Глава 6. Моя маленькая тайна длинною в век.
16 марта 2026 г., 02:27
Повествование ведётся
от первого лица Эларии Клайн.
Реальность возвращалась не сразу. Словно выныривая из глубины океана, медленно, тягуче. Сначала было только ощущение пустоты. Темноты. Я была без сознания, но сколько? Система отказывалась работать, отдавать хоть малейший отчёт. Гадство! Всё тело, разум и система вместе взятые были отключены, но вскоре появилось оно. Ощущение. Чужое тепло на моей коже. Кто-то касался моей руки. Нежно проводил по лицу. Прикосновения были такими осторожными, бережными, почти невесомыми, и где-то на самом дне сознания, там, куда не добирались ни приказы, ни боль, ни годы тренировок, мне было... правильно. Мне было хорошо от того, что меня кто-то касался. Потом мой щеки коснулось что-то мокрое. Горячее. Система дала сбой. Анализ: положение — неизвестно. Угроза — неизвестно. Время бездействия — неизвестно. Слишком много неизвестных. Процессор завис, перебирая варианты, но не находя ни одного, который объяснил бы эту темноту и это тепло. Сознание возвращалось медленно, как после тысячи смертей. Я знала это чувство — когда тело собирает себя заново, клетка за клеткой, когда лёгкие заново начинают качать воздух, когда кровь снова циркулирует по венам, когда раны, даже самые тяжёлые, срастаются за считанные минуты. Я знала это чувство. Привыкла к нему. И всем естеством его ненавидела. Потому что каждое воскрешение напоминало мне, что я — не человек, и уже никогда им не буду. Осознание пришло раньше, чем я открыла глаза. Пули. На вылет. Три штуки. Лёгкое, живот, горло. Для обычного человека — несовместимо с жизнью. Для меня — ещё одно воспоминание о боли, которое затеряется в череде прошлых. Ещё одно мгновение, когда тело собирает себя по кускам, пока мозг отключён, чтобы не сойти с ума. Но кошмаром было не это. Моё тело переживало это сотни раз каждый год. Дело было в другом. Это случилось при ней. Она видела. Елена видела, как я умерла. Видела, как я не дышала. Видела пулевые, после которых не выживают. А теперь я здесь. Дышу. Живая. И через минуту открою глаза. Система выдала отчёт: объект «Елена Белова» зафиксировал аномалию. Вероятность вопросов — сто процентов. Вероятность принятия — ноль целых, ноль десятых. Страх пришёл не сразу. Сначала была только констатация факта: она уйдёт. У неё нет причин оставаться рядом с существом, которое не должно существовать. Она испугается. Отвернётся. Исчезнет из моей жизни так же внезапно, как появилась в ней трое суток тому назад. Три дня. Всего три дня. А система уже регистрировала потерю как критическую. Я приоткрыла глаза. Елена нависала надо мной, застывшая, неестественно сгорбившаяся. Её лицо... Ещё ни разу я не видела такого лица у Беловой. Оно было совсем близко — злое, мокрое... красивое. Её яркие зелёные глаза сейчас были потухшими, красными, опухшими, но при этом сухими. Она успела вытереть слёзы? Или просто перестала плакать, потому что силы кончились? На щеках — засохшие, мокрые дорожки, которые невозможно спутать ни с чем другим. Она плакала. Она плакала из-за меня? Вероятность: 97.8%. Тактическая ценность данного факта: не поддаётся оценке. Я попыталась сесть. Тело слушалось плохо — крови я потеряла немного, но организм всё ещё перераспределял ресурсы на регенерацию внутренних органов. Она забирала много энергии, оставляя после себя слабость, которую я ненавидела почти так же сильно, как само воскрешение. Лёгкое восстанавливалось. Печень — тоже. Позвоночник... да, пуля задела позвонок, но сейчас костная ткань уже срасталась, скрипя и ноя, как старая рама на ветру. А в горле больше не было ощущения жжения при глотании, словно стенки глотки заполняли жидким свинцом. Раны затянулись, оставив после себя только свежие шрамы, которые скоро сравняются с остальными, станут частью этой уродливой карты, которую я ношу на теле. Елена отдёрнула руки в ту же секунду, как заметила, что я задвигалась. Отпрыгнула, будто обожглась. И от этого движения — от того, как быстро она убрала ладони, как будто я прокажённая — внутри кольнуло. Остро. Непривычно. Будто я была не человеком, а раскалённым металлом. Хотя какая разница. Я и не человек. Болевой синдром: зафиксирован. Локализация: область грудной клетки, левая сторона. Причина: не связана с огнестрельными ранениями. Елена протянула руку, чтобы помочь мне встать. Я не приняла помощь. Не потому, что не нуждалась. А потому что боялась прикоснуться к ней сейчас, когда система давала сбой каждые пять секунд. Я поднялась сама. Медленно. Опираясь на машину. На то, что осталось от нашей развалюхи после погонь и перестрелок. Не смотрела на неё. Смотрела в землю, на трупы Вдов, на свои ботинки — куда угодно, только не в эти зелёные глаза, которые всё ещё блестели от слёз, которые она так отчаянно пыталась спрятать. Вопрос повис в воздухе. Тяжёлый, как бетонная плита. Я слышала его без слов. Чувствовала кожей. Она не уходила. Просто стояла и смотрела. А потом началось. Елена — Что это было?! — орёт она. Голос Елены сорвался на первом же слове. Хриплый, чужой, не её. — Я слушаю, Клайн. Давай. Объясни мне! Потому что я, блять, только что... — она сглотнула, сжала кулаки, выдохнула. Елена — Ты лежала с тремя пулевыми. С тремя! Я видела. Нет, Я СЧИТАЛА! В лёгкое. В живот. В горло! Ты не дышала! У тебя кровь была везде... я зажимала раны, а ты всё равно... — её голос дрогнул, но она додавила, выплюнула последние слова, как пули. Елена — А теперь ты стоишь. Живая. Целая. И даже крови нет. Только шрамы, которые... — она запнулась, посмотрела на меня, и в её взгляде мелькнуло что-то, от чего у меня внутри всё перевернулось. — Которые были там и до этого. Я молчала. Потому что не знала, что сказать. Потому что правда звучала как бред сумасшедшего. Потому что любой нормальный человек на её месте уже бежал бы без оглядки. Елена — Я жду, — Елена скрестила руки на груди, пытаясь вернуть себе хоть каплю контроля. Но голос дрожал. И руки дрожали. И губы — я видела, как они дрожат, даже когда она их кусала, чтобы остановить эту дрожь. — Ты мне должна объяснение. После всего, что... После того, как я... — она не договорила. Отвернулась. Рвано выдохнула. Я смотрела на неё и не понимала. Почему она не уходит? Почему стоит здесь, требует объяснений, злится, срывается, но не уходит? Система не выдавала ответа. Только фиксировала аномалию: объект «Елена Белова» продолжает демонстрировать нерациональное поведение. Эла — Долгая история. — произнесла я вслух. Голос звучал хрипло, сухо — гортань восстановилась не до конца. Елена — Да ну?! А давай короткую версию? Эла — Что ты хочешь услышать, Белова? — спросила я. Голос звучал всё также сухо, ровно. Как всегда. Как будто ничего не случилось. Как будто я не умерла у неё на руках полчаса назад. Елена — Правду! — она резко развернулась, и в её глазах полыхнуло что-то опасное. — Я хочу услышать правду, Клайн! Кто ты, чёрт возьми, такая? Потому что обычные люди так не... — она замялась, подбирая слово, и выдала. — Не воскресают! Эла — Я не обычный человек. Елена — Это я уже поняла, спасибо, Капитан очевидность! — Елена засмеялась — зло, истерично, почти страшно. — Я вообще-то не слепая. Я видела, что у тебя со спиной творится, ты в курсе? Я думала, это просто шрамы. Думала, тебя просто долго пытали. А это... — она ткнула пальцем в мою грудь, туда, где минуту назад была дыра от пули. — Это вообще из другой оперы! Я перехватила её руку. Не сильно — просто чтобы остановить. Просто чтобы она замолчала на секунду и дала мне собраться с мыслями. Её кожа была горячей. Моя — ледяной. Контраст обжёг. Елена — Отпусти, — сказала она тихо. Не зло. Устало. Я отпустила. Елена — Я жду, — повторила Елена. Уже спокойнее. Уже без истерики. Просто — жду. Как будто имела на это право. Как будто мы были не просто напарницами, а кем-то большим. Как будто мои секреты касались её лично. Система выдавала ошибку за ошибкой, потому что она была права. Потому что после того, как она пролила хотя бы одну слезу над моим телом, которое никогда и никому не было важно настолько, чтобы оплакивать меня, после того как зажимала мои раны, после того как не бросила, хотя могла — после всего этого она имела право знать. Она была моей первой напарницей, которую я выбрала сама, а не ко мне приставили. Я ей доверяла. Но даже скажи я правду, будет ли она доверять мне потом? Да и почему мне это было важно? Она ведь всё равно уйдёт. Дождётся удобного момента и уйдёт. Я прислонилась к машине. Посмотрела куда-то в сторону, на лес, на дорогу, на горизонт — туда, где не было её лица. Так было легче. Легче врать. И легче говорить правду. Эла — Я бессмертная. Елена — … Эла — С 43го года. Елена — … Эла — Мне девяносто шесть лет, — озвучивать эту цифру вслух было более дико, чем осознавать каждый год прожитого мною почти столетия. Тишина. Длинная, тягучая, как смола. Елена — Чего? — голос Елены сел окончательно. Она