Элария. Другая жизнь. Том 1

      Утреннее солнце начинало заливать мир золотом. Всё вокруг прояснялось от света. Всё кроме меня. Сознание возвращалось ко мне нехотя, хотя проснулась давно. Я сидела, бессмысленно уставившись перед собой, когда за спиной послышалось движение. Не резкое, а ленивое, потягивающееся. Одежда зашуршала о дерматиновое сиденье.  Елена — О чём задумалась?        Голос Елены прозвучал слишком неожиданно. Я дёрнулась, словно от удара током. Для меня этот вопрос прозвучал как приговор. Сердце заколотилось в груди с такой силой, что я почувствовала его в горле. И проблема была даже не в вопросе, а в тоне её голоса. Такой, с каким говорят с теми, кого знают. Очень хорошо знают.       Она лежала на боку, подперев голову рукой, и смотрела на меня. Не изучающе, не настороженно. Просто смотрела. Её голос был хриплым от сна, но в нём не было ни намёка на отстранённость. Наоборот — он звучал... привычно. Близко.       Я сидела, вцепившись пальцами в край сиденья, спиной к ней, и смотрела в оттаявшее от инея стекло, за которым оживал заснеженный мир. Солнце поднялось из за гор, и свет, отражаясь от белых склонов, заливал кабину слепящим сиянием. Всё было слишком ярким, слишком реальным. Слишком безжалостным. И её голос — этот новый, непривычный тон, в котором не было ни вызова, ни защиты, — стал последней каплей.       Меня прежней больше не было. Уже ничего не будет как прежде. Я поняла это с той же ясностью, с какой когда-то понимала траекторию пули или уязвимое место в броне. С такой же ясностью, с которой только что приняла свой приговор. Всё, что было до этого утра — все мои принципы, мои стены, моя уверенность в том кто я и какой должна быть моя жизнь, — всё это лежало где-то там, за бортом, похороненное под слоем снега и одного единственного прозрения.       Я влюблена.       Мысль не была пафосной. Не была красивой. Она была простой и чудовищной, как диагноз неизлечимой болезни. Она висела во мне тяжёлым, обжигающим крестом, от которого некуда было деться. И теперь каждый её взгляд, каждое слово, каждое движение будут прожигать меня изнутри. Эла — Ни о чём, — наконец выдавила я, и голос прозвучал хрипло, будто я не говорила целую вечность. — Думаю, как отсюда выбираться.       Сзади послышалось движение. Она потянулась, и я почувствовала, как сиденье под ней прогнулось. Елена — Ага, — сказала она, и в её голосе послышалась лёгкая, уставшая усмешка. — Вся в планах, а сама сидишь, как вкопанная, и в окно пялишься.       Она не злилась. Не подкалывала. Констатировала. И в этой простой констатации было что-то... домашнее. Будто мы были давними знакомыми, которые просто пережили ещё одну странную ночь.       Я не оборачивалась. Боялась, что она увидит всё на моём лице. Весь этот хаос. Весь этот страх. Всю эту чудовищную, невозможную нежность, которая поднималась к горлу, грозя вырваться наружу. Елена — Спасибо, ещё раз, — её голос прозвучал тише, почти серьёзно. — Что не дала мне замёрзнуть. Я уже думала, с парой пальцев точно придётся распрощаться.       И это её "спасибо" добило меня окончательно. Оно было лишено привычного ей сарказма. Не такое как раньше, когда она вынуждено благодарила меня за спасённую жизнь. Оно было... чистым. Искренним. И от этого — в тысячу раз более опасным.       Я кивнула, всё так же глядя в окно. Не в силах вымолвить ни слова. Не в силах повернуться. Потому что путь назад был отрезан. Теперь впереди была только она. И тихий, безжалостный ужас от осознания того, что я больше не та, кем была вчера. Что та Эла — холодная, расчётливая, неуязвимая — осталась где-то там, в ночи, растоптанная простым утренним "спасибо". И самое страшное было в том, что я... не хотела её возвращать.       