновременно, и я не знала, что с ними делать. Они мешались с болью в плече — повязка почти засыхала, сукровица проступила уже прилично, и край раны неприятно тянуло при каждом движении. Но плечо — это понятно. Плечо заживёт. А вот это... это хер знает. Эла сунула мне в руку купюры. Не глядя, просто протянула, и я автоматически сжала пальцы. Бумага грубая, потёртая, пахнет бензином и чужой жизнью. Интересно, она тоже их стырила? Или её стратегический запас тоже иссяк до двадцати евро? Мало верится. Эла — Заправь. До полного. Я возьму еды. Кивнула и ушла. Просто растворилась в свете витрины, среди чипсов и газировки, и я ловила себя на том, что стою как дура, сжимая чужие деньги, и пялюсь на дверь, за которой её уже нет... Даже не оглянулась. А я осталась. С бензоколонкой, купюрами в руке и внезапным, почти физическим ощущением пустоты там, где секунду назад было её присутствие. Эта пустота казалась искусственной, не желанной. Хотя Клайн просто отошла за провиантом и вернётся через пять минут, я это знала, но... Чувствовала себя брошенным котёнком... Какая бредятина! Я вообще никогда не была командным игроком. Всегда было проще на одиночных миссиях, чем групповых, но теперь... Теперь потребность в чьём-то присутствии ощущалась необходимой и это капец как бесило. И хуже всего, что хотелось её присутствия. А почему? Да чёрт его знает. Твою мать, Белова. Соберись. Глупость. Слабость. Красная Комната за такие мысли знаешь что делала? Правильно. Били. Чтобы не привязывалась. Чтобы оружие не обрастало лишним. Я тряхнула головой — физически, грубо, чтобы мысли встали на место. Они не встали. Мысли сейчас вообще вели себя как партизаны — прятались по углам и выскакивали, когда их не ждёшь. Мотнула головой ещё раз, с концами прогоняя наваждение, пошла к колонке. Пистолет, бак, кнопки — испанские, всё на испанском, ни хрена не понятно. Я тыкалась, как мартышка с гранатой, пытаясь сообразить, где тут включается эта дурацкая подача. Машина стояла рядом, наша развалюха, но без Элы она казалась просто куском металла. Не крепость. Просто ржавое корыто. Без неё. Мысль пришла сама, без спроса, и я её чуть не пнула мысленно. Стиснула зубы так, что челюсть заныла. Сосредоточься, Белова. Ты на задании. Ты всегда на задании. Просто задание теперь — выжить и довезти этот чёртов кейс до Наташи. А Эла — временный напарник. Попутчица. Средство передвижения и прикрытия, и всё такое. Пх. Ага. А шрамы её тогда зачем запомнила? Наизусть. Каждую, сука, царапину. Бензин полился наконец, зажурчал монотонно, убаюкивающе. Цифры на табло прыгали, а перед глазами — не цифры, а её спина. Всё ещё не отпускало меня это. Этот ландшафт. Каждое увечие, выжженное на её коже. Я перебирала эти шрамы в голове раз за разом, снова и снова, как улики на месте преступления, пытаясь сложить пазл. Вот этот — пулевой, входное отверстие, калибр примерно... А вот этот, который колотый, глубокий, почти у позвоночника. И ещё этот ожог, точно старый, плохо залеченный на вид, но затянувшийся. Такой ожог — это часы, дни, недели боли, сепсис, отказ органов, смерть. Должна наступить смерть. Интересно, сколько лет назад это случилось? Я мысленно раскладывала их по полочкам, пытаясь сложить пазл. Не складывался. Картинка получалась абсурдная, невозможная, противоречащая всему, чему меня учили. В Красной Комнате нам вбивали в головы: тело — это инструмент. Инструмент может сломаться. Инструмент имеет предел прочности. Если инструмент получает такие повреждения — он выбрасывается. Утилизируется. Заменяется новым. А она — ходит. Дышит. Двигается так, что я, мать её, лучшая шпионка Красной Комнаты, чувствовала себя рядом с ней щенком, который только учится кусаться. И при этом она позволила мне видеть её тело, как будто ей было плевать, что я замечу эту картину. Плевать, что у меня будут вопросы. Плевать на всё... Клянусь курсом доллара, что, в первую очередь, ей было плевать на меня. В целом. Поэтому и была такой спокойной как удав. В груди закипело что-то непонятное. Гремучая смесь из трех компонентов, которые не должны смешиваться, потому что если их смешать — рванёт похлеще динамита. Первым в этой солянке было любопытство. Жгучее, нездоровое, как наркотик. Мне нужно было знать. Не ради миссии, не ради выживания. Просто — нужно. Кто ты, чёрт тебя дери? Откуда ты взялась? Как ты вообще существуешь? Второй шёл страх. Профессиональный, холодный, липкий. Неизученный фактор — это угроза. Она может быть кем угодно. Чем угодно. Она может быть опаснее Дрейкова, опаснее всех Вдов вместе взятых. Я не знала правил её игры. Я не знала, где у неё кнопка «стоп». И это пугало до усрачки, потому что я привыкла знать. А третий... третьей была тяга. Щемящая, тёплая, и от того глупая, тяга. И от неё хотелось сделать себе больно, чтобы заглушить. Налететь на стенку со всей дури, потому что этот третий манил не из профессионального интереса. Тянул к ней. К этой ходячей тайне. К её тишине. К её холоду, который почему-то согревал. Почему-то будоражил. Даже сильнее, чем любой допинг. Сильнее, чем промывание мозгов в Красной Комнате. Сильнее, чем... чем всё. Что за хрень со мной происходит? Я так глубоко закопалась в свои мысли, что не сразу услышала шаги. Не её — те бесшумные, скользящие. Эти были другие. Тяжёлые, размашистые, неуверенные. Не бесшумное скольжение хищника, а нормальная походка человека, который не боится, что его услышат. Я обернулась, инстинктивно прикасаясь к рукоятке пистолета под курткой. Так надёжнее. Рефлексы. Они не отключаются. Даже когда ты думаешь о шрамах и о том, почему в груди щемит. Испанец. Тот самый, в грязной куртке, который менял резину, когда мы подъехали. Мужик лет тридцати пяти, с усталым, ещё не убитым жизнью лицом. Тёмные глаза, тёмные волосы, руки в мазуте. Он вытер их об тряпку, небрежно сунул её в карман и сделал шаг в мою сторону. Не спеша. Не угрожающе. Просто — подошёл. С интересом. Открытым, понятным, человеческим интересом. Таким, к которому я не привыкла. Таким, что он показался чем-то инопланетным. Мужик — Hola, hermosa! — голос у него был такой... обычный. Легкий. Как у людей, которые живут в мире, где не надо каждую секунду ждать пули в спину. Я дёрнулась. Не от страха — от неожиданности. От вторжения. Внутренний сканер щёлкнул, выдал отчёт: рост под метр восемьдесят, вес за центнер, мышцы от работы, не от тренировок. В кармане ключи, не оружие. Движения разболтанные, небоевые. Угроза минимальная. Но всё равно — угроза. Потому что он непредсказуемый. Потому что нарушил периметр. Потому что я этот периметр даже выстроить не успела. Отвыкла за три дня быть без неё, что ли? Кошмар. Елена — No hablo español, — сказала я. Голос прозвучал хрипло, сухо, как будто я неделю не