кашлянула, прочищая горло. — Повтори. Эла — Мне девяносто шесть лет. Я родилась в 1920 году. В Бруклине. Я говорила и чувствовала, как слова ложатся между нами, как камни. Тяжёлые. Некрасивые. Неудобные. Эла — В 1943 году я попала к Гидре. Не помню как, знаю сам факт. Пауза. Она молчала. Я продолжала. Эла — Они вживили мне в кровь что-то... Я не знаю точно, что это было. Какая-то сыворотка, которую они разрабатывали параллельно с программой Зимнего Солдата. Только их солдаты замораживались между миссиями. А я... я была крысой для опытов, которые вышли удачными. Последнее слово сошло с губ едкой ухмылкой. Удачей всю мою историю было трудно назвать. Они хотели создать идеальное оружие, которое не стареет, которое регенерирует, которое можно использовать снова и снова, не тратя ресурсы на заморозку. И они его получили. И теперь это оружие жило среди людей, но уже никогда не могло стать частью этой массы — дышащей, живой. Елена — Господи, — выдохнула Елена. Тихо. Почти неслышно. Эла — Это сработало, — я пожала плечами. — Слишком хорошо сработало. Я не старею. Раны заживают. Кости срастаются. Даже смерть... — я запнулась, подбирая слово. — Смерть не берёт меня надолго. Я умирала много раз. Перестала считать после пятидесятой. Елена — Пятьдесят... — повторила Елена. Не вопрос — эхо. Эла — Каждый раз, когда ранения были несовместимы с жизнью, я отключалась. Тело собирало себя заново. Иногда это занимало минуты. Иногда — часы. — я соврала. Ни разу ещё не было такого, чтобы регенерация отнимала у меня больше десяти минут. Даже при условии того, что я была в сознании. Даже при условии раны не совместимой с жизнью. Я не была готова раскладывать перед ней все нюансы своего “бессмертия”. Для начала мне самой нужно было понять, что не так. Что происходит с системой и что дало такие изменения. Такой сбой. Поэтому соврала. Елена вздрогнула. Я видела это краем глаза. Эла — Они знали, — продолжала я. — Гидра знала. Они ставили на мне эксперименты, проверяли — ком в горле заставил меня запнуться. — …пределы регенерации. Резали, жгли, травили, топили. Иногда я думала, что они пытаются найти способ меня убить. Иногда — что просто развлекаются. А потом, когда им надоедало, они снова стирали мне память. Или пытались стереть. Елена — Пытались? Эла — У моего бессмертия есть один нюанс... — я замолчала, подбирая слова. — Особенность. Я не помню своего прошлого до Гидры. Вообще. Елена молчала. Я рискнула посмотреть на неё. Она стояла рядом, прислонившись к капоту, и смотрела на меня. В её глазах не было ужаса. Не было отвращения. Там было что-то другое. Что-то, чего я не могла распознать. Система выдавала ошибку. Слишком много неизвестных. Елена — Шрамы, — сказала она вдруг. — Те, что на спине. Это всё... Шрамы. Да, я понимала, что она увидит их, но решила, что такие отметены на теле для человека службы не такая уж большая редкость. У Романофф их было не на много меньше. Эла — Да. Это моя маленькая история смертей. Каждый шрам — рана, которая не зажила до конца. Или зажила неправильно. Или была слишком глубокой, чтобы исчезнуть бесследно. Те, кто меня создавали, не заботились о косметическом результате. Им было важно, чтобы я функционировала. Остальное — неважно. По спине, по моей неровной, бугристой коже со шрамами, пробежало стадо мурашек. Казалось, их бег можно было услышать, если прислушаться. Казалось, их можно было увидеть даже под одеждой. Моё тело, привыкшее к экстремальному холоду Антарктиды, к экстремальной температуре огня, никогда ещё так не реагировало на простое нахождение кого-то рядом. Просто человек. Не угроза. Не снежная лавина. Не пожар. Просто она. Эла — Они пытались создать... — я замолчала, подбирая слова. — Они пытались создать даже не солдата. Не оружие. Что-то другое. Что-то, что невозможно победить. Невозможно убить. Елена — Невозможно убить, — фыркнула Елена. — Звучит как... Эла — Как бред, — закончила я за неё. — Я знаю. Елена — Я не это хотела сказать. Эла — Но думала именно это. Она усмехнулась. Криво, устало, но усмехнулась. И в этой усмешке было что-то до боли знакомое — то, как она всегда прятала боль за сарказмом. Елена — Ладно, — Елена оттолкнулась от капота, встала передо мной спиной. Шаг от меня. Ещё один. Теперь между нами было больше метра. — Допустим, я поверила. Допустим, я принимаю, что Гидра делала с тобой хер знает что и ты стала... такой. — она обернулась, повела рукой в воздухе, указывая на меня. — Что дальше? Ты будешь жить вечно? Ты вообще умрёшь когда-нибудь? Эла — Не знаю. Елена — А что ты знаешь? Эла — Я знаю, что меня можно ранить. — коснулась шеи, где ещё меньше часа назад зияла пулевая рана. — Знаю, что это больно. Я знаю, что процесс восстановления занимает время и требует ресурсов. Я знаю, что, если меня сожгут или разорвут на части... — я замолчала. Замолчала, потому что не знала. Потому что никто не пробовал. Потому что мысль о том, что меня могут разорвать на части, всегда казалась абстракцией, а теперь, глядя в глаза Елене, я вдруг поняла, что боюсь. Не смерти, но чего-то... Чего-то непонятного, что вертится на языке, как забытое слово. Елена — Что? — Елена подалась вперёд. — Что тогда? Эла — Тогда, возможно, я не соберусь обратно. Она выдохнула. Шумно, с присвистом. Как будто всё это время задерживала дыхание. Отвела взгляд. Сжала кулаки так, что костяшки побелели. Я не знала, что на это ответить, как реагировать. Поэтому просто молчала. Елена — И ты молчала, — голос Елены задрожал, но она снова взяла себя в руки. — Ты могла бы сказать. Сразу. Эла — И что бы ты сделала? — перебила я. Спокойно. Ровно. Потому что это был риторический вопрос, на который я знала ответ. — Поверила бы? Осталась бы? Или сбежала бы, как любой нормальный человек на твоём месте? Она замолчала. Потому что я была права. Эла — Вот именно, — я отвернулась. — Поэтому я молчала. Елена смотрела на меня. Долго. Пристально. Так, что хотелось провалиться сквозь землю, сквозь асфальт, сквозь все круги ада, только бы не видеть этого взгляда. Елена — Ты сказала, что доверяешь мне... — прошипела, словно обиженная кошка. — Ты сказала, что мы напарницы. Напарницы так не поступают... Всё, что мне сейчас оставалось, — это смотреть на её разозлённую фигуру снизу вверх и чувствовать себя пристыженным ребёнком. Спустя более полувека опыта, которого не видели ни одни глаза, я чувствовала себя виноватой и по-человечески беспомощной. И это мне не нравилось по ряду причин. Во-первых, это не делало меня человеком, лишь слабой. Во-вторых, я могла испытывать вину. Могла испытывать злость, испытывать страх и даже стыд — по отдельности. Теперь же, с того самого момента, как Белова свалилась мне на голову, я ощущала этот удушающий микс чувств, даже тех, которых не было раньше. Особенно тех, которых не было раньше. Эла — Так... Ты уйдёшь? — вопрос повис в воздухе тяжёлым “амбре”, которое уже было не развеять. А так хотелось. Я задала его ровно, почти безразлично. Словно это нужно узнать лишь для приличия. Для графы в отчёте. "Переменная Едена Белова покинула миссию, перейдя на сторону здравого смысла". Я попыталась представить эту графу, но видела её лишь пустой. И поняла, что не могу. Потому что переменная "Белова Е." перестала быть переменной. Она стала... не знаю кем. Но точно не тем, что можно заменить парой слов в отчёте. Напарница, которую я выбрала сама. Чужое, которое нежеланно, превратилось в своё. Ожидать её ответа оказалось тяжелее смерти. Белова молчала так красноречиво, что, даже сомнений не оставалось, она ответит положительно. Конечно, она уйдёт. Это было бы логичнее, чем оставаться рядом с той, кто даже толком не может объяснить, кто она. Что она. Когда она обвела взглядом тела Вдов, двое из которых уже начали приходить в себя, она посмотрела на меня и сказала. Елена — Хороший вопрос. Я подумаю. — двинулась в сторону водительского сидения. — Но сейчас нужно драпать. Не дожидаясь, пока выжившие Вдовы окончательно придут в себя и решат взять реванш, мы сели в «Пежо» и отправились прочь с этого места бойни. С очередного места моей смерти. Всё ещё вдвоём. Пока что вдвоём.***
