Элария. Другая жизнь. Том 1

Эла — Кайра, — наконец выдавила я, и голос прозвучал чуть громче, чем нужно.       Женщина подняла голову. Ей даже не нужно было вглядываться, она узнала меня сразу. Чего не скажешь обо мне. Я рассматривалась её лицо, в эти тёмные, умные глаза, в морщинки у их уголков, в седину, пробивающуюся в когда-то иссиня-чёрных волосах, и упрямо не узнавала той девушки с огненным взглядом, которую помнила. Время не пощадило её. Оно оставило на её лице следы прожитых лет и боли, в то время как моё оставалось маской вечной молодости — проклятием, которое сейчас ощущалось острее всего. Кайра — Элария, — произнесла она, и в её голосе не было ни капли удивления. Только глубокая, спокойная усталость. Её взгляд скользнул по моей потрёпанной куртке, спутанным волосам, задержался на Елене, стоящей за моей спиной, — и она, не моргнув глазом приняла этот беспредел. — Проходи.       Я ощутила прилив странной благодарности. Она не задавала вопросов. Не требовала объяснений. В её мире появление таких, как мы, было частью рутины. Эла — Это Елена, — сказала я, делая жест в сторону напарницы. Фраза прозвучала неуклюже, будто я представляла кого-то на званом ужине, а не в подпольном убежище. — Елена, это Кайра.       Елена кивнула, её взгляд был оценивающим, но лишённым привычной колкости. Она, кажется, считывала ситуацию с той же скоростью, что и я. Кайра без лишних слов вернулась за стойку и потянулась к журналу регистрации — старой, потрёпанной тетради.  Кайра — Надолго? — спросила она, уже доставая ключ.  Эла — Не знаю, — честно ответила я. — День. Может, два.  Кайра — Какой номер? — её пальцы замерли над связкой.       Я выдохнула, чувствуя, как под взглядом Елены спина становится деревянной.  Эла — Два раздельных.       Кайра подняла на меня взгляд, и на её лице мелькнула тень неловкости, почти жалости.  Кайра — Элария... Сезон. Наплыв. У меня свободны только два двухместных. Один наверху, под крышей, без удобств. Душ в конце коридора. Второй... — она пожала плечами, — люкс. С санузлом.       В воздухе повисла тяжёлая, звонкая тишина. Я почувствовала, как по щекам разливается жар. Чёрт. Чёрт возьми. Эла — Люкс, — сквозь зубы выдавила я, доставая прохудившуюся пачку наличных. Я отсчитала купюры, чувствуя, как каждое движение даётся с огромным трудом.        Я не смотрела на Елену, но краем глаза видела её едва уловимую, ехидную ухмылку. Она стояла, скрестив руки на груди, и весь её вид говорил: «Ну что, командир, запинаешь меня ночью? Предвкушаю». Швырнула деньги на стойку с большей силой, чем следовало.  Эла — Ключ.              Кайра молча протянула мне старомодный ключ с тяжелой деревянной бляхой. Я уже разворачивалась, чтобы уйти от этого унижения, как её голос снова остановил меня. Тихий, но твёрдый. Кайра — Элария.       Я обернулась. Елена, подняв бровь, жестом спросила, подождать ли. Я отрицательно кивнула, и она, пожав плечами, направилась к лестнице, беззастенчиво демонстрируя, что прекрасно поняла мою немую просьбу оставить нас наедине. Когда её шаги затихли, Кайра вышла из-за стойки. Её лицо было серьёзным. Кайра — Оксана, — произнесла она без предисловий. Всего одно имя. Но оно прозвучало как выстрел в поле. — Она не отвечает на мои звонки. Я волнуюсь.       У меня перехватило дыхание. Оксана. Та самая, чьё тело, вероятно, уже нашли в заброшенной красильне Марракеша. Та Оксана, что дала шанс сотням сломанных душ. Чей последний шанс сейчас лежал в кейсе, что я сжимала в потной ладони. Та самая Оксана, которая когда-то была моей, но не была моей на самом деле.       Горло сжалось. Я не знала, что сказать. Как рассказать о провале? Как объяснить, что человек, которого она так ценила, был жестоко убит, а я опоздала? Как вымолвить слова, которые сделают эту смерть реальной не только для меня, но и для кого-то ещё? Эла — Кайра... — я сглотнула ком в горле, глядя куда-то мимо неё, на потёртый узор ковра. — Дай мне... дай мне время. Прийти в себя. Потом... потом я всё расскажу. Всё.              Почему-то, было так страшно смотреть на неё. Я боясь увидеть в её глазах разочарование, упрёк или, что хуже всего, понимание. Но она просто молча кивнула. Её рука на мгновение легла мне на плечо — быстро, почти невесомо, но это прикосновение было переполнено тихой поддержкой и грустью. Потом она отпустила. Кайра — Иди, — тихо сказала она. — Отдохни.       Я развернулась и пошла к лестнице, не оглядываясь. Каждый шаг отдавался в висках тяжёлым стуком. Я несла на себе не столько усталость и грязь, сколько груз смерти, ответственности и этого нового, хрупкого, пугающего чувства, которое связывало меня с женщиной, ждущей меня сейчас в номере «люкс». И самый тяжёлый багаж был не в моих руках, а где-то глубоко внутри, под рёбрами, где по ночам теперь жил чужой, но такой настойчивый сон.       Мои ноги безвольно шагали по ступеням, отягощённые грузом предстоящего разговора. Каждый шаг отдавался в висках тупым ударом. Как сказать Кайре то, что до сих пор не укладывалось в голове? «Она мертва. Её убили. Я опоздала». А труднее всего было умолчать перед Кайрой, что убийца её подруги скрывается гораздо ближе, чем она думает.