разговаривала. Хотя разговаривала — с Элой. Но это не считается. Это другой язык. Язык моих шуток, пауз и её драматичных взглядов. Он улыбнулся. Широкая, простая улыбка, без подтекста, без угрозы. Просто — улыбка. Мужик — English? American? Елена — Russian, — ответила я. Просто чтобы посмотреть на его реакцию. Реакция была — улыбка стала ещё шире. Ему было плевать. Ему нравилось моё лицо, мой акцент, моя странная одежда, ржавая машина, моя поза у колонки. Ему просто нравилась девушка на заправке поздно вечером. Я моргнула снова. В голове пронеслось: «Он что, клеится ко мне? Серьёзно? Прямо сейчас? Пока я стою, вся пропитанная дорожной грязью, с окровавленной раной под курткой и с бабой-загадкой за спиной, которая может выйти из магазина в любую секунду и превратить его в труп, если ей покажется, что он угроза?» Испания, мать её. Фламенко, коррида, и вот это всё, а перед глазами снова заплясали картинки. Не об испанце. Я представила, как Эла выходит. Видит этого мучачо, который стоит ко мне слишком близко и улыбается. Оценивает. Доли секунды. И дальше — либо молча оттесняет его корпусом, либо просто смотрит так, что у него сердце останавливается. Либо, если она в плохом настроении, для чувака это плохо кончится. И от этой картинки — от того, что я её представила, — мне снова вдруг стало...тепло. Что за хрень? Уже было отвернулась от него, намекая, что не хочу вертеть языком за зря, знакомства мне не интересны. Даже ногти с энтузиазмом стала разглядывать, только чтобы отвалил и мне не пришлось позориться своими попытками отшить словами, а они были заведомо проигрышными. Но чувак не унимался и видимо решил, что я что? Заигрываю? Мужик — Нужна помощь? — снова заговорил, уже чуть настойчивее, на английском. Елена — Справлюсь. Резко. Отрезающе. Язык моего тела всё был про: «отойди, уважаемый, не видишь, человек при делах». Но он, видимо, по языку тела не шарил. Или ему было плевать. Мужик — Давай, не стесняться! — он шагнул ближе так, что былого дружелюбия как и не бывало. Теперь в его взгляде читался конкретный флирт. Когда он подошёл ближе, до меня долетел запах. Бензин, дешёвый одеколон — «Амбре», кажется, и чеснок. Много чеснока. Обед, видимо, был плотный. Мозг лихорадочно перебирал файлы. Цель: установить контакт. Мотив: сексуальный интерес. Социальное взаимодействие. Комплименты. Код не распознан. В моей базе «мужчины» были двух категорий. Первые: в белых халатах, с холодными глазами и иглами. Они делали больно, смотрели, как дёргаешься, и записывали в блокнотик. Вторые: с жёсткими голосами, картами и пистолетами. Они отдавали приказы. Иногда — стреляли в тебя, если не повезёт. Ни те, ни другие не улыбались. Не говорили «красавица». Не предлагали помочь заправить машину. Это был чужой язык. Враждебный диалект, которого я не знала. Мозг выдал оценку. Инструкций не выдал. В Красной Комнате были протоколы на всё: нейтрализация, соблазнение, подчинение. Протокола «вежливо отшить назойливого испанца на заправке» не существовало. Ну не было такого предмета в программе обучения. Неизвестная переменная и она меня бесила. Мужик — Путешествовать тут? — он подошёл ещё ближе. Английский ломаный, с акцентом, будто слова жуёт. — Такая прелесть один, на этой дыре? Неправильно. Я Хавьер. Раздражение подкатило к горлу, ядовитое, острое. Кольнуло под рёбрами, там же, где сидело то тёплое чувство, и смешалось с ним, забурлило. Он не видел во мне угрозу. Он видел девушку. Молодую, симпатичную. Объект. Унизительно. И страшно по-своему. Потому что я правда не знала, как на это реагировать. Как «нормальная»? А как это — нормально? Я не нормальная. Я оружие. Которое забыло, как быть человеком. Которое учили убивать, а не улыбаться в ответ на комплименты. Елена — Да, путешествую. От скуки. Развлекаюсь, расчленяя работников заправок. — выпалила, не оборачиваясь. Голос едкий, с акцентом на «отвали». Мой щит. Мой сарказм. Обычно он работал безотказно, но не в этот раз. Мучачо лишь засмеялся. Громко, раскатисто, будто я анекдот рассказала. Мужик — Jodidamente graciosa! Смешно! — шаг. Ещё один. Запах чеснока усилился. — Ты с Россия, да? Холодно, смешно. Водка, медведи. Мне нравится. Каждое его слово — игла под кожу. Он мою злобную защиту в игру превратил! В кокетливый вызов! Это выводило меня из себя пуще прежнего. Моя броня всегда работала против стали и свинца, против пуль и ножей. А против этого дурацкого, навязчивого, самоуверенного мужика оказалась бесполезна. Он продолжал гнуть свою линию, как упёртый баран, которому с каждой секундой всё больше хотелось пообрывать рога. Елена — С планеты «Отвали», — процедила я сквозь зубы, глядя на табло. Цифры ползли, как улитки. Медленно. Издевательски медленно. Свободная рука сжалась в кулак сама. Костяшки побелели. Варианты проносились в голове вихрем: удар в кадык — шесть секунд, захват, бросок через плечо — семь, сломанное запястье — три движения. Красиво, тихо, эффективно. Хотя нет. Шумно. Привлечёт внимание. Сорвёт конспирацию. Подведёт... её. Мысль врезалась в сознание, как тормозной парашют. Резко, грубо, отрезвляюще. Подведу Элу. Не из страха за себя. Не из инстинкта самосохранения. Из этой новой, непривычной, чертовски неудобной ответственности. Перед ней. Перед напарницей, которая сейчас там, в магазине, выбирает, наверное, еду и даже не знает, что я тут в ступор впала из-за какого-то придурка с заправки. Рвануть прочь? Бак не полон. Я в ловушке. В ловушке собственной некомпетентности в этой дурацкой, житейской мелочи. Я не умею отшивать мужиков, не умею даже принимать от них внимание без чувства злости. Не умею быть нормальной, в конце-то концов. Они отняли у меня всё. Не только прошлое, не только семью, не только детство. Они отняли «обычность». Возможность просто стоять и не чувствовать каждый взгляд как прицел, каждое слово как команду к атаке. Злость накрыла с головой. На него — за то, что лезет. На себя — за то, что не знаю, как быть. На Дрейкова — за то, что сделал меня такой. На всю эту грёбаную систему, которая выточила из меня идеальное оружие и абсолютного инвалида в простом человеческом общении. Елена — У меня есть парень. — соврала сквозь зубы. Шаблон из дурацких сериалов, которые мы с Наташей смотрели в детстве, до того как всё пошло по...