Резкая, знакомая боль пронзила виски, заставив меня на мгновение зажмуриться. Так всегда — когда мозг перегружен, когда эмоции, словно вирус, пробивают иммунитет десятилетиями выстроенного контроля. Тело требовало отдыха. Сна. Хотя бы часа настоящего, глубокого сна, а не этого полузабытья, в котором реальность смешалась с обжигающими, предательскими видениями.       Я потёрла переносицу, пытаясь вернуть себе контроль и прежний холод, обернулась. Елена уже сидела, натягивая не до конца высохший батник. Движения её были ленивыми, утренними, неповоротливыми. Солнечный луч, пробивавшийся через лобовое стекло, золотил её волосы, и на секунду это показалось до боли простым и... правильным.       Голос сорвался сам, прежде чем я успела его обдумать, просеять через привычные фильтры безразличия. Эла — Выспалась? — спросила я, и это прозвучало не так, как всегда. Не сухо, не отстранённо. Обыденно. Буднично. Как будто я действительно хотела знать. Как будто мне было не всё равно.       В воздухе повисла тишина. Густая, звонкая. Елена замерла, даже перестала зашнуровывать ботинок. Она медленно подняла на меня взгляд — не настороженный, не оценивающий. Ошеломлённый. Так же, как и я, вероятно, выглядела в эту секунду.       Что я, чёрт возьми, несу?       Тревога, острая и холодная, ударила в грудь. Я откашлялась, пытаясь вернуть лицу привычное каменное выражение, голосу — лёд и сталь. Эла — В смысле... — я поправилась, и звук стал резче, неестественнее. — Ты готова к дороге? Нам нужно выбираться.       Слишком поздно. Она уже заметила. Её глаза, всё ещё прищуренные от сна, сузились, но не со злостью. С любопытством. С тем самым исследовательским интересом, с каким она когда-то изучала мои слабые места. Елена — Выспалась, — ответила она наконец, и её голос был на удивление ровным, без привычной издёвки. Она закончила со шнуровкой и подняла на меня взгляд. — А ты? Видок, как будто тебя всю ночь мучили.       Вопрос повис в воздухе, нагруженный двойным смыслом. Догадалась? Знает? Как я себя выдала? Или это просто случайная колкость? Моё сердце совершило неприятный кульбит где-то в районе горла. Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Эла — Не родился ещё тот, кто будет меня мучить, — отрезала я, слишком быстро, слишком резко. Слишком защищаясь. — Ладно. Тогда поведёшь ты.       Я отвернулась, делая вид, что проверяю рюкзак, хотя всё внутри дрожало. Бросила ей ключи. Она поймала их одной рукой, не сводя с меня взгляда. В её глазах читалось не понимание, не насмешка. Что-то более сложное. Будто она видела не мою холодную маску, а трещину в ней. И ей от этого было... интереснее. Елена — Как скажешь, командир, — произнесла она, и в её голосе снова не было привычного яда. Была лёгкая, едва уловимая улыбка.       Она перелезла на водительское сидение, потянулась, и её взгляд скользнул по моему лицу, задерживаясь на секунду дольше, чем нужно. Не выдержав этих переглядок, я легла поудобнее на заднем сидении, отвернулась и попыталась заставить себя уснуть. Чем быстрее, тем лучше.       Машина зарычала и тронулась с места, и в этот момент я поняла, что игра изменилась. Я больше не просто солдат, не просто оружие. Я человек, который только что совершил первую ошибку, проявив слабость. И самый опасный свидетель этого уже не смотрит на меня как на угрозу или инструмент. Она смотрит на меня как на загадку. И от этого мне стало одновременно страшно и... чертовски живо.