***

      Память, коварная и безжалостная, отбросила меня на двадцать пять лет назад. История нашего знакомства с Кайрой звучала бы как голливудский блокбастер, если бы не была вымощена таким количеством человеческой боли, что ни один сценарист не решился бы её повторить. Это была не история о крутых шпионках. Это была история о том, как обычное женское несчастье — неразделённая любовь, доверчивость, жестокость мужчины — могло сломать жизнь, и как случайное вмешательство помогло её спасти. Ситуация, которая может коснуться любой.       Тогда, в 1991-м, я ещё была другой. Более холодной, более отчаянной и до чертиков эгоистичной. Меня волновал только большой куш, который позволил бы мне исчезнуть ещё глубже, скрыться от преследующего меня призрака — Зимнего Солдата, чья металлическая рука уже не раз сжимала моё горло.       Оксана... Оксана всегда следовала за мной с той слепой, почти собачьей преданностью, которую я тогда не ценила и даже презирала. Она дорожила мной больше, чем я могла разглядеть. Теперь, вспоминая это, я испытывала жгучий, едкий стыд. Стыд за свою слепоту, за свой цинизм.       Кайра когда-то была талантливым следователем, яркой, амбициозной женщиной родом из Шри-Ланки, которая горела своим делом. Пока по глупой, ослепляющей любви не вышла замуж за человека, за которым когда-то вела слежку по работе. Его звали Арманд. Он был харизматичным, богатым, опасным. И он отплатил ей за любовь той чудовищной жестокостью, на которую способны только те, кого волнует лишь своя выгода и ничего больше.       Наша миссия была простой: мы с Оксаной устроились неприметными горничными в его роскошное поместье под Люксембургом. Цель — собрать компромат для заказчика и «убрать» Арманда. Точечно, чисто, без шума. Такого плана мы и придерживались. Я выслеживала его привычки, искала слабые места, а Оксана, с её умением вскрывать любые замки, искала сейф.       Помню, как сейчас: тот день, когда всё пошло наперекосяк. Оксана спустилась в подвал под предлогом, что ищет моющие средства. Её целью был тот самый сейф. Но вместо папок с документами или денег, она нашла нечто иное. Клетку. Большую, прочную, как для крупного зверя. А внутри... женщина и маленький мальчик.       Она вернулась на кухню бледная, молчаливая. Я тогда раздражённо спросила, нашла ли она что-то. Та лишь покачала головой, её пальцы нервно теребили край фартука. Я думала, что её просто тошнит от грязи нашей работы. Как же я ошибалась.       На следующий день она подошла ко мне, когда я начищала серебро в столовой. Её голос был тихим, но твёрдым, каким он бывал только в самые решительные моменты. Оксана — Эла, в подвале. Там клетка. — она сделала паузу, глядя мне прямо в глаза, не позволяя отвести взгляд. — В ней женщина и ребёнок. Маленький мальчик.       Я поморщилась, чувствуя, как внутри всё сжимается от дурного предчувствия. Мною всегда правило чувство вины, которое я успокаивала тем, что убиваю злодеев, чтобы жили мирные. Но не теперь. Не теперь, когда у меня на хвосте снова был чёртов Зимний Солдат! Эла — И что? Наше дело — сейф и цель. Не устраивай тут цирк. Оксана — Они заперты, Эла. Как животные. Мы не можем просто так уйти. Мы обязаны им помочь. Эла — Обязаны? — я фыркнула, сжимая крепкими пальцами серебряный нож. — Мы обязаны выполнить работу и получить деньги. Всё. Не лезь не в своё дело.                     Но даже тогда, двадцать пять лет назад, в самой глубине моей выжженной души, что-то дрогнуло. Может, это была тень той самой женщины, которой я была до Гидры. Может, просто усталость от бесконечной беготни. Но я видела её взгляд — Оксаны. В нём была не только жалость. Была решимость. И я, скрепя сердцем, поняла, что одна я её не остановлю. Эла — Чёрт возьми, — выдохнула я, с силой швыряя тряпку в таз с водой. — Ладно. Но если всё пойдёт к чёрту, виновата будешь ты.       Я разработала новый план. Грязный, рискованный, но он позволял убить двух зайцев. Мы собрали необходимую информацию, подложили улики, которые должны были указать на конкурентов Арманда. А в ночь «часа Х» я устроила пожар. Небольшой, управляемый, но достаточно убедительный, чтобы скрыть следы нашего вмешательства и смерть Арманда. Помню дым, едкий и густой, крики охраны, запах гари. В этой суматохе мы с Оксаной пробились в подвал. Оксана вскрыла замок клетки. Я никогда не забуду взгляд Кайры — пустой, потухший, полный животного страха. И её сына, Ясира, маленького мальчика, который молча прижимался к матери, его огромные глаза были сухими, будто все слёзы он уже выплакал. Эла — Быстро! — прошипела я, выталкивая их в дымный коридор. — И не оглядываться!       Мы вытащили их, втиснули в заготовленную машину и исчезли в ночи. Позже, в безопасном месте, которое мы с Оксаной называли домом, Кайра рассказала нам обрывки своей истории. Как Арманд, узнав о её прошлом следователя, сначала шантажировал, потом изолировал, а затем превратил в рабыню. Он заставлял её месяцами безвылазно работать на него — подделывать документы, вести финансовые махинации. Унижал морально и физически. И самое ужасное, что всё это происходило на глазах их маленького сына. Ясир видел, как его отец бьёт его мать с тех самых пор, как его взор стал ясным. Видел, как он ломает её волю. И молчал, потому что его тоже запугали.       Помню, как Кайра сказала: «Я думала, что мы умрём там. Что никто не придёт. А вы пришли». Она смотрела на Оксану. Только на Оксану. Будто та была ангелом. А я.… я была просто тенью. Инструментом. Мне было всё равно. Тогда. Теперь я понимала, что она видела в Оксане то, чего я не замечала. Добро. Настоящее. Безусловное. То, которое не требует награды.       И вот теперь, спустя двадцать пять лет, я должна была сказать этой женщине, что та, кто подарила ей и её сыну вторую жизнь, мертва. Что Оксаны, с её упрямой верой в добро даже в самом аду, больше нет.       Я дошла до двери номера «люкс», упёршись лбом в прохладную деревянную поверхность. Внутри не было слышно ни звука. Груз прошлого давил на плечи с невыносимой тяжестью. Как сказать? Слова не находились. Были только образы, которые не отпускали: обветшалые стены красильни, лужа крови вперемешку с пылью, и её взгляд. Последний. Полный непонимания. «Почему, Эла? Ты же обещала…»       Я не обещала. Ничего не обещала. Но она всё равно верила. Она всегда верила.

***

      Я с силой толкнула дверь и вошла внутрь. Комната встретила меня неожиданно ярким светом люстры, от которого даже пришлось прищуриться после полумрака коридора. «Люкс» оказался относительно просторным, но без изысков: с одной широкой кроватью с потертыми покрывалами, телевизор с пузатым экраном, стол и тот самый заветный дверной проём, ведущий в санузел.       Елена сидела на краю постели, сгорбившись над разобранным пистолетом. Пальцы, несмотря на слабость, двигались привычно и чётко, протирая детали тряпкой. Металл тускло поблёскивал в свете лампы. Она не подняла головы при моём входе, но я почувствовала, как её внимание сфокусировалось на мне, тяжёлое и неотрывное.       Я с грохотом захлопнула тяжёлую дверь, словно пытаясь отсечь ею всё, что осталось снаружи — и Кайру, и её немой вопрос, и груз воспоминаний. Прошла вглубь комнаты, чувствуя, как грязь с одежды и тела будто излучает ауру, несовместимую с этой чистотой. Сделав несколько бесцельных шагов, я остановилась у окна, упершись ладонями в холодный подоконник.       За стеклом лежал тихий, запорошенный снегом городок. Окна в домах напротив светились жёлтыми квадратами. Где-то там люди жили своей жизнью — варили ужин, смотрели телевизор, укладывали детей спать. Миры, в которых не было ни Дрейкова, ни розыска, ни трупов в пыльных переулках. Я смотрела на эту нормальность, и внутри всё сжималось в тугой, болезненный узел. Елена — Та самая Оксана? — раздался хриплый голос, разрезая тишину, как нож.       