не тому месту. — Очень ревнивый. Мускулистый. С психическими отклонениями. Мужик — Где он? — Хавьер оглянулся, игриво, будто играем в прятки. — Я не видеть. Может... потеряться? Мой шанс. Шаг. Ещё один. Полметра. Слишком близко. Запах чеснока невыносимый, смешался с бензином и этим его дурацким одеколоном. Меня подташнивало уже не от ран. Мужик — Ну одну только кофе выпить? У меня пересменок десять минут. Ты же не отсюда, я видеть. Показать тебе город, а? Альхесирас — он не скучный. Его рука — большая, жилистая, с потрескавшимися костяшками — легла на моё предплечье. Легко. Почти собственнически. Жестом приглашения. Казалось, что его робкость в начале была для прикрытия. А у меня всё внутри взорвалось белым светом. Контакт. Несанкционированный тактильный контакт. Тревога пробила мозг насквозь, выжигая все остальные мысли. Инстинкт перехлестнул через логику, через осторожность, через эту чёртову ответственность перед ней. Адреналин ударил в кровь — ядрёный, беспричинный, но от этого не менее реальный. Тело вспомнило то, чему его учили. Рвануть руку, перехватить запястье, вывернуть, сломать в трёх местах, добить, если надо. Восемь секунд. Красиво. Тихо. Я дёрнулась. Кулак сжался уже до хруста. Злость — чистая, слепая, яростная — закипела, требуя выхода. На него — за прикосновение. На этот дурацкий мир — за то, что навязывает правила, которых я не знаю. На себя — за растерянность, за эту дурацкую пустоту без неё, за память о её теле под веками, за то, что не знаю, как просто сказать «нет». Я открыла рот, чтобы выдать что-то настолько ядовитое и по-русски матерное, что даже у этого болвана улыбка сползла бы с лица. Но не успела. Тень упала между нами. Не просто закрыла свет — она его поглотила. Всё сразу: свет, звук, запах чеснока, даже мою злость. Осталась только она. Тишина. Холод. Присутствие. Эла. Она стояла в шаге от нас. Просто стояла. Даже по началу не смотрела на Хавьера — так, скользнула взглядом, как по мебели. В руках пакет. Внутри можно было разглядеть наш скудный провиант: вода, бутерброды, ещё какая-то хрень, которая, видимо, должна была спасти нас от голодной смерти в ближайшие сутки. И это несоответствие — пакет с продуктами и эта её тихая, смертоносная неподвижность — было таким диким, что я на секунду забыла, как дышать. Эла — Елена. — голос прозвучал сзади, тихо, но с такой плотной, леденящей сталью, что даже у меня по спине пробежали мурашки. Я замерла. И ведь не услышала, черт возьми, ни звука. Она просто материализовалась. Теперь она стояла, слегка склонив голову набок, и смотрела уже не на меня. На него. Её лицо было идеальной маской безразличия. Но глаза… Её карие глаза были прикованы к Хавьеру. И в них не было ни злости, ни раздражения. Там была пустота. Бездонная, космическая пустота, в которой гаснут звёзды и теряется смысл. Та самая, от которой кровь стынет даже у тех, кто жил в этой пустоте, ощущая её каждый день. Это был не просто взгляд. Это был, мать его, приговор, вынесенный самой Афиной. Она окинула его с головы до ног — медленно, оценивающе, как рассматривают биологический образец, не представляющий никакого интереса. И в этом взгляде читалось всё: каждый выверенный удар, каждый шрам, каждый прожитый год и каждый, кто перестал дышать только по одной её воле. Хавьер обернулся, его улыбка стала нервной, но не исчезла. Мужик – О, и подружка! Привет! Я просто… Эла перебила его не повышая голоса. Она заговорила на испанском. Чистом, беглом, с холодным, почти кастильским произношением, которое резало слух своей безупречной, почти душной правильностью. Эла – Señor, – её голос был тише шипения змеи. – Su atención a mi compañera no es necesaria. Además, es molesto. Usted tiene dos opciones. Uno: da la vuelta ahora mismo, ve a tu cabina y olvida que nos viste hoy. Segundo: llamaré a su gerente, quien estoy seguro de que estará muy interesado en saber cómo su empleado está acosando a los clientes en lugar de comprobar la presión de los neumáticos de los camiones en el estacionamiento lejano. Que, por cierto, ha estado esperando durante cuarenta minutos. ¿Crees que va a elegir primero o segundo? (Эла – Сеньор, – её голос был тише шипения змеи. – Ваше внимание к моей напарнице не требуется. Более того, оно раздражает. У вас есть два выбора. Первый: вы прямо сейчас разворачиваетесь, идёте в свою будку и забываете, что видели нас сегодня. Второй: я позвоню вашему менеджеру, которому, я уверена, будет очень интересно узнать, как его сотрудник домогается клиенток вместо того, чтобы проверять давление в шинах у фур на дальней стоянке. Которые, кстати, простаивают уже сорок минут. Как вы думаете, какой лучше – первый или второй?) Она и на миллиметр не двинулась с места. Не сделала угрожающего жеста. Она просто стояла, излучая своё коронное леденящее спокойствие, а её слова висели в воздухе, как отточенные лезвия гильотины. Улыбка с лица Хавьера сползла окончательно. Мучачо, показалось, побледнел под своим карамельным загаром. Его глаза метнулись от неё ко мне, потом он заметил край рукоятки пистолета под моей курткой. Мужик – Oye, oye, ¡no hay problema! – залепетал он, отступая на шаг, потом на второй. – Solo… estaba siendo amable. ¡Sin ánimo de acosar! ¡Disculpen si algo salió mal! (Мужик – Эй, эй, никаких проблем! – залепетал он, отступая на шаг, потом на второй. – Я просто… любезничал. Никакого домогательства! Извините, если что не так!) Эла - Eso es todo, – парировала Эла на том же безупречном испанском. – ahora ve. Y recuerda la elección. (Эла – Всё так, – парировала Эла на том же безупречном испанском. – Теперь идите. И помните о выборе.) Воздух, который секунду назад был густым от напряжения и моей жалкой беспомощности, разрезало, как ножом. Он кивнул, развернулся и почти побежал, бросив на меня последний, больше не заигрывающий, а испуганный взгляд и что-то пробормотал по-испански, уже не комплимент, а скорее извинение или отворот от сглаза, и быстро зашёл в здание заправки. Я стояла, смотрела на неё, и, кажется, у меня на лице было написано всё, что я только что пережила. Потому что она остановилась на секунду — на микросекунду — и посмотрела на меня чуть внимательнее. Потом перевела взгляд на пистолетную колонку, на мои еле заметно дрожащие руки, на машину. Эла — Заправила? — спрашивает. Ровно. Цифры щёлкнули, сигнализируя о полном баке. Я медленно, на автомате, повесила пистолет на место. Тишина, наступившая после его бегства, была оглушительной. Даже ветер в проводах смолк. Елена — Ага, заправила. Вовремя ты, — сказала, стараясь, чтобы голос звучал легко. Получилось хрипло. — Ещё секунда — и пришлось бы искать, где тут хоронят назойливых испанцев. Эла повела плечом. Окинула взглядом плачевное состояние машины. И моё. Эла — Испортила тебе вечер? Елена — О, да, конечно. Лишила законного развлечения. — я закрутила крышку бака. Руки всё ещё слегка тряслись. От адреналина. От неё. От всего сразу. — Я уже предвкушала, как объясняю испанской полиции, что он сам напросился. «Сеньор, он просто хотел угостить меня кофе, а пришлось хоронить». Эла не улыбнулась, но что-то в её лице дрогнуло. Расслабилось чуть-чуть. Будто она... волновалась? Нет. Ерунда. Она не волнуется. Она вообще