Машина сипела, но двигалась. Елена вела, но молчала. Картина перед глазами всё ещё немного тормозила, как в замедленной сьёмке. Тишина давила на голову, изредка срываясь на свист в ушах. И в этой тишине, в моей воспалённой, сбоящей системе, всё ещё зарождалось то, чему не было места в отлаженном механизме. Мысли. Воспоминания. Чувства. Дорога стелилась под колёса бесконечной серой лентой. Испанская ночь за окном сгустилась до состояния тягучего, непроглядного мрака, который нарушали только редкие фары встречных машин да тусклый свет приборной панели, выхватывающий из темноты профиль Елены. Она сидела напряжённая, вцепившись в руль здоровой рукой, и смотрела только вперёд. Ни единого взгляда в мою сторону. Ни единого слова. Впервые за эти три дня Белова молчала. Не ёрничала, не цеплялась словами, не пыталась заткнуть тишину своими дурацкими шутками. Она её создавала. Усугубляла. Растягивала, как резину, пока та не начала давить так, что, казалось, сейчас лопнут перепонки. И впервые за всё время — я хотела, чтобы она заговорила. Потому что её молчание оказалось тяжелее любого океанского давления. С того самого момента, как она ворвалась в мою жизнь, её голос был единственным, что могло заткнуть тот бесконечный, механический гул в моей голове. Потому что я её слышала. Слушала. А теперь, в этой гадкой тишине, мне ничего не оставалось, кроме как сидеть и пытаться вычислить первопричину сбоев. Переизбыток чувств. Странные реакции тела. Замедленная регенерация в конце концов. Это вызывало беспокойство, ведь это была прямая угроза существованию системы, которая безотказно функционировала на протяжении...семидесяти лет, двух месяцев и... — я сбилась со счёта. Ещё один сбой. Я не должна сбиваться. Я никогда не сбиваюсь! Раньше не сбивалась. А теперь? Теперь я чётко понимала лишь одно — вернее, система отдавала отчёт — что первопричиной всего была она. Елена Белова. Но что-то внутри, не в голове, не в мыслях, не в системе, заставляло меня отмахиваться от этой мысли всякий раз, когда она зарождалась вновь. Что-то во мне отрицало даже малейшую реальность этой гипотезы. И это выводило из себя не только систему, но и ту часть меня, которую я привыкла считать мёртвой. Я сидела на пассажирском, вцепившись пальцами в собственную куртку, потому что держаться больше было не за что. Руль был не в моём доступе, дорога — не под моим контролем. Концентрировать внимание и группировку было не на чем. Система, всё ещё не пришедшая в норму, всё ещё регенерирующая, перераспределяющая ресурсы на восстановление внутренних органов, делала меня слабой. Уязвимой. Почти живой. Иронично. Психика, в момент регенерации, тоже давала сбои. Это я знала по опыту предыдущих смертей. Когда тело собирает себя заново, температура повышается, а границы между сознанием и подсознанием стираются, и наружу выползает то, что годами лежало на дне, придавленное тоннами стали, боли и приказов. То, что не должно было всплывать никогда. Я моргнула — и реальность дрогнула. Я куда-то провалилась. Сон или бредовое состояние, не понятно. Система, работающая на износ от регенерации, не давала никакого отчёта. Опять сбой. Сначала исчез звук мотора. Потом — запах пыли и бензина. Потом — тепло, исходящее от Елены за рулём. Всё это схлопнулось в одну точку и провалилось куда-то вглубь, уступая место другому миру. Миру, который существовал только в моей голове, только в моменты регенерации, только когда система концентрировала внимание на теле, а не на психике, и сквозь трещины прорывалось то, что должно было оставаться похороненным навсегда. Темнота отступила не сразу. Она висела клочьями где-то на периферии, пока глаза привыкали к резкому, хирургически белому свету, бьющему сверху. Я моргнула раз, другой — и мир обрёл очертания. Лаборатория. Я узнала её по запаху раньше, чем по картинке. Стерильная чистота, перебиваемая сладковатой вонью въевшейся крови, металла и озона — здесь всегда работали приборы, жужжали, гудели, сверлили, резали. Этот звуковой фон стал для меня такой же нормой, как для других — шум дождя или пение птиц. Хотя птиц я не слышала уже... сколько? Я не помнила. Я никогда не помнила. Помещение было небольшим, но высоким, с бетонными стенами, выкрашенными в больнично-зелёный. Вдоль одной стены тянулись стеллажи с инструментами, аккуратно разложенными по размеру и назначению. Скальпели. Зажимы. Пилы. Электроды. Иглы. Всё на своём месте. Всё готово к работе. Всё ждёт меня. В центре — кресло. Металлическое, с железными ремнями, регулируемой спинкой и подголовником, который фиксировал голову так, что невозможно было отвернуться. Моё кресло. Я провела в нём столько часов, что оно стало продолжением моего тела. Холод металла на запястьях и лодыжках ощущался почти привычно. Холодные оковы впивались в плоть, оставляя синяки и шрамы, которые заживали за минуты, чтобы на их месте появились новые. Я уже даже не пыталась дёргаться. Бесполезно. Бессмысленно. Слишком дорогой ценой оплачивалась каждая попытка сопротивления. Свет лампы над головой слепил, заставляя щуриться. Я смотрела прямо в него, не отворачиваясь. Потому что знала: он всё равно сделает то, что запланировал. Моё сопротивление — не более чем забава для него. Спектакль, который он смотрит с неизменным интересом, прежде чем начать свои пытки. Шаги. Я узнала бы эту походку из тысячи. Медленная, уверенная, с лёгким цоканьем набоек по кафельному полу. Ни тени сомнения, ни капли спешки. Человек, который знает, что время принадлежит ему. Что всё в этом мире — включая меня — подчиняется его расписанию. Каблуки приближались. Цок. Цок. Цок. С каждым звуком сердце билось ровнее, будто настраиваясь на ритм его шагов. Организм знал: сейчас начнётся. И готовился. Всегда готовился. Всегда зря. Он появился из полумрака, отделённый от меня только полосой света. Арним Зола. Невысокий, щуплый, с аккуратно зачёсанными набок редкими волосами и круглыми очками в тонкой оправе. Белый халат накрахмален до хруста — ни единой складочки, ни единого пятнышка. В руках — планшет с бумагами, испещрёнными столбцами цифр, графиков, пометок. Мои показатели. Моя жизнь, разложенная на коэффициенты. Он остановился в шаге от кресла, поправил очки, и на мгновение я увидела его глаза — маленькие, тёмные, цепкие. В них не было жестокости. Не было садизма. Там был только холодный, методичный интерес учёного, рассматривающего новый вид жуков под микроскопом. Я была для него образцом. Экспериментальным материалом. И ничем больше. Зола — Как вы себя чувствуете? — спросил доктор. Голос мягкий, почти вкрадчивый. Немецкий акцент всегда резал мой слух, но сейчас, в тишине лаборатории, он звучал особенно отчётливо. Таким голосом мог бы говорить заботливый доктор, навещающий тяжелобольную пациентку. Если бы не обстановка. Если бы не оковы на моих запястьях. Если бы не запах крови, который ничем нельзя было вытравить из этого помещения. Я посмотрела на него. В глаза. Прямо. Нашла в себе силы усмехнуться. Эла — Уже лучше, — ответила я. Голос прозвучал хрипловато, но ровно. Даже с лёгкой иронией, которую я сама в себе не ожидала. — Спасибо, что спросили, герр Зола. Ваша забота согревает мне душу. Он улыбнулся. Коротко, одними уголками губ. Как взрослый, которому ребёнок сказал что-то забавное, но не слишком умное. Зола — Рад слышать, что вы не теряете чувства юмора, — сказал он, перелистывая страницы планшета. — Это хороший знак. Сохранение когнитивных функций в условиях стресса — важный параметр. Эла — Я стараюсь, — я повела плечом, насколько позволяли ремни. — Знаете, чтобы не скучать. А то тишина тут просто оглушительная. Ни тебе музыки, ни тебе интересных собеседников. Только вы и ваши игрушки. Зола хмыкнул. Подошёл к стеллажу с инструментами, провёл пальцем по ряду скальпелей, выбирая. Снял один, посмотрел на свет, проверил остроту лезвия. Отложил. Взял другой. Зола — Вы необычный экземпляр, — заметил он буднично. — Большинство подопытных к этому моменту уже теряют способность к связной речи. А вы... вы шутите. Эла — А что мне остаётся? — я действительно говорила легко. Слишком легко для человека, прикованного к креслу пыток. Но где-то в глубине, под этим напускным спокойствием, уже начинала закипать ледяная волна ужаса. Я знала, что будет дальше. Знала каждую секунду этого ритуала. И всё равно не могла к нему привыкнуть. — Плакать? Кричать? Доставлять вам удовольствие? Нет уж, увольте, герр Зола. Я лучше буду считать про себя разновидности облаков. Зола — Облаков? — он поднял бровь, заинтригованный. Эла — Ну да. Кучевые, перистые, слоистые... — я запнулась, встретившись с ним взглядом. — Знаете, когда лежишь вот так часами, поневоле начинаешь замечать детали. Потолок у вас, кстати, неинтересный. Ни трещинки, ни пятнышка. Скучно. Зола рассмеялся. Коротко, сухо, почти искренне. Зола — Вы восхитительны, — сказал он, возвращаясь ко мне с выбранным шприцом. — Право слово. Жаль, что мы не встретились при других обстоятельствах. Из вас вышла бы отличная лаборантка. Эла — Мечта всей моей жизни, — фыркнула я. — Работать на нацистов. Мама бы гордилась. Зола — Мама... — повторил Зола задумчиво. — Кстати о маме. Вы помните её? Я замерла. Вопрос ударил неожиданно, под дых. Мама. Я пыталась вспомнить её лицо — и не могла. Только смутный силуэт, тёплые руки, запах выпечки... или это уже фантом? Или то, что случайно осталось после очередной чистки памяти? Эла — Нет, — ответила я. Голос сел. Шутливость исчезла, смытая холодной волной реальности. — Не помню. Зола — Жаль, — Зола вздохнул с неподдельным сожалением. — Это осложняет нашу работу. Эмоциональная привязка — важный компонент. Без неё сложно вызвать нужные реакции. Эла — Вы хотите сказать, что пытать меня без мамы скучно? — усмехнулась я, но