Я не обернулась, продолжая смотреть в окно. Спиной я чувствовала её взгляд. Эла — Да, — ответила я коротко. Слово вышло приглушённым, припорошенным той же снежной пылью, что лежала снаружи.       Последовала пауза. Я слышала, как она щёлкнула затвором, проверяя ход.  Елена — Насколько может быть опасна Кайра, — голос Елены был ровным, без эмоций, чистый анализ рисков, — если узнает, что это я убила Оксану?       Вопрос повис в воздухе, острый и безжалостный. Он не был обвинением. Он был констатацией факта и оценкой угрозы. Типичная Белова. Но за этой холодной расчётливостью я услышала нечто иное. Не страх за себя. Что-то более сложное. Возможно, понимание того, какую боль это причинит.       Я медленно развернулась к ней, присев на подоконник. Она наконец подняла на меня взгляд. Её лицо было бледным, под глазами залегли тёмные тени, но зелёные глаза горели ясным, пронзительным огнём.  Эла — Кайра не опасна ни на сколько, — сказала я тихо, но чётко. — Она просто человек. Почти лишённый близких. Оксана была одной из тех немногих, кто... кто заботился о ней и её сыне. После всего, что с ней сделали.        Сделала паузу, глотая ком в горле. Образ Ясира, того самого испуганного мальчика, мелькнул перед глазами. А потом я решительно добавила:  Эла — Кайре не обязательно знать, кто именно убил Оксану. Во благо для всех. — мои слова прозвучали уже твёрже, с привычной сталью, возвращающей ощущение контроля.       Это была ложь. Не во благо для всех. Во благо для Елены. Чтобы оградить её от чужой ненависти. Чтобы не усугублять и без того тяжёлый груз, который она тащила на своих плечах. И во благо для Кайры — чтобы её последние воспоминания об Оксане не были отравлены знанием, что её убила та, кого она считала моей союзницей.       Елена не ответила. Она просто смотрела на меня, и в её взгляде читалось понимание. Она поняла мой невысказанный мотив. Поняла и, кажется, приняла его. Она кивнула, коротко и почти незаметно, и снова опустила глаза на оружие, собирая его с ловкостью, несовместимой с её болезненным видом.       Воздух в комнате снова сгустился, но теперь он был наполнен не неловкостью, а чем-то иным. Общим знанием. Общей тяжестью. И странным, молчаливым согласием защищать друг друга от этой тяжести, даже ценой лжи.       Мне нужно было пространство. Воздух. Возможность смыть с себя не только дорожную грязь, но и этот липкий налёт вины и невысказанности. Я окинула взглядом комнату, и мой взгляд зацепился за дверь в ванную. Спасение. Эла — Я иду в душ первая, — объявила я, отталкиваясь от подоконника.       Голос прозвучал резко, почти как приказ, но в нём слышалась просьба о передышке. Я направилась к двери, не глядя на Елену, чувствуя, как её взгляд следует за мной. Это был не конец разговора. Это была лишь пауза. Но сейчас мне была нужна именно она. Хотя бы несколько минут под шум воды, чтобы попытаться стереть с себя и прошлое, и настоящее, и ту девушку, что смотрела на меня с немым вопросом из-под опущенных ресниц.       Но, зайдя в ванную комнату и захлопнув за собой дверь, желанного успокоения не наступило. Вместо этого меня встретила унылая, тесная кабинка, облицованная потёртым кафелем цвета яичной скорлупы. Воздух пах сыростью и дешёвым освежителем с резким ароматом хвои.       Со злостью, накопленной за весь этот бесконечный день, я принялась стягивать с себя одежду. Футболка, пропитанная потом и пылью дорог, куртка, от которой пахло бензином и страхом, джинсы, впитавшие в себя грязь половины Европы. Всё это было мерзко до тела, до самой кожи, которую я жаждала очистить. Скомкав одежду в один противный комок, я кинула его в угол ванной, а куртку попыталась повесить на единственный крючок на двери. Именно в этот момент хлипкий кусок железа, не выдержав веса моего отчаяния, отвалился и, с гулким металлическим лязгом, покатился по кафельному полу. Звук, оглушительно громкий в маленьком помещении, больно резанул уши, отозвавшись в висках резкой, знакомой болью. Эла — Вот же блять! — вырвалось у меня сквозь стиснутые зубы, низкое, хриплое ругательство, которое я обычно приберегала для особо идиотских провалов на задании.       Я обернулась на душ, уже предвкушая, наконец, хоть каплю тепла и очищения. И застыла. Здесь не было шторы. Вообще. Старая, эмалированная душевая кабина стояла голой, открывая взору потёртую плитку за собой и намёк на лужицу на полу от предыдущих постояльцев. Всё вокруг, каждая мелочь, каждая деталь этого дешёвого убежища, будто нарочно складывалось в заговор, чтобы пошатнуть мои и без того оголённые нервы, которые я скрывала чёртову тучу десятилетий. Эла — Да твою ж мать! — рявкнула я уже громче.       Сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, я со злостью залезла в душевую кабину. Холодный кафель отдал ознобом через ступни. Я схватилась за смеситель, древний, с барахлящими вентилями, и с силой повернула его. Помолилась про себя, только бы была вода. Хоть какая-нибудь. Сначала раздалось урчание, потом шипение, и на меня рухнул мощный, шипящий поток леденяще холодной воды. Она ударила по коже, как тысячи иголок, вырывая из горла короткий, подавленный вскрик. Я стояла, скрестив руки на груди, чувствуя, как тело покрывается мурашками, а зубы начинают отбивать едва заметную дробь. Абсурдность ситуации достигла своего апогея. Я, пережившая пытки, пули и взрывы, стояла под ледяным душем в позорном номере «люкс» за пятьдесят, чёрт бы его побрал, евро. Эла — Пятьдесят евро, блять! — прошипела я, обращаясь больше к самой себе, чем к кому-либо. Голос дрожал от холода и чистейшего, концентрированного возмущения. — За такие удобства это не «люкс», а натуральный грабёж средь бела дня!       Из-за двери, словно поджидая моего монолога, донёсся хриплый, но явно довольный голос Елены:  Елена — Согласна на все сто! — она кашлянула, но тут же продолжила, и я представила её ухмылку. — А ты коврик вообще видела? Он липкий, будто его единорог облевал.        Я фыркнула, несмотря на ледяную воду, по телу пробежала странная, смешанная дрожь — от холода и от чего-то ещё.  Эла — Не проверяла, — пробормотала я, растирая замёрзшие плечи. — Но верю на слово. Елена — И одеяла тут нет! — продолжила она свой “репортаж” с поля бытового сражения. — Только какое-то бумажное покрывальце. И пульта от телевизора! Представляешь? Каменный век. Эла — Ужас, — выдавила я, и вдруг почувствовала, как уголки губ сами собой поползли вверх.       Идиотская ситуация. Идиотский диалог. Но в нём была какая-то... нормальность. И в этот момент, сквозь шипение воды и собственное брюзжание, я осознала две вещи. Первая — вода постепенно, с неохотным ворчанием в трубах, начала согреваться. Тёплая струя растеклась по плечам, смывая не только грязь, но и часть ледяного напряжения. А вторая... вторая была в том, что голос Елены, болтающий на фоне о липком коврике и пропавшем пульте, стал для меня именно той точкой опоры, тем якорем желанного успокоения, которое я тщетно искала за этой дверью. Он был живым, знакомым, настоящим. Он был здесь. Со мной. В этом дурацком номере, с его отваливающимися крючками и ледяной водой.       Я прислонилась лбом к прохладной кафельной стене, позволив тёплой воде омывать спину, и закрыла глаза. Снаружи доносилось её ворчание, перемешанное с кашлем. И это был самый странный, самый несовершенный и самый нужный звук, который я слышала за долгие годы. Он не стирал прошлое. Не снимал груз с плеч. Но он делал его... выносимым. Потому что теперь я была не одна в этой ледяной воде под названием жизнь. Рядом, за тонкой дверью, ворчала на липкий ковёр моя напарница. И почему-то этого было достаточно.       