ничего не чувствует. Я же видела шрамы. Там точно всё выжжено. Она только ровно кивнула, протянула пакет. Эла — Держи. Там вода и бутерброды. Нормальные, не как в прошлый раз. Я молча взяла пакет в руки, ровно в тот момент, когда наши пальцы неожиданно, совершенно нежеланно, коснулись друг друга. Случайно. Наверное. Она не отдёрнулась сразу. Я — тем более. Секунда. Две. Потом она убрала руку, спокойным шагом обошла машину, открыла дверь, села на водительское. А лицо оставалось неподвижным. Вот вообще! Гадство! У меня тряслись поджилки от этого тупого киношного момента, а она только механически бровью дёрнула. Всё! Вернув себе контроль, я медленно выдохнула, только сейчас заметив, что не дышала всё это время. Дёрнув головой, в попытке сбросить непонятное наваждение, открыла пассажирскую дверь, швырнула пакет на заднее сидение и быстро забралась в машину. Хотелось поскорее свалить с этой дурацкой заправки, где расстроил не только поганый сортир, но и работник альфач. Эла — Ты как? — неожиданно спросила она. Коротко. Глядя на моё плечо. Елена — Лучше не бывает. — я хлопнула дверью, усаживаясь поудобнее. — Погнали уже отсюда. Этот «не скучный — Альхесирас» начинает реально бесить. В ответ, Эла молча завела мотор. «Пежо» чихнул, но поехал, а я смотрела в окно на отдаляющиеся огни заправки, на одинокую фигуру Хавьера, который даже не смотрел в нашу сторону — боялся, наверное, — и чувствовала, как внутри всё ещё колотится сердце. И не от испуга. От того, как она появилась. Как встала между мной и проблемой. Как произнесла слово «напарница». И от того, что я снова не знала, что с этим делать. Только теперь это тёплое, липкое чувство под рёбрами уже не просто сидело — оно пульсировало. В такт сердцу. И от этого хотелось то ли смеяться, то ли выпрыгнуть из машины на ходу. Не понятно. Елена — Спасибо, — буркнула я, глядя в окно, как исчезают и загораются огни Альхесираса. Эла — За что? — спросила, не оборачиваясь. Елена — Не дала мне его убить. Меньше трупов — меньше проблем, да? — сказала это и сама удивилась. Потому что раньше мне было плевать, сколько трупов я оставляю. А теперь — нет. Теперь я почему-то начала считать. Пауза. Длинная, тягучая. Я видела по её лицу, она хотела что-то сказать, но промолчала. Только пальцы на руле сжались чуть сильнее. Да без разницы. Пофиг. Главное оторвались без шума и лишнего внимания. Я откинулась на сиденье, прикрыла глаза. Плечо ныло. Рядом была Эла. За окном текла Испания, серая и мокрая, и почему-то мне было почти хорошо. Почти. Потому что вопросов стало ещё больше. И главный из них — что, чёрт возьми, со мной происходит? — теперь стучал в висках в такт колёсам, и ответа у меня не было. Совсем. Но спать почему-то хотелось меньше. И это, наверное, самое страшное.***
За окном текла Испания. Всё ещё серая, мокрая, унылая. Дорога тянулась бесконечной лентой, фонари размазывались через мокрое стекло, и от этого мельтешения начинало слегка подташнивать. Или не от мельтешения. Или от всего сразу. «Пежо» урчал устало. Мы проехали уже десяток километров, а эта консервная банка всё ещё работала, а я начинала верить в Бога. Мы ехали на небесном благословлении, не инче. По другому я не могу объяснить, как он не заглох ещё на середине погони в Марокко. В салоне пахло бензином, Мальборо и ею. Эларией Клайн. Тем её особенным запахом, к которому я успела привыкнуть. Это не был запах духов, нет. От неё вообще ничем не пахло, если принюхаться. Ничем человеческим. Только сталью, порохом и той самой холодной тишиной, которая теперь заполняла пространство между нами, как вода заполняет пустоты. Я смотрела на стекло и видела там отражение. Своё. И — краем глаза — её. Эла вела машину молча, как всегда. Руки на руле расслаблены, но я уже знала: расслабленность эта обманчива. Она ожидала подвоха, погони, стрельбы, предательства каждую секунду. И каждую секунду она была готова убивать. Красиво. Тихо. Смертельно. Эла — Ты как? — спросила она, не глядя. Елена — Жить буду. — я отвернулась к окну, чтобы не смотреть на неё. — Плечо ноет. Испанец походу в глаз долбится. Схватил сильно. Она ничего не ответила. Наверное спросила из приличия, а я тут распинаюсь. Хотя это молчание было лучше любых слов. Потому что слова бы пришлось как-то обрабатывать, а я была не в том состоянии, чтобы что-то здраво обрабатывать. Я в состоянии разматывать клубок. И клубок этот — я сама. И нитки все колючие, ржавые, в крови. Испанец. Хавьер, блин. Я закрыла глаза и снова увидела его лицо. Чуть наглое. Самоуверенное. С этой дурацкой улыбкой, как будто я бы ему дала за один комплимент. Хотя он просто подошёл. Сказал «красавица». Предложил помощь. Кофе. Город показать. Нормальные человеческие вещи. А у меня внутри всё встало дыбом. Сканер щёлкнул: угроза? Нет, не угроза. Но инструкции нет. Протокола нет. Что делать, когда мужчина просто знакомится? Что делать, когда он не миссия, а...просто человек? С миссиями было проще. Я умею убивать. Двадцать семь способов голыми руками. Я умею соблазнять. Сто двенадцать позиций и техник, чтобы вытянуть информацию из любого, даже самого стойкого. Я умею врать на шести языках, с любым акцентом, с любым выражением лица. А когда он просто сказал «привет» — я забыла все слова. Все, кроме тех, что отталкивают. Елена — Твою мать, — выдохнула я в стекло, и оно запотело от дыхания. Эла кинула на меня косой взгляд, стараясь не отрываться от дороги. Хотя мы и так плелись двадцать километров в час, больше эта рухлядь не разгонялась. Мы бы никуда не врезались и никого бы не сбили. Но, весь путь, она упрямо старалась игнорировать моё присутствие рядом, и, наверное, я тоже. Клайн всё ещё поглядывала на меня, видимо всё же желая узнать, в честь чего я выругалась. Елена — Ничего. Всё нормально. Мысль вслух. Она снова отвернулась. Не лезет. Не спрашивает. И за это я ей, кажется, благодарна. И в то же время это бесит. Потому что я не должна быть никому благодарна. Благодарность — это привязка. Привязка — это слабость. Слабость — это смерть. Так учили в Красной Комнате. Да пошла она, Красная Комната. Я уставилась в окно, пытаясь поймать фокус на чём-то реальном. Олива. Камни. Ржавый знак. Не помогает. Мысли лезут, как тараканы на помойку. Это я-то лучшее оружие Дрейкова? Серьёзно? Девушка, которая может обезоружить полковника голыми руками, но не может сказать «отвали» обычному мужику на заправке? Стыдно. Даже не за то, что чуть не убила. За то, что не смогла быть нормальной. За то, что этот чёртов мир, где мужчины просто подходят и знакомятся, для меня — чужая планета. Инопланетный язык. Я его не понимаю. Я в нём — ноль. Пустое место! В детстве, когда мы жили в Огайо, я смотрела на соседских девчонок. Они ходили в школу, хихикали над