усмешка вышла кривой. Фальшивой. Зола — Примерно так, — он кивнул, ничуть не смутившись. — Но ничего. Мы найдём другие способы. Он подошёл ближе. Совсем близко. Так, что я видела каждую пору на его коже, каждую ресницу, каждую капельку пота на лбу — в лаборатории было жарко от работающих приборов. От него пахло одеколоном, кофе и чем-то химическим, что въелось в халат за годы работы. Зола — Сегодня мы попробуем кое-что новое, — сказал он всё тем же мягким, почти ласковым тоном. — Не волнуйтесь. Это не больно. Я молчала. Мы оба знали, что он врёт. Здесь всегда больно. Боль — это единственный язык, которым Гидра разговаривала со мной. Не считая приказов. Единственный способ коммуникации, который они признавали. И я выучила этот язык в совершенстве. Зола — Ваша способность к регенерации впечатляет, — продолжал Зола, надевая перчатки. Резина натянулась на ладонях с тихим скрипом. Он двигался медленно, почти ритуально, как хирург перед сложной операцией. — Но нам нужно больше. Мы должны быть уверены, что вы выдержите любые обстоятельства. Любые повреждения. Любые... эксперименты. Он подошёл к столику с инструментами, взял тот самый шприц. Крупный, с длинной иглой. Жидкость внутри маслянисто поблёскивала в свете лампы — мутно-жёлтая, тягучая, как расплавленный янтарь. Эла — Что это? — спросила я. Не потому что надеялась на честный ответ. Просто чтобы слышать свой голос. Чтобы не уйти в тишину, где боль становилась невыносимее. Зола — Экспериментальный состав, — Зола повертел шприц в руках, любуясь игрой света на стекле. — Должен усилить вашу регенерацию. Сделать её... более отзывчивой. Эла — А на самом деле? Он улыбнулся. Той самой своей улыбкой — добродушной, почти отеческой, от которой у меня внутри всё холодело. Зола — На самом деле — то же самое. Я же сказал: экспериментальный состав. Мы не знаем точно, как он подействует. Но это же и есть самое интересное в науке, правда? Открытия. Неожиданности. Новые горизонты. Эла — Новые горизонты, — повторила я. — Красиво звучит. Особенно когда тебе собираются вколоть в вену неизвестную дрянь. Зола — Доверьтесь мне, — Зола приблизился, зажал мою руку, и без того привязанную к подлокотнику, оголил вену. Его пальцы были прохладными, сухими, уверенными. — Я знаю, что делаю. Эла — В этом я ни секунды не сомневаюсь, — ответила я. И посмотрела ему прямо в глаза. — В том, что вы знаете, что делаете. Вопрос в том, зачем вы это делаете. Зола замер на секунду. Потом поднял взгляд от моей руки к моему лицу. В его глазах мелькнуло что-то — удивление? интерес? уважение? — и исчезло, спрятанное за стёклами очков. Зола — Затем, что мы создаём будущее, — сказал он просто. — Будущее, в котором не будет места слабости. Будущее, в котором человечество станет тем, чем должно было стать с самого начала — совершенным видом. Эла — Путём пыток и экспериментов над людьми? — сухо усмехнулась я. — Красивое же будущее вы строите, герр Зола. Прямо рай на земле. Зола — Вы не понимаете, — он покачал головой, но без злости. С терпеливой снисходительностью учителя, объясняющего трудную тему туповатому ученику. — То, что мы делаем сейчас — это необходимость. Жертвы неизбежны ради великой цели. Вы — не жертва. Вы — первый шаг к новому миру. Эла — Первый шаг, — я хмыкнула. — Звучит почётно. А на деле — просто кусок мяса для опытов. Зола — Вы больше, чем кусок мяса, — Зола поднёс иглу к моей вене. — Вы — чудо. Уникальный экземпляр. И когда мы закончим, вы станете совершенством. Эла — Совершенством, — повторила я. И вдруг, неожиданно для самой себя, рассмеялась. Коротко, зло, почти истерично. — Вы правда в это верите? В то, что можно пытать человека годами и получить на выходе совершенство? Да от меня уже ничего человеческого не осталось, герр Зола. Вы сами об этом позаботились. Зола — Ошибаетесь, — он нажал на поршень. Игла вошла в вену — холодно, остро, почти неощутимо на фоне того, что я испытывала раньше. — Человеческое — это как раз то, что нам мешает. Ваши эмоции, ваши воспоминания, ваши привязанности — это мусор. Шум, который заглушает истинный сигнал. Мы уберём шум. И останется только чистая функция. Идеальный солдат. Жидкость потекла по вене. Сначала я ничего не чувствовала — только холод, расходящийся от места укола. Потом холод сменился жжением. Жжение — огнём. Огонь побежал по руке, вверх, к плечу, к груди, к сердцу. Я закусила губу, чтобы не закричать. Зола— Терпите, — сказал Зола, наблюдая за моим лицом с профессиональным интересом. — Первые секунды самые сложные. Организм сопротивляется чужеродному агенту. Но потом... потом начнётся трансформация. Эла — Какая... к чёрту... трансформация... — прошипела я сквозь зубы. От пронизывающей боли тело выгнулось дугой, насколько позволяли ремни. Каждая клетка горела. Каждый нерв вопил. Кости, казалось, плавились изнутри. Зола — Клеточная, — спокойно ответил Зола, делая пометки в планшете. — Препарат внедряется в структуру ДНК, перестраивая её под новые задачи. Это больно, да. Но результат стоит того. Я не ответила. Не могла. Потому что мир схлопнулся в одну точку — в точку боли, которая заполнила всё: мысли, чувства, воспоминания, саму способность существовать. Я перестала быть Лили Барнс. Я перестала быть человеком. Я стала только этим — криком, застрявшим в горле, и пламенем, пожирающим меня изнутри. Зола — Пульс участился, — комментировал доктор, сверяясь с приборами. — Давление подскочило. Зрачки расширены. Реакция соответствует ожидаемой. Продолжаю наблюдение. Он говорил не мне. Он говорил в диктофон, закреплённый на лацкане халата. Записывал мою агонию, как ценные научные данные. Я слышала это сквозь пелену боли и ненавидела его так сильно, как только можно ненавидеть человека. Ненавидела за это спокойствие. За этот ровный голос. За то, что моя боль была для него всего лишь статистикой. Зола — Интересно, — продолжал Зола, обходя кресло и заглядывая мне в лицо. — Сознание не отключается. Даже при таком уровне болевого воздействия. Ваш мозг продолжает функционировать, обрабатывая сигналы. Это... исключительно. Такого мы ещё не наблюдали. Эла — Идите... к чёрту... — выдохнула я. Он улыбнулся. Довольно. Почти ласково. Зола — Прекрасно, — сказал он. — Абсолютно прекрасно. Сохранение вербальной коммуникации в условиях запредельной боли. Это превосходит все наши ожидания. Боль нарастала волнами, одна за другой, каждая сильнее предыдущей. Я чувствовала, как плавятся внутренности, как рвутся сосуды, как останавливается сердце — и начинает биться снова, потому что регенерация уже включилась в работу. Смерть и возрождение одновременно, в бесконечном, мучительном цикле. И самым отвратительным было сознание. Зола — Сердце останавливается, — комментировал профессор. — Пауза... три секунды... четыре... возобновление работы. Регенеративные механизмы активированы. Скорость восстановления тканей выше расчётной. Я хотела закричать. Хотела, чтобы он замолчал. Хотела, чтобы всё кончилось — любым способом, хоть смертью, хоть безумием, хоть чем угодно, лишь бы не чувствовать этого больше. Но крик застревал в горле, превращаясь в хрип. А Зола всё говорил и говорил, фиксируя мою агонию сухими, безэмоциональными словами. Зола — Зрачки реагируют на свет. Мышечные сокращения хаотичны. Кожные покровы бледнеют... нет, восстанавливают цвет. Фаза регенерации завершена. Переходим к следующему этапу. Следующий этап. Я знала, что это значит. Он будет повторять это снова и снова. Пока не добьётся нужного результата. Пока не сотрёт всё, что делало меня человеком. Пока не останется только функция. Только оружие. Только то, что они хотели получить с самого начала. Зола — Знаете, — сказал Зола, склоняясь надо мной, — вот Вы мне не верите, а ведь Вы действительно уникальны. Ваш организм адаптируется быстрее, чем мы предполагали. Ещё несколько таких сеансов, и вы станете именно тем, что нам нужно. Я посмотрела на него сквозь пелену слёз — или крови, я уже не различала. И нашла в себе силы улыбнуться: криво, страшно, почти безумно. Эла — Мечта... идиота... — прошептала я. Он рассмеялся. Коротко, искренне, как будто я сказала что-то действительно смешное. Зола — Очаровательно, — сказал он. — Абсолютно очаровательно. До завтра, фройляйн Клайн. Отдыхайте. Завтра нас ждёт новый эксперимент. Он развернулся и пошёл к выходу. Шаги затихали в коридоре — цок, цок, цок. Свет лампы остался гореть надо мной, выжигая сетчатку. Металл оков впивался в запястья. Боль медленно отпускала, оставляя после себя только пустоту и тишину. И в этой тишине, впервые за долгое время, я позволила себе закрыть глаза. Но слёз больше не было. Их выжгли. Вместе со всем остальным.***