***

      Сознание возвращалось медленно, вязко, как будто продираясь сквозь слой ваты. Я не сразу осознала, что двигателя больше не слышно. Тишина. Полная, гулкая, нарушаемая лишь лёгким шуршанием со стороны водительского кресла.       Я медленно открыла глаза. Мы стояли. Не на обочине заснеженной трассы, а на аккуратной асфальтовой площадке заправки. Яркое солнце слепило, отражаясь от зеркал соседней машины, а пространство вокруг было наполнено запахом... Кофе. Горячий, настоящий. И ещё что-то... Свежий хлеб?       Я повернула голову. Елена сидела, откинувшись на сиденье, и... завтракала. В её руке был огромный сэндвич, в другой — картонный стаканчик с дымящимся кофе. Она спокойно жевала, глядя в лобовое стекло на убегающую вдаль дорогу. Это было так обычно. Так по-человечески. И так абсолютно не вязалось со всем, что было в нашей жизни.       Она почувствовала мой взгляд и обернулась. Уголки её глаз слегка прищурились от солнца, а губы растянулись в лёгкой, непринуждённой улыбке. Не той, колкой и острой, что резала, как лезвие, а... простой. Доброй. Елена — О, проснулась, — произнесла она, и голос её был тёплым, без единой колкости. Она протянула мне второй, аккуратно завёрнутый сэндвич и ещё один стаканчик. — Держи. Выглядишь так, будто тебя переехал грузовик, а потом пять раз развернулся на месте.       Я не двинулась с места, просто уставилась на предложенную ею еду, как будто это была граната с выдернутой чекой. Мой мозг, заточенный под подозрение и контроль, лихорадочно искал подвох. Я вдруг решила, что должна была отказаться. Сказать что-то резкое. Напомнить ей о субординации, о миссии, о том, кто мы есть. Но слова застряли в горле. Я просто сидела и смотрела на этот сэндвич, чувствуя, как в носу по-глупому щиплет от запаха свежего кофе.       Елена заметила мои метания. Её улыбка слегка потускнела, сменилась на секунду обидной гримасой, но не злой — скорее, разочарованной. Елена — Эй, расслабься, — она потрясла сэндвичем перед моим носом. — Это не яд. Если бы я хотела тебя отравить, я бы подождала, пока мы не окажемся в трёхстах километрах от цивилизации. Это, — она снова улыбнулась, но теперь с намёком на старую добрую насмешку, — в знак благодарности. За то, что не дала моей заднице превратиться в ледышку. Правда, хавка куплена на твои деньги, Клайн. Так что считай это возвратом долга с процентами.       И в этот момент что-то во мне дрогнуло и расслабилось. Не её доброта — с ней я бы не справилась. А её язвительность. Эта знакомая, колючая манера, которая была её броней, её языком, её характером. Та самая, что впилась в моё сознание с первой встречи и не отпускала. Уголок моих губ сам собой дёрнулся. Это было крошечное, почти незаметное движение, но его хватило. Эла — На мои деньги? — я наконец взяла у неё сэндвич. Бумага была тёплой. — Значит, это не благодарность, а грабёж средь бела дня. Елена — О, смотрите-ка, — её глаза блеснули тем самым интересом, что я начала в ней узнавать. — Она снова шутит. Или пытается. Прогресс налицо.       Я не ответила, откусив кусок сэндвича. Он был на удивление вкусным. Я закрыла глаза на секунду, просто чувствуя вкус еды, тепло кофе в руке, солнце на лице. И её присутствие рядом — больше не как угрозу, не как обязанность, а как... часть этого странного, хрупкого момента покоя. Эла — Спасибо, — вырвалось у меня тише, чем я планировала. Я тут же поправилась, стараясь вернуть голосу твёрдость. — Но в следующий раз, прежде чем тратить мои деньги, предупреди. Елена — Обещаю подумать, — она отпила свой кофе, и я поймала её взгляд. В нём не было победы. Не было торжества. Было что-то похожее на понимание. Будто она видела не только мою броню, но и трещины в ней. И ей... нравилось то, что сквозило сквозь них.       