мальчиками, красили ногти дурацкими цветами. Я думала — они дуры. Пустые. Только и умеют что глазки строить и глупости нести. А теперь я думаю — они знали всё. Они знали, как быть живыми. А меня научили только выживать. И это, оказывается, не одно и то же. Елена — Чёрт, — снова выругалась вслух. Эла снова искоса глянула. Наверное уже начала подозревать что я сумасшедшая. Я мотнула головой, мол "всё норм". Она кивнула. Этого достаточно. Я снова вернулась к окну. Капли дождя стекали по единственному стеклу в этой тачке. Одна капля, за ней вторая, рядом третья. Я молча наблюдала за "соревнованиями" воды, кто быстрее стечёт вниз. Болела за ту, что справа. Тупо, по-детски, но это действительно занимало разум от стыда и чувства, что я в этом мире чужая. Почти добравшись до финиша, капля справа замерла и соединилась в один поток с той, что была слева. Чёрт! Обе выиграли получается? Или обе проиграли? Ай, гадство... Когда гонка кончилась, в голову снова, как сквозняком, задуло новые мысли. О ней. Об Клайн. Я даже не услышала, как она подошла. Совсем. Эла просто... возникла. Из воздуха. Из тени. Из моей потребности в ней. А это, блин, стремно. Потому что я не должна в ком-то нуждаться. Нужда — это зависимость. Зависимость — это рычаг. Рычаг можно использовать против тебя. А то, что можно использовать против тебя — убив... Глупость какая. Протоколы знаю лучше, чем испанский. И всё же факт остаётся фактом — агент, у которого есть привязанности, — мёртвый агент. Это аксиома. Её вдалбливали с первой недели. Я знаю её с шести лет. А теперь сижу в машине и чувствую, как мне спокойно от того, что она рядом. Спокойно. Впервые за... я не помню, когда в последний раз было спокойно. Даже с Наташей, в детстве, не было. Родители всегда были начеку. Всегда от чего-то тревожились, куда-то пропадали и я это чувствовала вместе сними. А с Элой — просто тихо. Мир за окном есть? Есть. Враги есть? Есть. Всё есть. Но внутри — тишина. И это спокойствие ощущалось нужнее любого наркотика. И от этого хотелось выть. Потому что это неправильно. Это опасно. Это... Я поймала себя на том, что смотрю на неё. На её скулы, подбородок, нос. А ведь у неё красивый нос. Выразительный, с маленькой горбинкой. И ресницы. Вот же стерва, какие у неё длинные ресницы! Густые. Красивые. Смотрела как она ведёт машину, как щурится на дальний свет, как пальцы лежат на руле — расслабленно, но уверенно. Красиво. Чёрт, как же она красиво двигается. Даже когда просто ведёт машину. Клайн действительно была красивой в своей холодной уверенности, от чего я чувствовала себя ниже рангом. Не равной. Не равной её навыкам, её силе, её выносливости, её глазам. Её губам... Губам? Я резко отвернулась к окну. Зачем я её рассматривала? Зачем об этом подумала? Просто наблюдала. А что? Агент всегда наблюдает. Сбор информации. Оценка угрозы. Хотя. Кого я обманываю? Я не оценивала угрозу. Я просто... пялилась. Мне нравилось смотреть. И это вообще из какой оперы? Я не понимаю. Я правда не понимаю, что со мной происходит. Она же женщина. Мне этот мучачо Хавьер был не так интересен, как то...как она хмурится. Господи, что происходит? Я про это вообще никогда не думала. На службе не до этого было. Выжила — и то счастье. А потом миссии, приказы, кровь, адреналин. На женщин я смотрела или как на коллегу, или как на цель. Или как на Романофф — сестра. Кровь, программа, ад. Святое, но другое. А тут... Тут всё было по другому. Она не цель. Не коллега. Не сестра. Она кто? Напарница. Попутчица. Временный союзник. Она сама так обозначила. Но когда я перебирала в голове ярлыки для Клайн, не отозвался ни один. Ни один не чувствовался верно. Хотя, не мне рассуждать про чувства. Мы были знакомы всего три дня. ТРИ ДНЯ, Елена! Из них первые двадцать минут она хотела тебя убить, а ты — её. Это нормальная база для тёплых чувств? Нет. Это скорее база для того, чтобы держаться на расстоянии вытянутой руки и спать вполглаза. А я сплю. Сплю, когда она рядом. Потому что знаю — она не даст меня убить во сне. Откуда я это знаю вообще? Откуда, блин?! Я сжала здоровой рукой подлокотник, до хруста. Костяшки побелели. Помогло. Боль отрезвила. Немного. Ладно. Допустим, тянет. Ну, тянет, окей. Бывает. Адреналин, общая опасность, выброс окситоцина — наука всё объясняет. Есть исследования. В стрессовых ситуациях люди сближаются быстрее. Это биология. Химия. Ничего личного. Ага. А шрамы её ты зачем запомнила? Тоже химия? Я снова и снова видела перед глазами её спину. Тонкие линии, рваные, глубокие. Я видела много шрамов. На себе, на других. Но это... это не шрамы. Это книга, которую я не умею читать, но не могу оторваться. Кто она? Что с ней делали? И главное — как она после этого вообще выжила? Как справилась? И поэтому ли она смотрит на весь мир этим своим пустым взглядом, от которого у меня внутри всё переворачивается? Я видела её уязвимость. В тот момент, когда она стояла у раковины, почти обнажённая, с этой своей историей, открытой мне. Случайно? Не случайно. Она могла быстрее одеться. Могла не поворачиваться. А она стояла. Дала мне увидеть. Зачем? Хотела, чтобы я знала? Проверяла? Или просто... устала прятать? Не знаю. Я ничего о ней не знаю. Только то, что я та, которой она доверяет. И это знание — оно теперь со мной. Оно жгло. Оно делало её... моей. Хотя она не моя. Вообще ничья. Эла — Опять вздыхаешь, — сказала Эла. Не вопрос — констатация. Елена — Думаю. Эла — О чём? Елена — О жизни. — я хмыкнула. — О том, как быстро она летит под откос. Эла — Это не откос, — сказала она тихо. — Это просто дорога. Я посмотрела на неё. Она вся была в дороге. Спокойная. Ровная. Как будто знает что-то, чего не знаю я. Или как будто знает всё, но молчит, потому что говорить не обязательно. Романофф. Мысль снова пришла неожиданно, как удар под дых. Наташа. Что она сейчас делает? Скрывается, что же ещё. Знает ли, что я жива? Что я сбежала? Что я везу антидот через пол-Европы с женщиной, с которой она когда-то делилась сокровенным? С которой дружила. Возможно, я сейчас сижу там, где обычно сидела она. Рука об руку с её подругой. Везёт же Клайн на нашу дурную семейку. Наташа. Мы не виделись столько лет. Я даже считать боюсь. В тот день, когда нас разделили, она сказала: «Ты справишься». И её забрали. Отняли у меня в этой мясорубке. Она ушла. Не по злобе — по необходимости. Я понимаю. Я всё понимаю. У неё была миссия. У неё была своя дорога. А я не справилась. Я просто выжила. Интересно, у неё тоже есть такие шрамы, которые она никому не показывает? Мы с ней — сёстры. Пусть не по крови, но по программе, по аду, по Красной Комнате. Мы одно целое, разделённое надвое. И я всегда думала — это навсегда. Что ближе неё у меня никого не будет и быть не может. А теперь рядом