Реальность возвращалась нехотя. Сначала — только ощущение: я здесь. Потом — картинка: тёмное небо за лобовым стеклом, мокрая дорога, уходящая в никуда, всё тот же тусклый свет приборной панели. Потом — звук: монотонное урчание двигателя, шорох шин по асфальту, и тишина. Та самая тишина, которая заполняла салон «Пежо» последние… сколько часов? Я не знала. Система отказывалась выдавать отчёт. Я оглянулась по сторонам, пытаясь оценить обстановку. Понять, что это было. Сон? Галлюцинации? Система медленно, со скрипом, восстанавливала связи между секторами, перебирала обрывки данных, сопоставляла, анализировала. И выдала вердикт. Воспоминание. Это было воспоминание. И от знания этого легче не становилось. Тишина всё ещё заполняла собой салон. Только цоканье поворотников — механическое, ритмичное, успокаивающее — и гул двигателя разрезали эту почти неловкую тишину. Елена молчала. Даже не смотрела на меня. Сидела, всё также вцепившись в руль, и смотрела только вперёд, в темноту, которая не кончалась. В какой-то момент мне даже показалось, что она сидит вот так, неподвижно, молчаливо, уже целую вечность. И в этом механическом вождении и мертвенном молчании она напоминала мне...меня. Выкинь из головы, Клайн! Я решила, что моё молчание в ответ будет правильным решением. Поэтому просто молчала и снова пыталась дать рациональную оценку, но уже воспоминанию из лаборатории. Пыталась обесценить этот отрезок моей истории, чтобы психика не сошла с ума. Чтобы система не рухнула окончательно. Но в голове крутилась одна мысль. Такая раздражающая, человеческая по своей природе мысль, что ей вообще не должно было быть места в моём процессоре. В тот день… в тот день я потеряла всё, что делало меня человеком. Но я выжила. А теперь? Теперь я снова теряла часть себя. Свою безупречность, которую выжигали во мне всякими способами. А теперь я не знала, выживу ли после этого. Система не просто сбоила. Она отказывала. Медленно, методично, сектор за сектором. Так же, как я потеряла человечность больше полувека назад, также я теряла сейчас… что? Что я теряла? Я не могла найти определения. Не могла идентифицировать угрозу. Анализ выходил бессмысленным, потому что параметры не совпадали ни с одним известным сценарием. Вопрос был конкретный: что потеряет организм, если система даст окончательный сбой? Ответ должен был быть простым, очевидным: смерть, кома, сумасшествие. Да всё что угодно, лишь бы поддающееся классификации. Но на вопрос о потере — не о последствиях, а именно о потерe — перед глазами всплывали лица. Не цифры. Не коды. Не тактические карты. Лица. Стив Роджерс. О, Стив. Друг детства той, чьё лицо я периодически вижу в зеркальных отражениях. Лили. Лили Барнс, девушка из Бруклина, которая любила танцевать и мечтала о большой семье. Он сам так рассказывал в те редкие моменты, когда пытался мне вернуть "себя". Я смотрела на себя в зеркало и видела её, ту, чьё пожелтевшее старое фото конфигурировало в военных документах. Но я не чувствовала её. Никогда не чувствовала. Это нормально — то, что он видит во мне ту Лили. Ненормально то, что я её в себе не видела. Мы словно один человек, разделённый на добро и зло. Злом, конечно, была я. Потому что только зло в чистом виде могло поступать так, как я поступала. Только зло могло выжить там, где погибло всё человеческое. Только зло могло смотреть на мир пустыми глазами и не чувствовать ничего, кроме долга. Или не могло? Перед глазами вновь заплясали картинки. Уже не сон, не видение из подсознания, не галлюцинации. Я сама достала это воспоминание из закромов. Сама взбередила его. И сама же отказалась отгонять. Потому что оно было частью меня. Потому что все эти лица — Стив, Баки, Тони и Нат — они были частью меня. И от этого хотелось выть. Март. Двадцать пятое. 2016 год. Дата отпечаталась в памяти чётко, как удар штампа. Не так давно, но словно вечность спустя. День, когда наша команда уже распалась. Безмолвно. Без взрывов и перестрелок. Все мы уже это чувствовали. Даже я. А я редко что чувствовала. Но тот день, когда Кэп позвонил мне и сказал: Стив — Мне нужна твоя помощь… Лили. Он добавил в конце это имя неспроста. Знал ведь, что я ненавидела, когда он так меня называл. Это имя — триггер. Кнопка, которую лучше не нажимать. Но в тот раз он произнёс его по-особенному. Тихо. Почти умоляюще. Словно скрытый шифр, который должен был дать мне понять что-то, чему я не предала бы значения без этого глупого, чужеродного имени. Даже через расстояние, держа у уха телефон, я чувствовала: ничего хорошего это для меня не предвещает. Система проанализировала тональность голоса, частоту дыхания, паузы между словами. Вердикт: высокий риск эмоциональной нагрузки. Рекомендация: отказаться. Но я поехала. Потому что он попросил. Потому что он был единственным, кто помнил меня другой. И даже пусть он не принимал меня настоящую, я поехала. Почему, тогда я понять не смогла. Теперь же, в мою систему закрадывался вывод, что решение тогда приняла не я. Его приняла она. Лили. Наша… дружба со Стивом, если её можно таковой назвать, была странной. Он, выбравшийся из льдов спустя почти семьдесят лет, вернувшийся в совершенно новый, чуждый ему мир и увидел лицо, которое привык считать родным. Моё лицо. Но он не знал, что я была уже не той Лили, с которой он рос. Я до мозга костей была Эларией Клайн, лучшим оружием Гидры и её же опаснейшим врагом. Продуктом лабораторий. Экспериментом. Убийцей. Он пытался достучаться до неё. Как же он пытался. Приходил, говорил, вспоминал их детство, их общих знакомых, улицы Бруклина, где они бегали босиком по горячему асфальту. Я слушала. Кивала. А потом уходила. Потому что каждое его слово делало мне почти физически больно. Не метафорически. Буквально. Из-за перепрошивок Гидры, из-за того, как они выжигали мои воспоминания электричеством, химией, болью — любое прикосновение к прошлому отдавалось в висках пульсирующей агонией. Нейронные связи, которые они рвали, пытались восстановиться, и это было невыносимо. Система фиксировала болевой синдром всякий раз, когда он называл меня Лили. И я просила его остановиться. Много раз, пока не поняла, что этот наивный дурак никогда не сможет смириться с реальностью. Никогда не отпустит прошлое. Никогда не отпустит Лили. Стив не принял Эларию во мне. Он просто не видел её. Смотрел на меня и видел Лили — ту самую девчонку, которая дралась с мальчишками во дворе и таскала ему яблоки, когда он болел. Это было дико для меня, словно каждое услышанное слово об их прошлом желало найти выход из моего тела, как при интоксикации. Но так же Стив не принял и то, что я встала на сторону Старка при Заковианском договоре. Этого он не мог понять, не мог принять. И, наверное, я не винила его. По началу. Конечно, от меня такого не ожидал никто. Я была той, за чьей головой гонялись множество глав стран, мафиози и не только. Я была самым желанным трофеем для врагов. А теперь я сама выступала за сторону тех, чьи режимы уничтожали людей. Из-под тишка. Забавно, да? Только смешно не было никому. Я никогда не отличалась сочувствием, я это знала. Для меня это было привычно, нормально. Эмоции — помеха. Чувства — баг. Система должна быть чиста. Но ситуация в Заковии заставила меня переосмыслить свою службу и свой вклад в составе Мстителей. Не будучи идеалисткой, я вступила в их ряды с конкретной миссией — защищать людей. Сокращать смертность. Увеличивать уровень безопасности граждан. Не акт милосердия, а чистейшей воды работа. Что я делала всегда безукоризненно, так это выполняла поставленные задачи. И мне было не важно, миссия на защиту или истребление. Я просто делала свою работу. И лишь где-то в глубине души верила, что смою этой службой кровь со своих рук. За те невинные души, что отнимала раньше. Потому что, чёрт возьми, они меня гложили. Царапали череп изнутри, особенно в моменты очередной регенерации, когда перед глазами плясали посмертные маски убитых мною людей. Жестоко. Бесцеремонно. Потому что долг службы был приоритетнее. Потому что смерть цели была равна одному дню без пыток. Но тут речь шла о миссии защиты. И результаты… Цифры погибших в Заковии из-за Альтрона. В Нью-Йорке из-за Локи. Эти цифры не укладывались в моей системе как положительный исход миссии. Сотни. Тысячи. Гражданские, которые просто оказались не в то время не в том месте. Люди, которых мы не смогли спасти. Миссия не была выполнена. Количество погибших было запредельным. Это было недопустимо для меня — той, чьи проваленные миссии можно было пересчитать по пальцам одной руки. Система фиксировала диссонанс. Сбой. Несоответствие между целью и результатом. Вот я и встала на сторону Старка. Не потому что верила в договор. Не потому что поддерживала контроль. А потому что кто-то должен был ответить за эти цифры. Кто-то должен был найти способ, чтобы это не повторилось. Но от этого выбора я не чувствовала себя менее виноватой перед Стивом. Вернее, я чувствовала по отношению к нему какой-то иррациональный долг. Но за что? Я не понимала. Да и не пыталась копать глубже, до этого момента, когда я сидя в машине, в этой темноте, вспоминала лица тех, кто был мне отчаянно нужен. Чтобы чувствовать себя, если не человеком, то хотя бы частью чьего-то