Проделывая бытовые операции с шампунем и гелем для душа, чтобы вновь чувствовать себя человеком, а не куском тухлого мяса, я медленно оттаивала. Стоя здесь, под почти обжигающей водой, я отдалась ощущению, как мышцы спины и плеч наконец-то отпускают зажимы, копившиеся неделями. Как напряжение последних дней — нет, последних десятилетий — медленно растворяется, уносясь в сток вместе с дорожной грязью.       Этот глупый медовый запах, который я использовала, казалось, заполнил собой каждый сантиметр узкого пространства ванной комнаты. От него было трудно дышать, но не потому, что я чувствовала себя плохо, а на оборот. От него было совсем хорошо, и от того было плохо. Я продолжала чувствовать, как что-то внутри, натянутое до предела, начинает медленно, неохотно отпускать. Не расслабляться — я не умела расслабляться. Но... сдаваться. Этому моменту. Этой иллюзии нормальности, которую создавал её голос, с лёгкой хрипотцой, ворчащий о логистике, пока я стояла под душем, как обычный человек в конце долгого дня. Елена —...через Зальцбург рискованно, но быстрее. Если свернуть на трассу B178...        Я поймала себя на мысли: мне нравится этот звук. Не его содержание — его присутствие. Раньше этот поток сознания раздражал меня. Сейчас же... сейчас он был фоном. Знаком того, что я не одна за этой дверью. Что там, в комнате, кто-то ждёт. И в этот момент, слушая её хрипловатый голос, чувствуя, как горячие струи растекаются по коже, я ощутила тот самый, предательский ход жизни.        В который раз за эту неделю? Я теряла счёт. Но впервые это было так явно, так физически. Этот голос стал фоном моего существования, таким же постоянным, как стук собственного сердца. И от этой простой мысли по телу разлилась странная, тёплая волна — не от воды, а изнутри. Она спускалась от макушки, где рождалось осознание, растекалась по плечам, собиралась в районе солнечного сплетения тяжёлым, сладким комом, а затем устремлялась к низу живота, вызывая предательскую, настойчивую пульсацию, сжимаясь там в тугой, тёплый комок. Щекотала позвоночник лёгким током, заставляя пальцы ног непроизвольно сжиматься.        Это... приятно.       Мысль прозвучала чужой, почти предательской. Система дала сбой, но сбой этот не был ошибкой. Он был... тёплым. Живым. Тем, чему нет места в моём коде. Мурашки пробежали по коже, и я зажмурилась, позволив воде смыть стыд, который немедленно вспыхнул вслед за этим физиологическим откликом.       Это просто стресс. Недосып. Реакция на опасность.       Но это была ложь, и я знала это. Потому что во сне... во сне было точно так же. Её губы. Горячие. Мягкие. Вкус её кожи — соль и порох. Её руки в моих волосах, её тело, прижатое к моему так близко, что не понять, где заканчиваюсь я и начинается она. Шёпот, обжигающий кожу: «Эла...» Елена —...на границе могут быть засады, нужно... — неожиданно раздался голос.       Я дёрнула головой, резко, как от пощёчины, чуть не поскользнулась на эмалированном дне кабины, схватившись за смеситель. Вода хлестнула в лицо. Сердце заколотилось с такой силой, что в ушах зазвенело. Тошнота, внезапная и острая, подкатила к горлу, не от отвращения, а от переизбытка. От этого клубка чувств, которые не имели названий, не имели выхода, давили изнутри, угрожая разорвать привычную оболочку.        Нет. Прекрати. Соберись, чёрт возьми.              С силой провела ладонью по лицу, смывая поток воды, и — как мне казалось — остатки этого наваждения. Горячая струя теперь казалась не комфортной, а обжигающе-невыносимой. Я резко повернула вентиль, почти до упора, в сторону синего маркера. Ледяная вода ударила по коже, заставив вздрогнуть и резко, со свистом, вдохнуть. Так. Так лучше. Контроль.  Елена —...так что, если свернуть на трассу В-14, мы минуем два КПП, но добавим километров сорок, — доносилось из-за двери.       Я выдохнула, заставив голос звучать ровно, почти механически, перекрывая шум воды: Эла — Там ремонт. В прошлом году перекрыли. Ищем другой путь. Из-за двери послышалось короткое, хриплое покашливание, затем — шуршание карты.  Елена — Твою дивизию. Точно. Всё то ты знаешь...       В её голосе не было раздражения. Была усталая констатация факта. И что-то ещё... какая-то новая, непривычная податливость. Будто её собственная броня тоже дала трещину. От этой мысли тот самый комок в низу живота снова ёкнул, предательски и тихо. Вернулась та же дрожь. То же пьянящее тепло. И та же всепоглощающая ясность: я хочу этого. Хочу её.       С отвращением к самой себе я с силой выкрутила кран, резко оборвав поток воды. Тишина, нарушаемая лишь каплями, стекающими с тела, оглушила. Я стояла, тяжело дыша, вцепившись пальцами в холодный смеситель, пока костяшки не побелели.       Соберись, Клайн. Ты не подросток. Ты солдат.        Я быстро вышла из душа, схватила полотенце — жёсткое, дешёвое, пахнущее хлоркой — и грубо вытерлась, словно пытаясь стереть с кожи не только воду, но и это дурацкое, унизительное возбуждение. Вышла из ванной комнаты, до предела пропахнувшей запахом мёда, я подошла к сумке, чтобы создать видимость дела. Прохладный воздух обжёг распаренную кожу, мгновенно покрывшуюся мурашками, но холод я почти не чувствовала. Зато почувствовала взгляд. Он был физическим, почти осязаемым — тяжёлым, обжигающим. Он скользил по моим мокрым волосам, по каплям воды на плечах, по полотенцу, которое в этот момент казалось смехотворно маленьким. Я стояла, стараясь дышать ровно, и краем глаза видела её: она сидела на кровати, сгорбившись над картой, но всё её внимание было приковано ко мне.        Украдкой, я бросила на неё взгляд — и она тут же, с подозрительной быстротой, уткнулась в бумагу, будто самый интересный участок дороги находился где-то в районе австрийско-венгерской границы.        Врунья.                    Я отвернулась, делая вид, что ищу что-то в сумке, — и снова, спиной, ощутила этот испепеляющий взор. Он прожигал полотенце, кожу, добирался до самых костей. И самое чудовищное — где-то глубоко мне... нравилось это тепло. Оно согревало сильнее, чем любая вода. И моё тело, предательское тело, отозвалось на него. Щёки вспыхнули румянцем, таким ярким и жгучим, что его невозможно было скрыть. В горле снова встал ком. Прекрати. Сейчас же прекрати.       Злость поднялась стремительным, ядовитым приливом. На неё. На себя. На эту новую, слабую, дрожащую часть меня, которая отзывалась на её взгляд, как на прикосновение. Та Эла, которую я знала, которую выковали в идеального солдата из злости и долга, — та не позволила бы себе такого. Та не стояла бы тут, мокрая, почти нагая и уязвимая, под чужим взглядом. Та не чувствовала бы этого дурацкого трепета внутри.        Она убивает меня. По кусочкам. И я позволяю этому быть.       В очередной раз почувствовав на себе её взгляд, я резко, на пределе терпения, развернулась. Она не успела отвести глаза. Была поймана. Её взгляд — зелёный, открытый, без тени смущения — встретился с моим. В нём читалось не неловкость, а.… вызов. Любопытство.  Эла — У тебя проблемы со зрением? — мой голос прозвучал резче, чем я планировала. Он дрогнул на последнем слове, выдав всё напряжение. Я скрестила руки на груди, впиваясь пальцами в собственные бицепсы, лишь бы сохранить видимость контроля. — Или в Красной комнате не учили, что пялиться на других — невежливо?       Елена не моргнула. Не стала оправдываться. Она медленно, с той самой раздражающей уверенностью, откинулась на подушку, закинув руки за голову.  Елена — Расслабься, Клайн. Вид, конечно, впечатляющий, — её губы тронула кривая усмешка, — но ты сейчас больше похожа на мокрую, злую выдру, которую вытащили из воды против её воли. Не до эстетических восторгов.        От наглости и этой её неизменной, едкой привычки всё превращать в шутку, я едко хмыкнула. Это было проще. Гораздо проще, чем признать, что её спокойный, родной голос режет меня острее любого ножа. Потому что с каждым таким её словом, с каждой шуткой та старая, знакомая Эла отступала, а на её месте оставалось это неустойчивое, пугающее нечто.  