эта. Эла. И я чувствую что-то другое. Не сестринское. Не дружеское. Не то, что было с Нат в детстве, когда мы прижимались друг к другу по ночам, чтобы согреться, потому что папа забыл оплатить коммунальные. Когда строили из одеяла шалаш и болтали о всякой ерунде, пока никто не слышит. С Элой было что-то... острое. Колючее. Опасное. От чего хочется закрыться и одновременно открыться нараспашку. Залезть к ней под кожу и спрятаться там от всего мира. Или убить её, чтобы не мучиться. Или поцеловать — и будь что будет. Я замерла. Собственная мысль ударила током. Поцеловать? Ты с ума сошла, Белова. Совсем кукухой поехала. Три дня знакомы. Она баба. Она холодная, как тот туалет на заправке. Она — ходячая тайна, от которой одни проблемы. И от одного взгляда на неё у меня сердце останавливается. Вот так. Честно. Останавливается — и потом идёт с перебоями, как этот «Пежо» на холостых. Отвернулась к окну, я вцепилась в подлокотник. Дыши, Белова. Дыши. Считай про себя. Раз, два, три, четыре. Один — Наташа, два — Красная Комната, три — миссия, четыре — антидот. Пять — она. Шесть — снова она. Чёрт. Окно запотело от дыхания. Я провела пальцем по стеклу, рисуя дурацкую загогулину. Просто чтобы занять руки. Чтобы не думать. Не помогает. А что потом? Когда всё кончится. Когда мы найдём Романофф, передадим антидот, убьём Дрейкова, освободим Вдов, разнесём к чёртовой матери Красную Комнату. Что потом? Эла уйдёт. В свою тишину. В свою вечную войну. Туда, где ей не нужны напарницы, не нужны спутницы, не нужны те, кто смотрит на неё и забывает, как дышать. Она уйдёт, и я останусь. С этим чувством. С этим знанием. С этими восемнадцатью днями в ржавой машине, которые перевернули всё, чему меня учили. И что мне делать? Искать её? Забыть? Притвориться, что ничего не было? Я не умею притворяться. Не перед ней. Не после того, как она стояла передо мной без майки, открыв мне всю свою боль. Не после того, как она сказала «напарница» с такой интонацией, будто это слово весило больше, чем все клятвы мира. Эла — Опять, — сказала Эла. Елена — Что? Эла — Вздыхаешь. И рисуешь. — буркнула недовольно. — Убери руки, это единственное стекло, которое уцелело. Я не буду его мыть. Глаза закатились сами собой от её нравоучений. Посмотрела на стекло. Там была не загогулина. Там был какой-то дурацкий узор, похожий на... не знаю. На что-то. Я быстро стёрла его рукавом. Елена — Мне просто скучно, — буркнула я. — Пейзаж навевает тоску. Эла — Врёшь, — сказала она спокойно. Я замерла. Она не смотрела на меня. Просто вела машину и смотрела на дорогу. Но сказала — «врёшь». Не вопрос. Не предположение. Утверждение. Елена — С чего ты взяла? — спросила я. Эла — Ты врёшь, когда боишься. Воздух в машине стал густым. Я перестала дышать. Снова. Елена — Я не боюсь, — сказала я. Голос хриплый, чужой. Эла — Боишься, — повторила она. — Себя. Меня. Этого. — она чуть повела подбородком, обозначая пространство между нами. — Я знаю этот страх. Когда ты впервые вдыхаешь воздух с осознанием, что ты свободна. Но ты не свободна. Устой мучителей навсегда сковывает нас в наших головах. Я смотрела на неё и не могла ничего сказать. Потому что она была права. Во всём. Абсолютно. Елена — И что ты с ним делаешь? — спросила тихо. Эла — Ничего. — она пожала плечом. — Живу. Просто. Живу. Как будто это ответ. Как будто это вообще возможно — просто жить, когда внутри всё горит и режется. Я снова отвернулась к окну. За окном текла Испания. Тёмная, мокрая, чужая. А рядом сидела она — такая же тёмная, мокрая, чужая. И от этого почему-то не пусто. От этого почему-то — дом. Бред. Полный бред. Я закрыла глаза. Машина покачивалась, мотор урчал, дождь стучал по крыше. Где-то там, впереди, была Наташа. Где-то там была миссия. Где-то там была цель. А здесь, сейчас, была только она. И я. И эта дурацкая тишина, в которой помещалось больше слов, чем во всех разговорах мира. Я не знала, что будет завтра. Я не знала, кто я. Я не знаю, что со мной происходит. Но когда я открываю глаза и вижу её профиль, освещённый приборами, — мне хочется жить. По-настоящему. Впервые за всю мою грёбаную жизнь. Мне хочется верить, что если она смогла ужиться в этом мире, смогу и я. Закрыв глаза, я провалилась в дремоту под ровный шум мотора. И впервые за долгое время мне ничего не снилось. Только темнота, тепло и тихое, спокойное чувство, что я не одна.***
Дорога за стеклом плыла, превращаясь в бесконечный поток асфальта и лесополосы. Ёлка, ёлка, ёлка. О, дуб! Ёлка, ёлка, снова ёлка. Господи, какая же скука. Я уже успела начистить оба пистолета до зеркального блеска — два раза. Перебрать рюкзак, разложить всё по категориям «стреляет», «взорвётся» и «съедобно, наверное». Выстроить по карте дальнейший маршрут до Будапешта, с которым Клайн, на удивление, согласилась. Ну как согласилась...просто кивнула — видимо, я наконец начала говорить что-то умное, а не просто "сотрясать воздух своими шуточками". И теперь уже пятый час я ёрзала на сиденье, ощущая, как задница потихоньку становится квадратной, ноги затекли и покалывали, а в голову лезли мысли, с которыми я категорически не хотела оставаться один на один. Напарница у меня была не из болтливых. Когда из Элы выходило больше двух слов, кроме «нет» и «хватит», и её коронного ледяного взгляда, это уже можно было считать праздником. Международным. С парадом и салютом. Запишу эту дату на будущее. Десятое, мать его, апреля. Хотя... На какое будущее? Ладно, забудь, Елена. Вот и сейчас я ощущала, как жизнь медленно просачивается сквозь пальцы. Круто. Даже миссия — побег от психопата Дрейкова, доставка антидота, встреча с сестрой, которую я не видела хрен знает сколько лет — даже это не ощущалось захватывающим. Было только одно ощущение: я в долгом, тягучем, бесконечном сне. Заперта в ржавом «Пежо» с Клайн. С этой её тишиной, которая давила иной раз сильнее, чем любой допрос. С этими её пронизывающими до дрожи глазами, когда ей не нравилось то, что я говорю. С этим её запахом стали, пороха и той самой холодной тишины, которая теперь преследовала меня даже во сне. И это было единственное, что давало мне ощущение жизни. Осознание того, что она рядом. Глупо? Глупо. Опасно? Смертельно. Но факт оставался фактом: когда я ловила в зеркале заднего вида отражение её лица, сердце почему-то начинало биться чаще. А когда отводила взгляд — становилось пусто. В Красной Комнате нас учили: привязанность создаёт проблемы. Привязанность делает тебя уязвимым. Эту аксиому вдалбливали с шести лет, плётками, током, холодом. Я знала её наизусть, как «Отче наш», если бы нас вообще учили молиться. А теперь сидела и думала: а что, если смерть — это не когда тебя убили? Что, если смерть — это когда ты не чувствуешь вообще ничего? Когда ты