общества. Воспоминание жгло меня сильнее любой пытки. Глядя на молчаливый профиль Елены, я понимала: я снова стою перед выбором. И снова не знаю, какую сторону принять. Я бросила его тогда, когда больше всего была ему нужна. Отвернулась. Выбрала другую сторону. Но двадцать пятое марта было не только о Стиве. Тот день был о другом человеке. Хотя вряд ли его можно было назвать человеком, ведь он был тем же, чем была я. Оружием. Джеймс Бьюкенен Барнс. Так было выбито чернилами на пожелтевшем документе в графе «муж». Муж Лили. Но уж точно не мой. Не Эларии Клайн. Даже само слово «муж» на моём языке всегда ощущалось чужеродно, нежеланно, смешно. Как деталь от чужого механизма, которую вставили в мою схему по ошибке. После звонка Кэпа я сразу приехала на указанное место. Недостроенный комплекс гаражей на окраине Нью-Йорка. Серый бетон, ржавая арматура, битое стекло под ногами. Зайдя внутрь, я ощутила все прелести сырости и плесени — запах застоявшейся воды, гниющего тряпья и машинного масла. Но воздух в горле перехватило не от этой вони. А от него. Тело, сидящее без движения. Железная рука, придавленная гидравлическим прессом. Голова опущена, плечи ссутулены, вся поза — воплощение бесконечной усталости. Это был он. Зимний Солдат. Мой мозг помнил его только под этим именем. Кодовое обозначение. Актив. Угроза. И я ненавидела его всем своим окоченевшим сердцем. Ненавидела за каждую нашу встречу. За каждую попытку убить. За то, что его железные пальцы слишком часто сжимали моё горло, перекрывая кислород. За то, что он был единственным, кто внушил мне чувство страха после побега из Гидры. Первое чувство за долгие годы — и это был страх. Перед ним. Я даже не хотела вести со Стивом какие-либо диалоги, когда увидела Зимнего Солдата. Стояла в дверях, готовая развернуться и уйти. Всё, что я чувствовала — ледяное, тягучее, знакомое: угроза. Опасность. Инстинкт самосохранения, вопящий: беги. Но потом Стив шагнул вперёд, загораживая мне путь к выходу. Стив — Я прошу, подожди, — сказал он. Голос тихий, но в нём звучало то, от чего у меня внутри всё сжалось. Не угроза. Не приказ. Просьба. Настоящая, человеческая просьба. — Пожалуйста. Выслушай меня. Я отступила на шаг. Инстинктивно. Тело среагировало быстрее разума: опасность. Не от него — от того, что он собирался сказать. От имени, которое собирался произнести. От прошлого, которое собирался воскресить. Эла — Мне нечего слушать, Роджерс, — ответила я, даже не глядя на него. Голос ровный, холодный, как лёд. — Я сказала всё, что хотела сказать. Стив — Ты сказала только то, что не будешь помогать, — он сделал шаг ближе. Я слышала его дыхание, чувствовала присутствие — тёплое, живое, настойчивое. — Но ты не дала мне шанса объяснить. Эла — Объяснить что? — я впилась в него взглядом. Он стоял в двух шагах, такой знакомый и такой чужой одновременно. Капитан Америка. Национальный герой. И человек, который помнил меня другой. — Что ты нашёл своего драгоценного Баки и теперь хочешь, чтобы я присоединилась к вашему маленькому воссоединению? Чтобы мы все вместе пели песни и вспоминали старое доброе время? Стив — Лили… Эла — Не называй меня так, — голос прозвучал ровно. Холодно. Как всегда. — Этого имени больше нет. Стив — Оно есть, — Стив сделал ещё шаг. — Оно всегда было. Ты просто… ты заблокировала его. Но оно там, внутри. Я знаю. Эла — Ты ничего не знаешь, Роджерс. — я скрестила руки на груди. Защитный жест. Дурацкий. Человеческий. Система зафиксировала и проигнорировала. — Ты знал девушку семьдесят лет назад. Её больше нет. Смирись. Стив — Я не могу смириться, — в его голосе прорезалась знакомая упрямая нотка. Та самая, которая всегда бесила меня в нём. — Потому что я вижу её. Каждый раз, когда ты смотришь на меня — я вижу её. Ту, которая таскала мне яблоки, когда я болел. Которая дралась с мальчишками во дворе и возвращалась домой с разбитыми коленками. Которая мечтала станцевать на сцене хоть раз в жизни. Каждое слово врезалось в виски пульсирующей болью. Нейронные цепи, те самые, которые Зола выжигал десятилетиями, пытались восстановиться. Пытались удержать эти образы. Эти моменты. Эту жизнь, которая была не моей. Которая была украдена у меня задолго до того, как я научилась её помнить. Эла — Замолчи, — сказала я. Всё ещё ровно. Всё ещё холодно. Но где-то внутри, в самой глубине, начало закипать то, чему не было места в отлаженном механизме. Стив — Ты любила танцевать, — продолжал Стив, будто не слышал. Будто не видел, как побелели мои костяшки на сжатых кулаках. — Помнишь? Мы ходили в тот клуб, на Кони-Айленд. Ты кружилась так, что юбка взлетала, и все парни смотрели на тебя. А ты смеялась и говорила, что танцуешь только с ветеранами. Эла — Я сказала — заткнись! Голос сорвался. Вырвался наружу, эхом заметался по бетонным стенам гаража. Стив замер. Уилсон, стоявший немного в отдалении, словно призрак, сделал ещё несколько шагов назад. А я стояла и чувствовала, как всё внутри горит. Не метафорически. Буквально. Каждый нерв, каждая клетка, каждый участок мозга, который отвечал за память — они кричали. Они требовали, чтобы это прекратилось. Потому что прошлое было равно боли. Всегда. Это вбили в меня так глубоко, что никакая регенерация не могла это исправить. Каждый раз, когда кто-то пытался достучаться до той Лили, которую я не помнила, система включала защиту. И защита эта была простой: уничтожить угрозу. Стереть. Уйти. Сделать больно тому, кто делает больно тебе. Эла — Ты не понимаешь, — процедила я сквозь зубы. Голос дрожал, но я давила эту дрожь, вколачивала её обратно в глотку. — Ты понятия не имеешь, о чём говоришь. Стив — Тогда объясни мне, — Стив шагнул ближе. Снова. Упрямый идиот. — Расскажи. Я хочу понять. Эла — Хочешь понять? — я выдавила нечто, наподобие усмешки. Коротко, зло, почти истерично. — Хорошо. Давай я тебе расскажу, Капитан Америка. Расскажу, как они выжигали мне мозг электричеством, когда человек брал верх. Как резали без наркоза, потому что «зачем, она же регенерирует». Как топили в ледяной воде, чтобы проверить предел. Как заставляли убивать — снова и снова — и записывали реакцию в блокнотик. Как я умирала пятьдесят, сто, я сбилась со счёта после пятидесятой, раз. И каждый раз, когда я приходила в себя, они спрашивали: «Как вас зовут?» А я не помнила. Ни имени. Ни лица. Ни того, что когда-то танцевала на Кони-Айленд. Стив побледнел. Открыл рот, чтобы что-то сказать, но я не дала. Эла — Так что не надо мне тут про яблоки и юбки. Не надо про Лили. Её нет. Вы оба — ты и он — вы живёте прошлым, которого у меня никогда не было. Потому что даже если оно было, они его сожгли. Дотла. Осталась только я. Элария Клайн. Актив. Безупречное оружие. И если ты продолжишь звать меня по имени, которое мне не принадлежит, я уйду. Прямо сейчас. И больше никогда не вернусь. Тишина. Гулкая, тяжёлая, как бетонные плиты над головой. Стив смотрел на меня. В его глазах было столько боли, что на мгновение — на одну бесконечную долю секунды — мне стало почти физически плохо. Потому что эту боль причинила я. Своими словами. Своей жестокостью. Своей холодностью, которая была единственным способом выжить. Стив — Прости, — сказал он тихо. — Я не знал. Эла — Конечно, не знал, — я уже взяла себя в руки. Голос снова звучал ровно, сухо, как строчки отчёта. — Потому что ты не спрашивал. Ты просто пришёл и начал давить на то, чего нет. Голос позади — А если оно есть? — спросил вдруг Барнс. Я замерла. Повернулась к нему. Он посмотрел на нас со Стивом так, как смотрят маленькие дети на родителей, когда им кажется, что они потерялись. Беспомощно. Растерянно. С надеждой, которая разрывает сердце, даже если у тебя этого сердца давно нет. Баки — Если оно есть, Лили? — повторил он. — Если где-то там, глубоко, ты всё ещё помнишь? Ты просто не можешь достать? Эла — Даже если помню, — ответила я. Медленно. Чётко. Чеканя каждое слово. — Этой памяти нет места в моей жизни. Я не могу позволить себе быть слабой. А воспоминания — это слабость. Привязки — слабость. Чувства — слабость. Вас учили тому же, Солдат. Или память уже отшибло? Баки дёрнулся, будто от пощёчины. Стив шагнул было к нему, но замер, глядя на меня с каким-то новым выражением. Не обида. Не злость. Что-то другое. Жалость? Сострадание? Я не знала. И знать не хотела. Эла — Я не буду вам помогать, — сказала я. Развернулась. Сделала шаг к выходу. — Разбирайтесь сами со своими проблемами. У меня своих хватает. Стив — Лили, постой… — Стив шагнул следом. Эла — Я сказала — не называй меня так! Рявкнула так, что эхо заметалось под сводами. Резко обернулась. В глазах — наверное, впервые за долгое время — полыхнуло что-то, чему я не могла дать определения. Ярость? Отчаяние? Страх? Эла — Ты хочешь, чтобы я помогла? — голос снова сорвался, и я ненавидела себя за это. — Хочешь, чтобы я рисковала всем, что у меня есть, ради человека, который пытался убить меня больше раз, чем я могу сосчитать? Ради