Сэндвич был очень даже сносный для швейцарской заправки — свежий хлеб, съедобный сыр, даже лист салата не успел завянуть. Но потом я отпила глоток из картонного стаканчика. Мои глаза буквально полезли на лоб. Это был не просто плохой кофе. Это было исчадие ада в бумажной упаковке. Густая, сладкая, до тошноты приторная жидкость, в которой утонули все следы кофейного вкуса. Не просто рабуста не той прожарки, а девяносто процентов молока с лошадиной дозой сахара, сиропа и бог знает чего ещё.       Я не смогла сдержаться — резко, почти неэлегантно, сплюнула обратно в стакан, скривившись, будто откусила лимон. Эла — Что за дрянь? — вырвалось у меня, и голос сорвался на хрип от омерзения. — Это же сахарный сироп в чистом виде! Страшный сон диабетика?       Елена, до этого мирно жующая свой сэндвич, фыркнула. Не обиделась. Скорее приготовилась отстаивать права этого пойла. Елена — А что? Вкусно! — она с вызовом отхлебнула из своего стакана, и на её лице не дрогнул ни один мускул. — Называется «Карамельный раф с кокосовым сиропом». Цивилизация, детка. Попробуй разок вылезти из окопов. Эла — Это не цивилизация, — я с отвращением поставила стакан на пол, будто он был заразен. — Это химическая атака на вкусовые рецепторы. Таким варевом можно двигатель промывать. Елена — Сноб, — парировала она, но в её глазах плясали весёлые чертики. — Ты просто не умеешь радоваться мелочам. Тебе только чёрный, да горький подавай. Скучно.       Я хотела ответить что-то резкое. Что-то про то, что кофе — это топливо, а не десерт. Что наша работа не оставляет места для «карамельных рафов». Но вместо этого... из горла вырвался звук. Короткий, хриплый, но безоговорочно — смех. Я рассмеялась. Не над шуткой. Над абсурдностью ситуации. Над тем, что мы, две профессиональные убийцы, сидим на заправке в Швейцарии и спорим о кофе, как две обычные женщины. Над её наглым упрямством. Над своим собственным внезапным отвращением к сладкому.       Это длилось всего секунду. Я тут же поймала себя, попыталась натянуть на лицо привычную маску невозмутимости, но снова было поздно. Она видела. Елена не сказала ничего. Просто наблюдала за мной всё с тем же исследовательским интересом, от которого мне одновременно становилось и тепло, и не по себе. Её улыбка стала мягче, менее язвительной. Елена — Ладно, не порть желудок, — наконец сказала она, качая головой с преувеличенной жалостью. — Иди купи себе своё дегтярное варево. Я подожду.       Я молча, всё ещё чувствуя на губах призрачную улыбку, открыла дверь. Елена — И Эла? — она окликнула меня, когда я уже выходила. Я обернулась. — Возьми мне ещё один. Тот же. — и, поймав мой убийственный взгляд, беззастенчиво добавила — Что? Мне то нравится. И это же за твой счёт. Эла — Может мой допьёшь? — попыталась звучать невозмутимо. Елена — Ещё чего. Ты туда сплюнула, так что нет, спасибо. — фыркнула Белова, щурясь от пробивавшегося закатного солнца.       Усмехнувшись абсурдности всего, я просто покачала головой, снова ощущая тот странный, лёгкий комок в груди — смесь раздражения и... чего-то ещё. Чего-то, что заставляло уголки губ непроизвольно подрагивать.       Шагая по асфальту к заправочному магазину, я ловила себя на мысли: чёрт побери, этот отвратительный сладкий кофе и этот спор из-за него... были самым нормальным, самым человеческим, что случалось со мной за последнее время. И самое ужасное — часть меня... не хотела, чтобы это заканчивалось.       