просто существуешь — стреляешь, выполняешь, выживаешь, — но внутри пустота размером с вселенную? Я мотнула головой, отгоняя мысли. Слишком глубоко, Белова. Слишком философски для человека, который пять минут назад чистил пистолет и думал о том, как бы незаметно стащить у Элы последнюю сигарету. Кстати о сигаретах. Елена — Слушай, — я повернулась к ней, нарушая молчание, которое длилось уже часа два. — А ты вообще спишь когда-нибудь? Или ты андроид и питаешься солнечной энергией? Просто интересно, где у тебя разъём для зарядки, потому что я уже второй день вижу тебя за рулём, и это начинает пугать. Она скосила на меня свой безразличный взгляд. Всего на секунду. Но в этом взгляде было что-то... усталое, что ли? Или мне показалось? Эла — Сплю, — ответила коротко. — Когда есть возможность. Елена — Ага. А возможность у тебя бывает, судя по всему, раз в полгода. — я хмыкнула. — Серьёзно, мне начинает казаться, что ты бессмертная. Я ляпнула не всерьёз. Про бессмертие. Но посмотрев на неё, я вдруг заметила еле уловимую реакцию. Клайн умела прятать чувства, стоило отдать ей должное. Казалось, она вообще редко использовала такую опцию, как эмоции, но эту спрятать не успела. Хотя я плохо поняла её. С уверенностью на двадцать процентов, я заметила удивление. На тридцать процентов тянула злость. Но гордые восемьдесят процентов я ставила на то, что её лицо исказилось в испуге. Еле заметном, немного инвалидизированном, но испуге. И пусть в моих выводах были десятки процентов сомнений, плюс погрешности, я была уверена. Уверена в чём? Нет, это было бы глупо, если бы оказалось, что Клайн на самом деле бессмертная, а я ляпнула чисто от балды об этом. Нет, этого просто не могло быть. Нет. Эла — Я не бессмертная. — ответила она уверенно. Достаточно уверенно, чтобы я перестала нервно дёргать ногой. Елена — Ну да, не сомневаюсь. Просто живучая, как таракан после ядерной войны. — я закинула ноги на торпеду, насколько позволяло пространство. — Я, между прочим, тоже живучая. Меня в Красной Комнате гоняли так, что мало не казалось. Но ты... ты какой-то другой уровень. Как будто тебя не просто гоняли, а каждый раз собирали заново, как конструктор. С деталями из разных наборов. Я усмехнулась от абсурдности картинки, нарисованной в моём воображении. Елена — Как этот... Франкенштейн. Вот. Ладно, расслабься. Я шучу. Она молчала в ответ. Я уже привыкла. Иногда мне казалось, что мы общаемся не словами, а вот этим — паузами, взглядами, тем, как она чуть заметно сжимает руль, когда я говорю что-то, что задевает её за живое. Или не задевает. Хрен её разберёшь, эту ледяную глыбу. Елена — Ладно, молчи. Я привыкла. — я отвернулась к окну. — Буду развлекать сама себя. Могу рассказать тебе историю моей жизни. Короткую версию. Уложусь в пять минут. Спойлер: там много боли, мало радости и финал пока неясен. Эла — Расскажи. Я чуть не поперхнулась воздухом. Она сказала это без особого энтузиазма, но согласилась. Как будто я предложила рассказать ей о мировом заговоре или обсудить рост цены на бензин. Я ожидала чего угодно — молчания, взгляда «отвали», даже удара — но не этого. Елена — Серьёзно? Ты хочешь послушать мои страдания? — я прищурилась, пытаясь понять, издевается она или нет. — Обычно люди платят за это психотерапевтам. А я тебе ещё и должна за проезд. Эла — Ты сказала, расскажешь. Я слушаю. Всё лучше, чем скрип сидения от твоих ёрзаний. Ну ёлки. Она что, правда хочет? Или просто проверяет меня? Или ей скучно? Хотя Клайн не бывает скучно. У неё внутри, наверное, свой собственный мир с бесконечным сериалом «Как выжить, когда все вокруг хотят тебя убить». Я помолчала. Собралась с мыслями. Историю своей жизни я не рассказывала никому. Просто некому было. А тут — словами. Вслух. Чужому человеку. Который через полторы недели, возможно, исчезнет из моей жизни навсегда. Или не исчезнет. Дерьмо. Елена — Ну, — начала я, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Родилась я в Москве. Прикинь? Как это было, я, конечно же, не помню. В целом мало что помню из раннего детства. Но до шести лет жила в Огайо. Это ты уже знаешь. И про фейковых родителей знаешь. И про Нат знаешь. Да я уже много чего разболтала... Я просто была ребёнком. Любила маму, любила папу. Сестру... Эла молчала. Но я чувствовала — она слушает. По-настоящему. Не так, как слушают из вежливости или по обязанности. А так, как будто каждое слово имеет значение. Хотя, может мне хотелось так думать. Елена — А потом, когда миссия закончилась, нас разлучили. Я не видела её много лет. А теперь, когда я свободна и у меня есть возможность увидеть её, даже спустя двадцать один год, я... Я чувствую обиду... Могла хотя бы меня вытащить, но нет. Она сама бежала так, что пятки сверкали... — я хмыкнула, пытаясь сбить пафос. — Короче, стандартная история шпионского детства. Ничего интересного. В следующей серии: меня учат убивать голыми руками и не плакать, когда больно. Спойлер: научили. Эла — Научили? Я посмотрела на неё. Вопрос прозвучал странно — не как констатация, а как... вопрос. Будто она сомневалась. Елена — Ну... плакать не разучилась, если честно. Просто делаю это в одиночестве. Ляпнула это и сразу пожалела. Слишком честно. Слишком уязвимо. Чёрт, Белова, ты вообще соображаешь, что несёшь? Это не та информация, которой делятся с напарницей, с которой знакома третий день. Это та информация, с которой, скорее, умрут, чем поделятся с мало знакомой женщиной. Но Клайн не выглядела удивлённой. Она просто кивнула — медленно, задумчиво. Эла — Я тоже. Елена — Что — тоже? Тоже плачешь в одиночестве? Или тоже учили не плакать? Эла — Учили. — пауза. — И научили. Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри что-то переворачивается. Она говорила это так просто, так обыденно, как будто рассказывала о погоде. Но за этим «учили и научили» стояло столько боли, что у меня дыхание перехватило. Я вспомнила её спину. Эти шрамы. И вдруг поняла: её учили так, как меня даже в страшном сне не пытали. Меня просто... делали удобной. А её, скорее всего, ломали. Целенаправленно. Системно. До основания. Елена — Эла... — начала я и замолчала. Потому что не знала, что сказать. Слова казались такими никчёмными, такими пустыми. «Мне жаль»? Смешно. «Сочувствую»? Пошло нахрен. Она не нуждалась в моём сочувствии. Она нуждалась... не знаю в чём. Может, просто в том, чтобы кто-то был рядом и молчал. Не лез. Не жалел. Просто был. Я отвернулась к окну. За стеклом всё так же тянулись ёлки. Ёлка, ёлка, сосна. Ёлка. Ничего не менялось. И всё изменилось. Этот разговор — он сделал что-то с нами. Сблизил? Нет. Скорее, показал, что мы обе стоим на одном берегу. Просто с разных концов одной реки. И стоит ли вообще идти на встречу?***