прошлого, которое причиняет мне боль каждый раз, когда ты открываешь рот? У тебя есть он, — кивок в сторону Баки. — У тебя есть твоя миссия. У меня — ничего. И я хочу, чтобы так и оставалось. Да... Так и должно было оставаться. Потому что когда у тебя есть что-то, это можно отнять. А отнимать у меня больше было нечего. Всё уже отняли. Я ушла. Не оглядываясь. Слышала, как Стив зовёт меня — то ли по имени, то ли по прозвищу, я уже не различала. Слышала, как Баки что-то бормочет, пытается подняться, но железная рука держит его на месте. Слышала всё — и ничего. Потому что внутри была только боль. Тупая, ноющая, въевшаяся в кости. И стыд. Странный, незнакомый стыд за то, как я с ними обошлась. Но я не могла по-другому. Я не умела по-другому. Теперь, сидя в машине рядом с Еленой, я смотрела в тёмное окно и видела не ночную Испанию. Я видела лицо Стива в тот момент, когда мои слова врезались в него, как пули. Видела, как он сжался, будто от удара. Видела боль в его глазах — боль, которую причинила я. Система фиксировала аномалию: чувство вины. Не абстрактное. Конкретное. Острое. Оно жгло изнутри, напоминая о каждом слове, которое я бросила тогда в том гараже. «У меня — ничего. И я хочу, чтобы так и оставалось». Я врала. Самой себе. Даже тогда врала. У меня было. У меня была команда. Были люди, которые… которые пытались стать мне семьёй. Тони, который принимал меня любой — холодной, циничной, без иллюзий. Наташа, которая понимала без слов. И Стив, который, несмотря ни на что, продолжал видеть во мне ту, кого уже не существовало. А я оттолкнула их всех. Холодно. Жестоко. Бескомпромиссно. Потому что прошлое равно боль. Потому что привязанностям равны слабости. Потому что система не знала другого способа защищаться. Но теперь, глядя на профиль Елены, выхваченный тусклым светом приборов, я начинала понимать то, что система отказывалась принимать. Я была не просто жестока. Я была труслива. Я бежала от боли, причиняя её другим. Я закрывалась от мира, чтобы мир не мог ранить меня. Я называла это выживанием, но на самом деле это было бегством. Бегством от себя. От прошлого. От возможности снова стать живой. А теперь эта возможность сидела за рулём, вела наш раздолбанный «Пежо» в темноту и даже не подозревала, что она делает со мной. Ломает код. Сектор за сектором. Слой за слоем.***
Тишина в салоне «Пежо» давно перестала быть просто отсутствием звуков. Она стала чем-то осязаемым — плотной, вязкой субстанцией, которая заполняла каждый сантиметр пространства между нами. Я сидела, вцепившись пальцами в рукав куртки, и считала километры по отражениям фонарных столбов в боковом стекле. Сто двадцать три. Сто двадцать четыре. Сто двадцать пять. Елена молчала пять часов. Я засекла. Система фиксировала каждую минуту этого молчания, каждую секунду, каждое движение её рук на руле. Она не смотрела на меня. Ни разу. Только вперёд, в темноту, которая не кончалась. И в этом механическом, почти автоматическом вождении было что-то до жути знакомое. Она напоминала мне меня. Ту, какой я была до того, как она ворвалась в мою жизнь со своим сарказмом, своими шутками, своим невыносимо живым присутствием. Вероятность того, что она уйдёт, как только мы окажемся в безопасном месте, я просчитала ещё на первой минуте после того, как пришла в себя. Семьдесят три процента. Потом, когда она села за руль и просто поехала, не сказав ни слова, вероятность выросла до восьмидесяти одного. Сейчас, спустя пять часов гробового молчания, система выдавала девяносто четыре процента с погрешностью в два. Девяносто четыре процента. Почти сто. Почти гарантия. Я смотрела на эти цифры в своём внутреннем отчёте и чувствовала... это что-то. Что-то, чему всё ещё не было названия в моём словаре. Не страх — страх я знала, он был холодным и липким. Не тревогу — тревога была фоновым шумом моей жизни. Это было другое. Тяжёлое. Ноющее. Оно сидело где-то под рёбрами и пульсировало в такт сердцу, которое, казалось, билось чаще, чем нужно. Мой личный метроном, который вёл свой отсчёт. Система фиксировала аномалию: повышенная частота сердечных сокращений, изменение давления, нестабильный гормональный фон. Причина: не установлена. Объект: «Елена Белова» продолжает демонстрировать нерациональное поведение. Рекомендация: продолжить наблюдение. Наблюдение. Я наблюдала за ней все пять часов, в перерывах на воспоминания. За тем, как она хмурилась, когда фары встречных машин били в глаза. За тем, как кусала губу в особо напряжённые моменты. За тем, как её пальцы сжимали руль чуть сильнее, когда дорога становилась хуже. Я собирала эти данные, как коллекционер собирает редкие экземпляры. Зачем? Система не отвечала. Только фиксировала: объект представляет повышенный интерес. Классификация интереса: не поддаётся определению. Глупость. Слабость. То, что Гидра выжигала во мне десятками лет экспериментов, сейчас возвращалось с какой-то чудовищной, неконтролируемой силой. Я боялась. Не за себя. За то, что она скажет, когда наконец нарушит это молчание. За то, что увижу в её глазах. За то, что она уйдёт — и это «после» наступит раньше, чем я успею к нему подготовиться. Но готовиться к этому было нельзя. К такому не готовятся. Такое просто ждут. И я ждала. С каждой минутой, с каждым километром, с каждым ударом сердца, который отдавался в висках глухой, нарастающей тревогой. Дорога за окном давно перестала быть просто дорогой. Она превратилась в бесконечную серую ленту, уходящую в никуда, в темноту, которая не кончалась. Испания текла мимо нас — тёмные силуэты деревьев, редкие огни придорожных кафе, мокрый асфальт, отражающий свет фар. Где-то там, впереди, была Франция. Потом Швейцария. Потом Австрия. Потом Венгрия. Будапешт. Борьба с Красной Комнатой. Конец нашего пути. А потом — ничего. Потому что после победы, или проигрыша, наши маршруты разойдутся. У неё будет своя дорога. У меня — своё одиночество. Так должно быть. Так правильно. Так безопасно. Но почему же от этой правильности так хотелось выть? Я закрыла глаза на секунду — и снова увидела её лицо. То, каким оно было, когда я очнулась. Мокрое. Красное. С опухшими веками и сухими глазами, которые успели выплакать всё, что можно. Она плакала. Она плакала из-за меня. Эта мысль не укладывалась в голове. Не обрабатывалась системой. Выдавала ошибку за ошибкой, потому что такого просто не могло быть. Никто не плакал из-за меня. Никогда. За девяносто шесть лет — ни разу. Я умирала сотни раз. Десятки раз — на глазах у других. И никто никогда не проронил ни слезы. Потому что я была оружием. Инструментом. Активом. А активы не вызывают слёз. Они вызывают только необходимость в отчётах о потерях и планы по замене. А она плакала. И это казалось страшнее всех пыток, что я прошла. Страшнее смерти. Потому что это значило, что я для неё — не актив. Не инструмент. Не временный напарник. А кто-то другой. Кто-то, кого можно оплакивать. Кто-то, кого жаль терять. Я не знала, что с этим делать. Система не выдавала инструкций. Только фиксировала аномалию: объект «Елена Белова» представляет собой некаталогизированную угрозу. Угроза эта — не физическая. Она — эмоциональная. И контрмер против неё не существует. Дорога всё тянулась и тянулась. Мотор урчал устало, но не сдавался — этот ржавый «Пежо» оказался удивительно живучим, как и мы обе. За окном мелькали указатели, названия городов, километровые столбы. А в салоне всё так же висела тишина, густая и тяжёлая, как смола. Я смотрела в окно и видела не ночную Испанию. Я видела лица. Стива — с его болью, которую я причинила. Баки — с его растерянностью, которую я не захотела понять. Тони и Наташу — тех, кого я предала, хотя они были единственными, кто принимал меня такой, какая я есть. И поверх всех этих лиц — её профиль, выхваченный тусклым светом приборов. Елена — Как ты? — голос Елены прозвучал так неожиданно, что я вздрогнула. Пять часов молчания. Пять часов тишины, которая давила сильнее любого допроса. И вот — два коротких слова, разорвавших эту тишину в клочья. Я посмотрела на неё. Она не обернулась — всё так же смотрела на дорогу, вцепившись в руль. Но я видела, как напряглись её плечи, как пальцы сильнее сжали обод. Она ждала ответа. Боялась его. И в этом страхе было что-то такое... человеческое, такое настоящее, что у меня внутри всё перевернулось. Система выдавала противоречивые сигналы. Анализ: объект проявляет признаки беспокойства. Причина: не установлена. Рекомендация: продолжить наблюдение. Но наблюдать было некогда. Нужно было отвечать. Эла — Полагаю, пять часов молчания — это твой новый рекорд? — спросила я. Голос прозвучал ровно, сухо — как всегда. Но где-то внутри, под этим привычным холодом, шевельнулось что-то тёплое. Она заговорила. Она всё ещё здесь. Она не ушла. Елена хмыкнула. Коротко, почти неслышно. Но в этом звуке было столько всего — облегчение, усталость, ирония, которая была её единственным способом защиты. Елена — А ты, я смотрю, впервые