Эла — Сочту за комплимент, — выдавила я, пробираясь к своей части кровати, стараясь, чтобы походка была твёрдой, а не дрожащей. — Думаю, это высшая форма одобрения в твоём лексиконе.       Когда я вновь зарылась в свою сумку, делая вид, что ищу какую-то несуществующую мелочь, Елена размотала старый, потрёпанный бинт с плеча. Та самая рана, о которой мы забыли почти сразу в вихре последующих событий, предстала взгляду — розоватый, почти затянувшийся шрам, лишь слегка воспалённый по краям. Он зажил. Достаточно быстро для обычного человека. И в этот момент я с новой, почти физической остротой ощутила разницу между нами. Её тело было хрупким, временным, подверженным боли и времени. Моё — вечным, бездушным инструментом. Она лениво, с лёгкой гримасой, встала с кровати, потянулась, и кости хрустнули.  Елена — Буду занята минут пятнадцать, — бросила она, не глядя на меня, и скрылась в ванной, притворив за собой дверь.       Я нервно выдохнула, оставшись одна в центре комнаты. И даже сейчас, когда её не было рядом, я чувствовала на себе этот обжигающий след её зелёных глаз. Он прожигал спину, заставляя кожу под одеждой покрываться мурашками.              Пока из-за двери доносился шум воды, а оконное стекло постепенно запотевало от пара, в номере царила прохладная, почти стерильная тишина. Обманчивая. Воздух всё ещё вибрировал от её присутствия, будто заряженный статикой перед грозой. Я вновь стояла посреди комнаты, всё ещё в одном полотенце, и чувствовала, как по спине бегут мурашки — не от холода, а от этого призрачного ощущения её взгляда на своей коже. Глупо. Иррационально. Но от этого не менее реально.       Мои глаза упали на смятый, грязноватый бинт, валявшийся на её постели. Он лежал там, как немое обвинение. Я забыла. Забыла о ране, о её боли, о своей прямой обязанности как напарницы — следить за состоянием второго бойца. Вместо этого я была занята... чем? Собственным смятением? Призраками прошлого? От этой мысли во рту появился горький, металлический привкус стыда.       С резким, почти злым выдохом я подошла к кровати. Нужно было достать новые бинты, перекись. Исправить свою оплошность. Хотя бы это. Её армейская сумка лежала распахнутой, выдавая свой спартанский, упорядоченный внутренний мир. Аккуратно, стараясь не нарушить хрупкий порядок, я нащупала пальцами прохладное стекло пузырька с перекисью, жесткую упаковку стерильных салфеток. И тут же под пальцами что-то шевельнулось. Мягкое, бумажное. Я вытащила это. Прямую полоску с двумя квадратиками фотографий. Пожелтевшую, с потрёпанными уголками. И мир остановился.       Со снимков на меня смотрели две девочки. Маленькая, светловолосая, с двумя криво торчащими в разные стороны хвостиками и ямочками на щеках. И вторая — постарше, со смеющимися, чуть раскосыми глазами и химозно-голубыми растрёпанными волосами, которые в те времена, должно быть, казались верхом бунтарства. Я узнала их мгновенно. Моя старая подруга. Наташа. И.… маленькая девочка. Это была Елена.       Они прижимались щеками друг к другу, их губы были растянуты в таких широких, беззаботных улыбках, что казалось, будто их смех — звонкий, детский, настоящий был слышен вокруг. Они выглядели... обычными. Счастливыми. Такими, какими должны быть дети.       Что-то в груди сжалось — тёплое, острое и до боли чужое. Уголки моих губ сами собой потянулись вверх, вырисовывая непрошеную, но на удивление мягкую ухмылку. Я даже не попыталась её сдержать. Просто сидела на краю кровати и водила большим пальцем по бумаге, по этим застывшим улыбкам, по этому кусочку украденного рая. И впервые за долгие-долгие годы я, Элария Клайн, по-настоящему, тихо и беззвучно, радовалась за кого-то. За них.       Я так ушла в это забытье, что не услышала, как стих шум воды. Первым, что вырвало меня из чужого прошлого, был её голос. Тихий, но настолько чёткий, что будто прозвучал у самого уха. Елена — Нехорошо.       Я едва вздрогнула, чуть не выронив фотографии. Елена стояла сбоку от меня, закутанная в такое же старое банное полотенце. От неё пахло паром и, тем самым, медовым шампунем, которым теперь пахла и я. Её волосы были мокрыми, на щеках играл румянец, но взгляд... взгляд был не язвительным, а каким-то... остекленевшим. Она уперла руки в бока, пытаясь воспроизвести свою привычную надменную позу, но вышло это как-то неестественно, по-кукольному мило. Елена — Нехорошо лазить по чужим сумкам. Неужели в Гидре тебя этому не учили? — передразнила меня, и её голос сорвался на хрипоту.       Но это прозвучало не как укол. Это прозвучало как щит. Как последняя, отчаянная попытка отгородиться от той уязвимости, что лежала у меня в руках.       Она быстрым, резким движением выхватила у меня из рук фотоленту. Не забрала — именно вырвала. Пальцы её на мгновение коснулись моих, они были ледяными. Она сунула снимок обратно в сумку, глубоко, будто закапывая что-то неприятное, и плюхнулась на кровать спиной ко мне. Всё её естество источало: «Разговор окончен. Ничего не было». Но что-то было. Воздух снова сгустился, стал тягучим и сладким, как патока. Она, так же, как и я, пыталась быть собой. Не изменять своему поведению. Но теперь даже её язвительность выходила какой-то... иной. Приглушённой. Обёрнутой в ту самую неловкость, что висела в воздухе между нами. Может, мне так казалось. Может, я просто отчаянно хотела выдать желаемое за действительное. Я не понимала. И это непонимание сводило с ума. Эла — Тебе нужно обработать рану, — сказала я, и голос мой прозвучал хрипло от натуги. Мне нужно было действие. Любое. Лишь бы разорвать это невыносимое напряжение.       Я опустилась на колени перед ней на прохладный, липкий ковёр. Поза была неестественной, почти унизительной — командир, стоящий на коленях перед своим солдатом. Но в тот момент это был единственный способ подобраться к её плечу, не ломая эту хрупкую дистанцию, что она установила, отвернувшись.       Елена не сопротивлялась. Она молча подалась вперёд, обнажив плечи и ту самую, почти зажившую, но всё ещё розовую и воспалённую рану. Её кожа была влажной и горячей от душа. Я смочила вату спиртом. Резкий, чистый запах ударил в нос. Первое прикосновение к ране заставило её вздрогнуть. Мышцы под её кожей играли мелкими судорогами. Я чувствовала каждое движение Елены, каждый её вздох. Мои пальцы, обычно такие твёрдые и уверенные, сейчас дрожали. Я концентрировалась на ране, на ровных, точных движениях, на аккуратном наложении бинта. На всём, кроме неё. Кроме того, что она сидела передо мной, почти обнажённая, и её дыхание было единственным звуком в комнате. И вот, когда я уже почти закончила и наконец-то взяла в руки бинт, она заговорила. Не глядя на меня. Уставившись в стену перед собой, будто читая с неё невидимый текст. Елена — Это было в Колумбусе, — её голос был низким, монотонным, лишённым всяких эмоций. Таким, каким говорят о чём-то давно умершем. — За день до того, как всё закончилось. Мы с Нат... мы с сестрой убежали из дома. Просто так. Нашли этот молл, эту дурацкую фото-будку. Она тогда настояла на этом. На фото. Сказала....сказала, что у нормальных семей должны быть такие снимки. Доказательство, что мы были. Настоящими.       Она сделала паузу. Я перестала дышать. Мои пальцы замерли на бинте, а я чувствовала, как по спине пробегает холодок. Это было не просто воспоминание. Это было вскрытие старой, незаживающей раны. Елена — Хотя там воняло пластиком, я всё равно не хотела выходить, хотела больше таких тупых снимков. Сестра корчила разные рожи, а я.… я просто хохотала так, что у меня живот болел и смотрела на неё и думала, что это навсегда. Что она всегда будет моей крутой старшей сестрой. Что мы семья навсегда. — голос её дрогнул, став тише, почти шёпотом.       