Взрыв прогремел так внезапно, что я подскочила на сиденье, ударившись головой о потолок. Машину тряхнуло, занесло, резина взвизгнула по асфальту. Клайн выкручивала руль, матерясь сквозь зубы на языке, которого я не знала, но интонации были вполне себе интернациональные. Елена — Какого хр... — начала я, но договорить не успела. Броневик вынырнул из-за поворота, словно из ниоткуда. Чёрный, массивный, с тонированными стёклами, за которыми угадывалось только одно — наша смерть. Он резко вильнул, перекрывая нам дорогу, и встал поперёк трассы. Идеально. Профессионально. Как будто репетировали этот манёвр тысячу раз. Пыль осела не сразу. Она висела в воздухе, густая, серая, как саван. А из этой пелены, как из театрального дыма, вынырнули они. Чёрные Вдовы. Их было шестеро. В одинаковых чёрных костюмах, с одинаковыми лицами — молодыми, красивыми, абсолютно пустыми. Как капли ртути на раскалённом граните. Они двигались медленно, синхронно, словно управляемые одним разумом. Я смотрела на них, заворожённая, и сопоставляла их с собой. Неужели я выглядела также? Шесть пар ног ступали в унисон. Шесть пар глаз смотрели на нас с холодной, профессиональной уверенностью. И в этой уверенности читалось: они должны взять реванш. За прошлую встречу. За своих. За унижение. Елена — Твою мать, — выдохнула я, хватаясь за пистолет. — Шесть? Серьёзно? Дрейков, видимо, решил, что двух мало, и заказал оптом. Он хорошо о нас думает. Эла уже выскользнула из машины. Бесшумно, как тень. Я за ней, ругаясь сквозь зубы и пытаясь не думать о том, что плечо до сих пор ноет, что рана не зажила до конца, что я, блин, не в лучшей форме для танцев с теми, с кем тренировалась, с кем училась быть искусной убийцей. Я знала, что они будут драться до последней капли крови. Что ж. Ну ладно. Я тоже не промах. Эла — Белова, — голос Клайн прозвучал резко, как удар хлыста. — Держись за мной. Елена — О, спасибо добро деятельница, — я передёрнула затвор. — Но не в моём характере пропускать всё веселие. Она метнула на меня взгляд — короткий, острый, как лезвие. И в этом взгляде было что-то... Я не успела понять что. Потому что они напали. Я не люблю слово «бойня». Слишком пафосно. Но если честно, это была именно она. Первая Вдова пошла на меня сразу, с ходу, без разведки. Видимо, решила, что я слабое звено. Зря. Даже с раненой рукой я всё ещё была той, кого Дрейков называл «лучшим образцом». Я ушла с линии атаки, пропуская её удар мимо, и в ответ всадила нож туда, где у нормальных людей находятся почки. Она охнула, но не упала. Конечно. Вдов не учат падать. Их учат умирать стоя. Вторая подключилась сразу, не давая передышки. Я работала ногами, локтями, зубами — всем, что было. В голове — ни одной мысли, только чистый инстинкт, отточенный годами тренировок. Бей, уклоняйся, бей ещё. Не останавливайся. Если остановишься — тебя убьют. Где-то на периферии я чувствовала Элу. Она взяла на себя четверых. Четверых, мать его! Я видела краем глаза, как она двигается — быстрее, чем возможно. Как уходит от ударов, которые должны быть смертельными. Как её руки работают — точно, жёстко, безжалостно. Она словно была не человеком в этот момент. Она была стихией. Смерчем. Чем-то, чему нет названия на человеческом языке. Кем-то, кем даже в Красной Комнате не учили быть. И от этого зрелища у меня внутри всё переворачивалось. Не страх — меня тревожило только одно: что она не справится. Что этих четверых окажется слишком много даже для неё. Что я отвернусь на секунду — и её не станет. Мысль пришла и впилась под кожу, как заноза. Я злилась на себя за неё. Потому что мысль была далеко не командная. Не «мы проиграем», не «нас убьют», а конкретно — «её убьют». Элу. Клайн. Эту холодную, молчаливую, невозможную женщину, которая за несчастных три дня стала для меня... важне многих, кого я знала за последние десятилетия. Глупо? Глупо. Опасно? Ещё как! Но факт оставался фактом: когда я видела, как очередной удар приходится ей в корпус, у меня внутри всё обрывалось. Эла — Белова! — рявкнула она, выбивая из рук очередной Вдовы нож. — Лево! Я дёрнулась, уходя от удара, который должен был сломать мне шею. Чёрт, спасибо, Клайн. Без тебя я бы уже валялась трупом. Хотя из-за тебя я этот удар и не заметила. Правильно говорили учителя: единственное чувство в бою, которое вас может спасти — спокойствие. Остальные чувства убивают на месте. Я оступилась. Поддалась в бою этому чувству страха. За напарницу. Глупость. Третья Вдова оказалась настырной. С ней пришлось повозиться. Она была быстрой, техничной, била чисто, без лишних движений. Мы кружили друг вокруг друга, как две кошки, и я чувствовала, как силы уходят с каждой секундой. Плечо горело огнём, повязка промокла насквозь — то ли кровь, то ли пот, то ли всё сразу. Но останавливаться нельзя. Нельзя. В какой-то момент я всё-таки достала её. Удар в висок, захват, бросок — и она замерла, обездвиженная, с вывернутой шеей. Живая? Не знаю. Мне было плевать. Я перевела дух и обернулась к Эле. Чувство приближающегося триумфа вот вот было готово охватить меня, как вдруг в этот момент грянули выстрелы. Три. Чётких. Ровных. Один за другим. Я замерла. На долю секунды, но ощущалось как вечность. Мозг отказывался обрабатывать информацию. Потому что стреляла не Эла. У неё кончились патроны ещё после первой Вдовы. Стреляли в неё. Оборачиваться не хотелось. Так по-детски и глупо, казалось что Мир замрёт и отложит её...смерть, если я не стану двигаться. Такая же бредовая мысль, как в детстве бояться наступить на трещины на асфальте, иначе вся твоя семья умрёт. Да. Именно. Я сейчас ощущала себя ребёнком. В точности также, как в детстве. Когда на глазах теряла близких, которые всё это время мне лгали. И теперь было чувство, что я теряю... Теряю свою напарницу. Которая доверяет мне. Которой доверяла я. Которая прикрывала меня. Которая стала мне...важна. Я обернулась. И увидела, как она падает. Три пули. В лёгкое. В живот. В горло. Видела, как расползаются мокрые бордовые пятна на её чёрной майке. Как она хватает ртом воздух — и не может вдохнуть. Как её глаза — эти невозможные, карие с золотым отливом глаза — смотрят и, на мгновение, не понимают, что происходит. Как хмурится её лоб. Как она пытается устоять, пытается напасть в ответ, бороться, не хочет падать. Но падает. Мир вокруг исчез. Растворился. Испарился. Я не слышала, как закричала. Не чувствовала, как бросилась вперёд, сметая последнюю Вдову, которая стояла над телом Элы с пистолетом. Не помню, как выбивала оружие, как сломала ей руку, как била — раз за разом, пока лицо под моими кулаками не превратилось в кровавое месиво. Я помню только одно: я опоздала. Афина — богиня мудрости в греческой мифологии. Инвалидизированный — обесцененные или непризнанные чувства