в жизни пошутила? — парировала она. — Это можно занести в список праздников. Международных. С парадом и салютом. Как назовём? День, когда ледяная королева соизволила проявить чувство юмора? Я почувствовала, как уголок губ дрогнул. Непроизвольно. Почти против воли. Эта женщина... она делала со мной что-то, чему не было объяснения. Даже в такой момент, после всего, она находила силы шутить. И в этих шутках было больше жизни, чем во всех моих годах существования. Эла — Запиши на своё усмотрение, — ответила я. — Всё равно у тебя сейчас свободного времени больше, чем у меня за последние семьдесят лет. Она фыркнула. Коротко, но в этом звуке уже не было прежней напряжённости. Лёд между нами начинал таять — медленно, но неумолимо. Елена — Семьдесят лет, — повторила Елена задумчиво. — Я всё ещё не могу в это поверить. Ты старше моей бабки. Моей прабабки. Моей... короче, ты старая, Клайн. Очень старая. Эла — А ты очень наглая, Белова, — парировала я. — Для человека, который только что узнал, что сидит в одной машине с реликтом. Она усмехнулась. По-настоящему, искренне, впервые за эти пять часов. И от этой усмешки у меня внутри дрогнуло. То самое место под рёбрами, где пульсировала непонятная тревога, вдруг наполнилось чем-то другим. Тёплым. Тихим. Почти... спокойным. Елена — Реликт, — повторила Елена, смакуя слово. — Буду знать. Если что, буду называть тебя не Клайн, а «моя старая реликтовая подруга». Звучит солидно. С достоинством. Эла — Звучит так, будто ты собралась меня куда-то тащить, — заметила я. — В музей, например. Сдашь как экспонат. Елена — Ага, — кивнула она. — А на вырученные деньги куплю нам нормальную машину. Без дыр от пуль в сиденьях. Я промолчала. Не потому что нечего было сказать. А потому что вдруг поняла: она говорит о будущем. О нашем будущем? О том, что будет после. Она не уходит. Она планирует. Шутит. Злится. Но не уходит. Система выдавала ошибку. Вероятность её ухода, рассчитанная пять часов назад, стремительно падала. Девяносто четыре... восемьдесят семь... семьдесят два... Шестьдесят пять. Цифры плыли, не поддаваясь контролю. Потому что поведение объекта «Елена Белова» не подчинялось никакой логике. Никакой математике. Никаким протоколам. Елена — Ты чего замолчала? — спросила Елена. В голосе — привычная колкость, но под ней — что-то другое. Осторожное. Почти испуганное. — Испугалась, что я правда тебя в музей сдам? Эла — Что ты наконец пришла в себя и решила, что со мной не по пути, — ответила я. Слова вырвались раньше, чем я успела их остановить. Система зафиксировала ошибку: несанкционированное раскрытие внутреннего состояния. Уровень уязвимости: критический. Рекомендация: немедленно сменить тему. Но менять тему было поздно. Слова уже висели в воздухе между нами, тяжёлые, неловкие, совершенно не те, которые должна произносить идеальная машина. Елена молчала. Долго. Так долго, что я успела мысленно похоронить себя раз пять. Потом она вздохнула — глубоко, с присвистом, как человек, который наконец решается сказать то, что давно вертится на языке. Елена — Слушай сюда, Клайн, — заговорила она. Голос тихий, но в нём звенело что-то, от чего у меня внутри всё сжалось. — Я, может, и идиотка, но не настолько, чтобы сбегать от человека, который прикрыл меня от пули. Который вытаскивал эту самую пулю из моего плеча голыми руками. Который... — она запнулась, сглотнула, продолжила — Который умер у меня на руках, а потом воскрес. Ты думаешь, я после такого просто возьму и уйду? Потому что ты «реликт»? Потому что тебе девяносто шесть? Потому что ты не человек? Каждое слово врезалось в меня, как пуля. Не больно — странно. Непривычно. Я не знала, что на это отвечать. Система молчала, потому что в её базе не было протоколов для такого разговора. Эла — Я... — начала я и замолчала. Потому что не знала, что сказать. Потому что правда была слишком сложной, чтобы уместиться в слова. Елена — Ты боялась, что я уйду, — сказала Елена. Не вопрос — утверждение. — Всё это время, пока я молчала, ты сидела и думала: «Сейчас эта дура свалит, только пятки сверкали». Я права? Я молчала. Потому что она была права. Хотя не в такой форме. И вовсе я не боялась, но она была права. Абсолютно. И отрицать это было бессмысленно. Елена — Глупая, — выдохнула Елена. И в этом слове не было злости. Была усталость. И что-то ещё — тёплое, живое, от чего у меня перехватило дыхание. — Ты такая... глупая, Клайн. Неужели ты правда думаешь, что я брошу тебя после всего? После того, как ты... — она снова запнулась, мотнула головой, будто отгоняя наваждение. — Короче, не брошу. Понятно? Так что выкинь из головы эти свои дурацкие расчёты. Система выдавала ошибку за ошибкой. Вероятность её ухода упала до нуля. Но вместо облегчения пришло что-то другое. Что-то, от чего стало трудно дышать. Эла — Почему? — спросила я. Голос прозвучал тихо, почти жалко. Не по-моему. — Почему ты не уходишь? Я... я не человек, Елена. Я никогда им не была. И никогда не буду. То, что ты видела — это не чудо. Это эксперимент. Это то, что Гидра сделала со мной. Я — оружие. Инструмент. И всё, что я умею — это убивать и выживать. Я не умею быть... командным игроком. Не умею быть полезной напарницей. Я только отталкиваю. Я всегда только отталкиваю. Потому что это единственный способ не причинять боль. Я вижу, что всё порчу. Всегда. Снова и снова. И меня это устраивало. Она слушала. Молча. Не перебивая. А когда я закончила, повернулась ко мне. Впервые за пять часов — посмотрела прямо в глаза. В тусклом свете приборов её зрачки казались огромными, чёрными, бездонными. И в них не было страха. Не было отвращения. Там было что-то другое. Что-то, от чего у меня внутри всё перевернулось. Елена — Знаешь, что я думаю? — спросила она тихо. — Я думаю, что ты врёшь. Себе. Не мне — себе. Ты говоришь, что не умеешь быть рядом, а сама пять часов сидела и ждала, когда я заговорю. Ты говоришь, что только отталкиваешь, а сама прикрыла меня от пули. Ты говоришь, что не человек, а сама... — она запнулась, мотнула головой, сглотнула. — Короче, ты можешь сколько угодно считать себя машиной, Клайн. Но машины не прикрывают собой напарниц. Я молчала. Потому что не знала, что сказать. Потому что она была права. Снова. Во всём. Абсолютно. Елена — А насчёт того, что ты всё портишь... — Елена усмехнулась. Коротко, криво, но в этой усмешке не было злости. Была усталость. И принятие. — Ты ничего не портишь, поняла? Ты просто... ты просто такая. Другая. Неправильная. Сломанная. Как и я. Как и все мы, кто прошёл через этот ад. И знаешь что? Мне плевать. Плевать, сколько тебе лет. Плевать, как ты регенерируешь. Плевать на всё. Ты — это ты. И я... я рада, что ты есть. Даже если ты старше моей прабабки. Даже если ты считаешь себя монстром. Даже если ты будешь отталкивать меня снова и снова. Я никуда не уйду. Потому что с тобой... с тобой я впервые за долгое время чувствую, что я не одна на этом поле боя. Последние слова она произнесла почти шёпотом. И в этом шёпоте было столько боли, столько надежды, столько всего, что у меня внутри что-то дрогнуло сильнее, подкатив к горлу жгучим осознанием. Мы действительно были солдатами одного поля боя. Я смотрела на неё и не могла отвести взгляд. На её профиль, освещённый тусклым светом приборов. На её руки, сжимающие руль. На её губы, которые только что сказали то, что я никогда не думала услышать. Эла — Спасибо, — сказала я. Тише, чем планировала. Почти неслышно. Но она услышала. Елена — За что? — спросила Елена, не оборачиваясь. Эла — За то, что не ушла, — ответила я. — За то, что приняла такую...особенную напарницу. Она молчала. Долго. Потом, не глядя на меня, протянула кулак и настойчиво потрясла им, намекая, что я должна отбить в ответ. Настолько ребяческий жест, что для меня раньше, мог показаться даже оскорбительным. Я, со своим вековым багажом опыта в войнах, буду когда-нибудь в подобной ситуации? Поэтому я просто отбила в ответ кулаком и быстро спрятала руку под курткой, словно пряча этот глупый поступок от командира в моей голове. Он заметил. Конечно же заметил, но он был в моей голове, значит я могла его сдерживать. Елена — Расслабься, реликт, — сказала она, и в голосе снова зазвучала привычная колкость. Но под этой колкостью я слышала другое. Тёплое. Настоящее. — Мы ещё не доехали. И потом... у нас ещё куча времени, чтобы достать друг друга. Так что не расслабляйся раньше времени. Я не ответила. Просто смотрела в окно, на бесконечную дорогу, уходящую в темноту. За окном текла Испания — светлеющая от рассвета, высохшая от дождя, почти родная. А рядом сидела она. Елена Белова. Моя напарница. Испещрённый — покрытый множеством мелких знаков, точек, пятен, следов или надписей. Коэффициент — числовой множитель, показывающий соотношение или степень проявления чего-либо. Лацкан — отворот на груди у пиджака, пальто или куртки. Реликт — предмет, явление или организм, сохранившийся как пережиток древних эпох.