Я продолжала бинтовать её плечо, мои пальцы двигались медленно, осторожно, будто боялись спугнуть эти хрупкие воспоминания. Елена — А потом... потом мы вышли, и она купила мне кока-колу. И мороженое. И мы сидели на лавочке у фонтана, где она сказала... — Елена замолчала, сглотнув. — Она сказала: «Запомни этот день, Лена. Запомни, каково это — быть просто младшей сестрой».       В комнате повисла тишина, густая и звонкая. Я завязывала последний узел на бинте, и мои руки вдруг показались мне такими неуклюжими, такими грубыми на фоне этой хрупкой исповеди. Елена — Я его запомнила, — прошептала она уже почти беззвучно. — Каждую секунду. Даже ту, где она корчила свои уродливые рожи. Потому что... потому что даже это уродство тогда было нелепо настоящим. Не частью роли. А потом... потом нас забрали. И всё кончилось.       Я убрала руки, но не отошла. Сидела рядом, чувствуя тепло её кожи сквозь бинт, слушая её неровное дыхание. Эла — Зачем ты... рассказала это мне? — спросила я тихо, и тут же пожалела, потому что это прозвучало как обвинение.       Она медленно повернула голову. Её глаза были сухими, но в них стояла такая бездонная, древняя боль, что у меня перехватило дыхание. Елена — Потому что ты была права там, в машине, — сказала она, и её голос снова приобрёл твёрдость, но теперь это была твёрдость принятия, а не защиты. — Я не просто болею. Меня... ломает. Вышибает из меня всё то, чем они меня напичкали. А под этим... — она сделала короткий, резкий вздох, — под этим оказывается вот это. Девочка, которая помнит, как пахло в дурацкой фото будке. И которая до сих пор хочет ту кока-колу и то мороженое.       Она закончила. В комнате повисла тишина, более громкая, чем любой крик. Я сидела на коленях, с зажимающей горло горечью, и смотрела на её яркий румянец, на её, как оказалось, хрупкие плечи. Во мне не было жалости. Было что-то гораздо более страшное — понимание. Я видела не просто девочку на фотографии. Я видела ту самую Елену, которую у неё украли. И от этого осознания по моей собственной коже, под грубым полотенцем, побежали мурашки. Моё сердце колотилось где-то в горле, тяжёлое и живое.       Я не стала говорить что-то вроде: «мне жаль». Эти слова были бы оскорблением. Я просто... молчала. Смотрела на неё — на эту сильную, опасную женщину, которая вдруг оказалась всего лишь раненой девочкой, — и чувствовала, как что-то во мне окончательно и бесповоротно рушится. Старая, ледяная Элария Клайн растворялась, а на её месте оставалось что-то новое, тёплое, уязвимое и до смерти напуганное.       Подходящих слов не было на уме. Никаких. Что можно сказать, когда тебе вручают осколок чужой разрушенной жизни, а ты понимаешь, что твои руки слишком грубы, чтобы его сохранить, не разбив? Всё, что я могла сделать — это молча продолжить бинтовать её плечо, хотя оно уже давно было забинтовано. Я развязала повязку, когда поняла, что она всё ещё говорит, а я не хочу отдаляться. Поэтому я заматывала и разматывала этот несчастный лоскут бинта на её плече раз за разом, лишь бы внимать её как можно дольше. Как можно ближе.       Теперь мои движения стали другими. Медленнее. Осторожнее. Я не просто накладывала повязку на рану от пули. Я пыталась забинтовать ту, другую рану — невидимую, зияющую, которую она только что обнажила передо мной. Пальцы не слушались, становясь то деревянно-неповоротливыми, то предательски чуткими. Они то и дело касались её кожи, разгоряченной после душа, и каждый раз по моей спине пробегала короткая, острая дрожь. Глупость. В комнате было прохладно, из щелей в рамах свистел сквозняк, а я чувствовала себя так, будто мы обе заперты в парилке. Воздух был густым и тяжёлым от нашего дыхания — не учащённого, как после боя, а приглушённого, сдавленного, будто мы обе боялись сделать лишний вдох и спугнуть это хрупкое, невозможное равновесие. Это не была усталость. Это было присутствие. Её. И моё. И того, что висело между нами, невысказанное и пугающее.       Я так ушла в себя, в тактильное ощущение её кожи под своими пальцами, что не сразу заметила, как она наклонилась. Сначала это было лишь смещение центра тяжести, едва уловимое движение. Потом — тепло её дыхания на моей щеке. Я подняла голову — и наши носы встретились. Нежно, нечаянно, просто скользнули друг по другу. Этот мимолётный, дурацкий контакт обжёг меня сильнее любого лезвия. В бою мои рефлексы были отточены до автоматизма. Здесь же, рядом с ней, я всегда превращалась в кого-то другого — медлительного, уязвимого, со спутанным дыханием и дрожащими руками. И я... замерла. Позволила этому случиться. Позволила ей приблизиться. Позволила её губам коснуться моих. Это длилось всего пару секунд. Мягкое, вопрошающее, почти невесомое прикосновение. В нём не было страсти. В нём была тишина её исповеди и вся та боль, что она мне доверила. И в этот миг я поняла, что хочу этого. Больше всего на свете. Хочу раствориться в этом тепле, забыть, кто мы, зачем мы здесь, и просто чувствовать.       Щелчок.              Не в ушах. Где-то внутри. Глухой, костяной щелчок сработавшего предохранителя. Инстинкта самосохранения, выдрессированного десятилетиями страха и боли. Я отшатнулась. Не отошла — именно отшатнулась, с такой резкостью, что воздух свистнул в ушах. Моя рука, только что лежавшая на её плече с почти болезненной нежностью, отодвинула её. Движение было грубым, резким, отчаянным. В нём было всё: и паника, и злость на саму себя, и леденящий ужас от осознания, какого дьявола я только что чуть не призвала. Эла — Нет, — выдохнула я.        Мой голос. Боже, мой голос. Он прозвучал не как мой. Это был голос из далёкого прошлого. Голос Гидры. Голос командира. Ледяной, плоский, без единой прожилки тепла.  Эла — Это не входило в наши договорённости, Белова.       Слова неслись сами по себе, отчеканивая каждую букву на кончике языка. Это говорила не я. Я бы не нашла в себе силы сказать ей это так. Как будто я озвучивала приговор. Хотя так оно и было. Я видела, как эти слова ударили её. Физически. Она не вздрогнула. Она... окаменела. Её лицо, секунду назад бывшее таким мягким, открытым, беззащитным, застыло маской. Но не маской безразличия. Маской такой совершенной, такой пронзительной боли, что у меня внутри всё перевернулось. Я видела, как гаснет свет в её глазах. Как зелёные озёра, полные доверия, покрываются тонким, хрупким льдом. Как её губы, только что такие тёплые, смыкаются в жёсткую, бескровную черту.       Елена не сказала ни слова. Просто медленно, с преувеличенной, почти церемонной осторожностью поднялась с кровати. Её движения были отточенными, без единого лишнего жеста. Пересела на другую часть кровати, спиной ко мне. Вся её поза, каждый мускул кричали об одном: Я здесь больше не существую для тебя.       А я осталась сидеть на полу. Руки бессильно лежали на коленях. Внутри стоял оглушительный рёв. Рёв ярости, страха, отчаяния и той самой, запретной, невыносимой нежности, которую я только что растоптала. В груди была дыра. Чёрная, ледяная пустота, размером с ту пропасть, что я сама только что вырыла между нами. Я не могла больше смотреть на её спину. На эту немую, совершенную стену отчуждения. Я не могла выносить этой тишины. Она давила на барабанные перепонки, гудела в костях. Резко поднявшись с пола, я ощутила, насколько мои ноги были ватными. Я сделала несколько шагов к двери, не зная, куда иду и зачем. Просто чтобы двигаться. Чтобы убежать от себя. От неё. От этого кошмара. Елена — Решила сбежать? — раздался её голос из-за моей спины. Он был... другим. Таким, каким я его слышала в самом начале. Язвительным. Стальным. Но теперь в этой стали была не дерзость, а что-то сломанное. Что-то мёртвое. Я замерла у двери, не оборачиваясь. Давя рукой на грудь, на горло.  Эла — Нет, — выдавила я. Голос снова был чужим. — Просто... воздуха не хватает.       Ложь. Глупая, прозрачная, жалкая ложь. Воздуха не хватало, потому что я сама отравила его своим страхом.       