Дверь кафе на заправке издала тихий звоночек, когда я зашла внутрь. Воздух пах сладкой выпечкой, кофе и стерильной чистотой, так контрастировавшей с дорожной грязью, въевшейся в мою кожу. Пара человек у стойки обернулись на меня. Их взгляды скользнули по мне: по потрёпанному пальто, которое я наглым образом стащила с бельевой веревки ещё три дня назад; по хвосту из спутанных волос, которые не видели нормального шампуня полторы недели. В их глазах мелькнуло то самое знакомое сочетание: испуг и лёгкое отвращение. Я привыкла. Но сегодня, с этой дурацкой, неосознанной улыбкой, застывшей на губах после спора с Еленой, их взгляды кольнули острее. Я почувствовала себя... уязвимой. Эла —  Zwei Kaffee.«Два кофе » — сказала я кассиру, заставляя голос звучать ровно. — Ein Americano. «Один чёрный, американо. Второй... » — я на секунду запнулась, — Ein Karamell-Kokos-Latte, süß.... « с карамельным сиропом и кокосом. Сладкий...».       Слова "сладкий" и "карамельный", казалось, вышли из моих уст впервые за столетие. Пока бариста работала над заказом, я отвернулась, пытаясь отвлечься, и уткнулась взглядом в полку с протеиновыми батончиками и выпечкой. Рука сама потянулась к двум батончикам со вкусом лесных ягод — моя стандартная полевая пайка. А потом взгляд упал на шоколадный круассан в бумажном пакете. Румяный, свежеиспечённый. То, на что я бы никогда раньше не обратила внимания, а теперь мною овладело это странное, непреодолимое желание. Почти против воли я взяла круассан и положила его на стойку. Для неё. Для Елены. Моей напарницы. Мысль снова пронеслась, тёплая и тревожная, и я мысленно отдёрнулась, как от огня. Не "моей". Временной. Случайной.       Именно в этот момент из статичного шипения радио выплыли чёткие, официальные интонации диктора, говорящего на немецком. Диктор — zwei Mitglieder des Rachefeldzug-Teams, Steven Rogers und Natasha Romanoff, wurden international zur Fahndung ausgeschrieben, nachdem sie die Behörden verraten haben... «...два члена команды Мстителей, Стивен Роджерс и Наташа Романофф, объявлены в международный розыск после предательства властей...»       Сердце сжалось, став тяжёлым и холодным. Стив. Наташа. Значит, Росс не шутил. Дело принимало самый худший оборот. Но диктор не закончил. Диктор — Ebenso wurde kürzlich eine weitere Teilnehmerin des Rachefeldzug-Teams, Elaria Kline, zur Fahndung ausgeschrieben. Im Falle einer Sichtung dieser Personen wird gebeten, sich umgehend mit den örtlichen Behörden der US-Botschaft in Verbindung zu setzen. «Также недавно в розыск была подана ещё одна участница команды Мстителей, Элария Клайн. В случае обнаружения этих лиц просьба немедленно связаться с местными властями посольства США.»       Мир на секунду заплыл белым шумом. Сердце не просто сжалось — оно пропустило несколько ударов, застыв в ледяной пустоте. Теперь и я была в розыске. Официально. Бежать стало не просто сложнее — стало невозможно. Каждая камера, каждый полицейский, каждый случайный свидетель теперь были потенциальной угрозой.       Я нарочито медленно обернулась к кассе. Продавщица, молодая девушка, смотрела на меня с новым, острым интересом. Не с отвращением к моему виду, а с тем осознанным, изучающим взглядом, который возникает, когда ты слышишь имя и видишь лицо. Она слышала. Возможно, ещё не соединила точки, но семя подозрения было посеяно. Кассир — Das macht vierundzwanzig Euro fünfzig, «С вас двадцать четыре евро пятьдесят». — её голос прозвучал громче, чем нужно.              Я молча положила на стойку купюру, не дожидаясь сдачи, схватила пакет с кофе и едой и, не глядя ни на кого, двинулась к выходу. Хрупкий момент мира, сладкий кофе и шоколадный круассан — всё это было погребено под ледяным грузом нового статуса. Беглянка. Предательница. Цель.       