Она не ответила. Больше не было ни слова. Ни звука. Я обернулась. Она сидела неподвижно, уткнув глаза в пол. Комната, которая минуту назад была наполнена теплом, доверием и нашим почти-поцелуем, теперь была ледяным склепом. И самая страшная пытка заключалась не в том, что мы разругались. А в том, что мы поняли друг друга без слов. Она поняла, что я её оттолкнула. А я поняла, что её сердце слишком тёплое и живое для такого ледяного изваяния, какой я всегда хотела быть. Потому что так понятно. Так безопасно. И пусть я была не права, но иного выхода у меня не было. Быть сильной для меня значило быть жестокой. Быть слабой — означало погубить нас обеих.       Нас разделяло два с половиной метра, но, между нами, теперь пролегала не просто пропасть. Лежала вся наша общая, короткая, исковерканная жизнь. И тишина после всего этого была громче любого взрыва. Это не была недосказанность. Всё было сказано. Всё было кончено.       Дверь номера захлопнулась за моей спиной с таким глухим стуком, будто я оставила там часть собственного тела. Я выскочила в коридор — почти голая, в одном промозглом, сером от времени полотенце, босая и насквозь мокрая, с волосами, липнущими к шее и спине, пахнущими ею. Холодный воздух ударил по коже, но я его почти не чувствовала. Внутри было жарко от адреналина и стыда.       Меня несло. Вниз по лестнице, мимо оголённой лампочки, мимо дверей с номерами отбрасывающей уродливые тени, за которыми текла чужая, неведомая жизнь. Ноги двигались на автомате, как всегда, после особо «успешных» сеансов Зола. Та же гудящая пустота в голове. Та же искрящаяся перед глазами пелена, сквозь которую мир казался чужим и враждебным.        Кто я? Что я здесь делаю?       Этот вечный вопрос, который я задавала себе десятилетиями, теперь звучал с новой, пронзительной остротой. Раньше я не знала ответа, потому что не помнила. Теперь я не знала ответа, потому что боялась его.        Я даже не заметила, как ко мне подошла Кайра. Её рука легла на моё плечо, и я вздрогнула, чуть не ударив её по инерции. Кайра — Пойдём, — сказала она просто. Не «куда», не «зачем». Её голос был тихим, но в нём не было ни жалости, ни осуждения. Была усталая констатация факта. Она видела всё это раньше. Возможно, в зеркале.       Она ещё что-то говорила. Её губы двигались, но до меня доносился лишь отдалённый шум, будто из-под толстого слоя воды. Я позволила ей вести себя, как марионетку с оборванными нитями, по какому-то другому коридору. В какую-то другую дверь. Воздух здесь пах старым деревом, пылью и слабым ароматом её духов — нечто терпкое, пряное. Уютное. Меня от этого тошнило.       Кайра усадила меня на старый диван с потрескавшейся кожей, а сама прислонилась к столу, заваленному бумагами. Я сидела, уставившись в узоры на потёртом ковре, чувствуя, как внутри всё медленно остывает и превращается в тяжёлую, безжизненную золу. Прах от только что разрушенного хрупкого мира. И это падение в бездну придавало странную, болезненную лёгкость — будто я сбросила тяжёлый ранец, а вместе с ним и часть собственных внутренностей. Где-то посередине груди теперь зияла пустота, обжигающе-холодная.       Очнулась я только тогда, когда на мои плечи легла тяжесть старого, колючего пледа с вытянутыми краями. Вглядевшись в темноту, я увидела, как всё вокруг кричало о бедности, заброшенности, нужде. И в этом был свой страшный порядок. Своя правда. Молчание в этой серой коробке было таким уместным, мёртвым, но оно затягивалось. Оно было густым, липким, как смола.       Кайра, которая всё это время была рядом, молча налила в гранёный стакан чего-то золотистого из бутылки без этикетки и протянула мне. Кайра — Пей. Не для веселья, для тепла.       Я сделала глоток. Жидкость обожгла горло, но внутри ничего не изменилось. Я поставила стакан на стол с таким стуком, что он едва не треснул.       Сбоку послышался скрип. Кайра села рядом. Её рука легла на мои мокрые волосы, поглаживая их тем же механическим, успокаивающим жестом, каким, наверное, гладила своего сына в детстве. Её прикосновения были мягкими, материнскими. Она похлопала меня по плечу, и этот жест был полон такой простой, человеческой жалости, что меня от него затошнило ещё больше. Меня не нужно было утешать. Утешение — это для слабых. А я не могла себе этого позволить. Никогда.       Я резко выпрямилась, сбрасывая её руку. Отстранилась. Моя спина вытянулась в струну, подбородок приподнялся. Движение было отточенным, чётким. Солдат, берущий себя в руки. Универсальный сигнал: «Со мной всё в порядке. Я контролирую ситуацию». Старая, как мир, ложь.       Кайра не стала удерживать. Она просто отодвинулась, давая мне пространство, и её молчаливое понимание повисло в воздухе, густое и тяжёлое. Мы молчали. Тишина была густой, как смола. Она ждала. Она всегда умела ждать, а я пыталась оттягивать это признание с каждым тяжёлым вздохом и медленным выдохом. А она всё ждала. Ждала от меня хоть слова. Хоть о ком-либо. Эла — Оксана, — наконец выдавила я. Это было не начало разговора. Это был стон, вырвавшийся помимо моей воли.       Кайра не дрогнула. Не изменилась в лице. Только веки её на секунду опустились — так, будто она закрыла глаза не от света, а чтобы не видеть того, что говорит громче любых слов. Её взгляд... Боже, её взгляд. В нём не было вопроса. В нём была уже готовая, отточенная боль, и лишь тончайшая, хрупкая плёнка надежды, которая вот-вот должна была лопнуть. Она уже знала, чувствовала это в воздухе, в моей позе, в том, как я не могла выдержать её взгляд, но всё ещё цеплялась.  Кайра — Я слушаю, — её голос был ровным, слишком ровным. Эла — Её убили, — слова вышли тихими, лишь едва сорвавшимися на хрип. — Наёмники Дрейкова, — добавила я, чувствуя, как горит изнутри. Ложь. Полуправда. Яд, который я выбрала, чтобы защитить ту, что сейчас ждала этажами выше. Чтобы защитить себя от необходимости произнести вслух: «Её убила та, кого я… к кому я…»       Слова повисли в воздухе, тяжёлые, уродливые, пахнущие кровью и пылью марокканского переулка. Я сказала это почти виновато, почти сдавленно, словно это я держала тот нож в руке, и я же убила её. В каком-то смысле так оно и было. Я опоздала. Не спасла. Позволила этому случиться.       Я ждала слёз. Крика. Упрёков. Но Кайра лишь замерла. Её лицо стало восковым, бесстрастным, только глазах теперь… что-то погасло. Окончательно и бесповоротно. Кайра — Я всегда знала, — она сказала тихо, глядя куда-то в пространство за моим плечом. — Что она умрёт где-то далеко. На каком-то чёртовом задании. Но я надеялась… — она сделала крошечную, почти незаметную паузу, — что это будет не так скоро.       Эта сдержанность, эта тихая, принятая боль ударила меня сильнее любой истерики. Лучше бы она закричала, начала драться или отрицать. Лучше так, ведь это бы значило, что надежда, пусть и слепая, не покинула её. Но она приняла это так, будто давно готовила себя к этой потере. Будто заставляла себя представлять это и прокручивать тысячу раз, чтобы в день известия попросту не сойти с ума. И она не сошла с ума. Она просто погасла. Умерла. Вместе с той, к которой всегда тянулась, но никогда не позволяла себе дотянуться.       Я смотрела на неё — на эту женщину, потерявшую ту, кого она любила молча, тайно, все эти годы, — и видела в ней себя. Своё нелепое будущее полное бессмысленной надежды. «Это будет Елена. Если я позволю этому продолжаться. Я стану Кайрой. Я буду ждать весточки о её теле в каком-нибудь переулке, после какой-то неудачной миссии». Мысль была настолько чёткой и леденящей, что у меня перехватило дыхание. И тут Кайра перевела на меня взгляд. Тот самый, пронзительный, видящий насквозь, что мне захотелось закрыться руками. Кайра — Неловко, да? — сказала она, медленно понимаясь с дивана, словно она контролировала чужое тело, не своё. — Сообщать кому-то такую новость. Особенно когда у самой внутри всё перевёрнуто с ног на голову.       Я не ответила. Просто сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Кайра — Она, — Кайра кивнула в сторону двери, в сторону нашего номера, — та самая? Из-за которой ты сейчас тут, почти голая и дрожишь как осиновый лист? Эла — Я не дрожу, — тут же отрезала я, и голос прозвучал слишком резко, слишком громко в маленькой комнате. Кайра — Ага, — она фыркнула, и в этом звуке было больше печали, чем насмешки. — И не дрожишь. И не смотришь на меня так, будто я только что сняла с тебя всю кожу, обнажив все твои страхи. Эла — У меня нет страхов. Кайра — Нет? — она оттолкнулась от столешницы и сделала шаг ко мне. Её взгляд стал пристальным, почти хирургическим. — Тогда почему ты убежала в таком виде? Почему сидишь здесь, с глазами загнанного зверя? Эла — Она... — голос сорвался, хриплый и неузнаваемый. Я сглотнула, заставила себя говорить ровно, холодно, выстраивая слова в безупречный, безэмоциональный отчёт. — Она пыталась нарушить профессиональную дистанцию. После обмена конфиденциальной информацией. Я была вынуждена пресечь это. Всё по протоколу.       Кайра тихо фыркнула. Звук был полон такой безжалостной нежности, что мне захотелось ударить её. Кайра — Протокол, — повторила она, и в её голосе заплясали знакомые чёртики, так похожие на те, что были свойственны Елене. — Ты вся дрожишь, Элария. Ты выглядишь так, будто тебя только что вытащили из-под обломков собственной жизни. И ты говоришь мне о протоколе. Кайра — Ты не боишься её, — не унималась Кайра, её голос был тёплым и безжалостным одновременно. — Ты боишься себя. Я права? Той, кем становишься рядом с ней. Той, что, может быть, впервые чувствует. Той, что хочет. Ты десятилетиями убивала в себе всё человеческое, потому что верила, что только так сможешь выжить. А теперь что-то проснулось. И ты не знаешь, что с этим делать. Ты отталкиваешь её не потому, что она угроза. А потому, что она напоминание. О том, что ты всё ещё жива. А быть живой — это больно. Быть живой — это бояться. Быть живой — значит иметь то, что можно потерять.       От её слов у меня перехватило дыхание. Это было... точно. Больно точно. Смертельно. Откуда ей было это знать? Как будто она заглянула в самую гущу того хаоса, что бушевал во мне, и назвала всё своими именами. Без стыда, обнажая вслух всё то, что я с трудом осознавала в голове.  Кайра — Она не пыталась «нарушить дистанцию», — моя старая приятельница продолжала сыпать соль на раны, и в её голосе не было упрёка, лишь горькая ясность. — Она, возможно, просто потянулась к тебе. Как и Оксана когда-то. — добавила тише, словно желая и не желая одновременно, чтобы я поняла о чём она. — А ты... ты просто забыла, как отвечать на человеческое тепло. Твоя броня приросла к коже, милая. И когда кто-то пытается до тебя дотронуться, тебе кажется, что с тебя сдирают кожу. Эла — Заткнись, — прошипела я. Голос сорвался, предательски дрогнув. — Ты ничего не понимаешь. Кайра — О, ошибаешься! Я понимаю всё! — её голос впервые за вечер повысился, в нём прорвалась давно копившаяся горечь. — Я понимаю, каково это — построить себе крепость из страха и одиночества, а потом встретить кого-то, кто заставляет ненавидеть эти стены, ненавидеть саму себя! Я понимаю, каково это — бояться собственного отражения в чужих глазах, потому что в нём ты видишь не жертву, а человека!       И снова она была права. В каждой чёртовой запятой. Она видела ту самую, настоящую Эларию. Ту, которую я сама не сразу разглядела, не сразу поняла, приняла. Меня и эту уязвимость. Каждое её слово било с точностью и обжигающим осознание — эта предсказуемость была для солдата смертельнее любого ранения. Кайра — А ещё я понимаю, что ты сейчас наделаешь таких ошибок, за которые будешь платить всю свою долгую жизнь, — парировала она, и в её глазах вдруг вспыхнула та самая, невысказанная боль от потери Оксаны, — Эла, — её голос был беззвучным шёпотом, но он прозвучал громче любого крика. — Прошу. Не совершай моих ошибок.       Она сделала паузу, давая этим словам просочиться в меня, обжечь изнутри. Кайра — Потом... потом может быть поздно.       Больше я не могла этого выносить. Это сочувствие. Это понимание. Эта ужасающая точность. Она раздела меня догола, и мне нечем было прикрыться. Эла — Хватит! — я отшатнулась от неё, к двери. Моё сердце колотилось где-то в горле. — Мне не нужны твои советы. И не нужна твоя жалость.       Я резко поднялась, дернула дверь и выскочила обратно в коридор, оставив её одну в комнате, наполненной призраком Оксаны и горькой правдой. Щелчок замка за моей спиной прозвучал как выстрел. Я пыталась дышать ровно, но воздух словно стал густым и тяжёлым. Силы были только стоять тут, в полумраке коридора, прислонившись лбом к холодной стене, и пытаться загнать обратно в клетку того испуганного зверя, что рвался из моей груди. Она была права. В каждой чёртовой букве. Я не исправила сбой. Я создала новый. Я оттолкнула единственного человека, который заставил меня чувствовать себя живой, потому что эта жизнь оказалась слишком страшной. И самое чудовищное было в том, что теперь я знала — Кайра права и в другом. Одиночество было безопаснее. Оно было предсказуемым. Оно не грозило болью потери, потому что терять было нечего.       Мысль оформилась с кристальной, ледяной ясностью: Я стала уязвимой. Я чувствую. А чувства в нашем мире — это опасность. Единственный способ защитить её — это исчезнуть. Отступить. Не бегство. Тактическая необходимость.       Решение пришло не как мука, а как облегчение. Как холодный, безошибочный приказ. Я нашла выход. Единственно верный.       Я медленно поднялась по лестнице обратно в номер. Дверь скрипнула. В комнате царила темнота и тишина — плотная, вязкая, нарушаемая лишь ровным, чуть сдавленным дыханием Елены. Она спала. Закутавшись в тот самый, дурацкий плед, который я купила ей в порыве чуждой нежности. Её лицо в лунном свете, пробивавшемся сквозь щель занавески, казалось умиротворённым, почти детским. Но даже во сне в уголках губ таилась обида.       Не выдержав, я остановилась, чтобы в последние разы посмотреть на неё. На этот хрупкий, упрямый комок жизни, ворвавшийся в моё существование и перевернувший всё с ног на голову. И где-то в груди, под слоем намертво застывшего льда, дрогнуло — как пленник, отчаянно пытающийся выбраться наружу. Отчаянная судорога протеста.       Я попыталась подавить её. Медленно выдохнула. И почувствовала, как по телу вновь растекается знакомый, леденящий холод. Тот самый, что был моим домом долгие годы. Как же я желала, чтобы всё вернулось на круги своя. Чтобы безразличие затянуло мои трещины, сковывая всё внутри. Но было ли возможно вернуть всё назад? Я не знала.       Оделась, проверила оружие, собрала рюкзак. Каждое движение — выверенное, механическое, без намёка на эмоции. Казалось, я возвращалась к тому, кем была. Кем должна была быть. Потом молча легла на свою половину кровати, спиной к ней, и уставилась в окно. У кого-то ещё горел свет в окнах. Кто-то уже был охвачен глубоким сном или раздумьями о завтрашнем дне. У кого-то было это завтра. У кого-то, но не у меня.       Проживая череду бесконечных дней, так бесконечно долго, и зная, что впереди у тебя такая же бесконечная вереница, ты теряешь смысл в завтра. И в сегодня. И уж тем более во вчера. Всё сливается в серую линию. Было ли мне страшно терять то малое, что делало моё сегодня полным смысла, а завтра — полным ожидания?        Да.        Но это ничего не меняло. Потому что страшнее всего было представить завтра, где её больше нет. Не просто нет рядом, а совсем нет. Потому что у нас такая работа. Она стала частью судьбы — той, где выбора не существует, потому что ты сам делаешь этот выбор. И, как всегда, её команды будут выполнены. Без намёка на вчера. Без капли тепла.