Дверь кафе с тихим щелчком закрылась за моей спиной, отсекая запах сладкой выпечки и любопытные взгляды. Я заставила себя идти спокойно, размеренно, хотя каждый нерв требовал бежать. Кофе в одной руке, пакет с едой в другой. Бумажные стаканчик обжигали пальцы, но это ощущение было ничтожным по сравнению с огнём, полыхавшим внутри.       Дорога до машины заняла, вероятно, минуту. Не больше. Но внутри время растянулось, стало вязким и тягучим, как патока. Каждый шаг отдавался в висках глухим стуком, а простой бумажный пакет в руках с несчастным круассаном показался неожиданно тяжёлым, почти непосильным.       Я старалась дышать ровно. Держать спину прямой, а лицо — каменным, безразличным. Но маска, ещё вчера вечером сидевшая так привычно, теперь сползала, обнажая сырую, незажившую чувствительность. После Елены... после всего, что случилось за эти несколько дней, я стала чувствовать всё острее. Громче. Болезненнее. И за эту новую, невыносимую уязвимость я снова, с чёрной, едкой горечью, возненавидела Белову. Хотя бы на секунду. Чтобы было проще.       Мысли о друзьях врезались в сознание внезапно и безжалостно. Стив. Его упрямая, почти наивная вера в правду. Наташа. Её усталая мудрость, её попытки достучаться до меня. Барнс... Наш последний разговор. Он просил меня быть осторожной. А я огрызнулась, сказала что-то колкое про то, что он сам не образец стабильности. Теперь эти слова отдавались в памяти ядовитым эхом.       Грудь сжало тугим узлом — вина, стыд, горечь. Я предала их всех. Своим недоверием. Своими словами. Своим холодом. Месяц назад я бы просто пожала плечами. Сказала бы, что выживание не оставляет места для сантиментов. Но теперь... теперь эти «сантименты» жгли изнутри, как раскалённые угли.       Я дошла до машины, резко дёрнула дверь и ввалилась на пассажирское сиденье, швырнув пакет назад. Дверь захлопнулась с глухим стуком, слишком громким в этой утренней тишине. Елена, до этого лениво разглядывавшая карту на недавно купленном телефоне, тут же подняла на меня взгляд. Её брови поползли вверх, глаза сузились, считывая мою позу, моё дыхание, напряжение в плечах. Меня всё больше удивляло, насколько мы были разными по характерам, но одинаковы в тактиках. Елена — Что случилось? — спросила она, и в её голосе не было ни намёка на утреннюю расслабленность. Только сталь.       Я не сразу смогла выговорить. Слова застревали в горле, смешанные с комом той самой горечи. Эла — Я в розыске, — наконец выдохнула я, глядя прямо перед собой в солнечную даль дороги. Голос прозвучал хрипло, но ровно. Слишком ровно. — Я, Стив, Наташа. — я повернула голову, встретив её взгляд. — Надо убираться. Прямо сейчас.       Она не задала лишних вопросов. Не воскликнула. Не начала паниковать. Её лицо стало маской холодной концентрации. Она одним движением запустила двигатель, включила передачу. Елена — Пристегнись, — бросила она коротко, уже глядя на дорогу. — И передай мне тот божественный напиток, пока он не остыл. Похоже, день обещает быть весёлым.       И в этой её чёрной, абсолютно неуместной шутке было что-то такое... знакомое. Такое живое. Что тот тяжёлый ком в моей груди на мгновение сжался, уступив место чему-то другому. Чему-то опасному и тёплому.       Я молча протянула ей стакан с её сладким “кофе”. Наши пальцы ненадолго соприкоснулись. Она взяла стакан, её взгляд на секунду задержался на мне — быстрый, оценивающий, но без страха. С тем самым интересом, который, казалось, только усиливался с каждой новой угрозой.       Машина тронулась с места, плавно выезжая с заправки. Я смотрела в боковое зеркало, видя, как удаляется тот островок мнимого спокойствия, и думала, что самый страшный розыск был не там, в новостях. А здесь, внутри меня. И от этого бежать было бесполезно.

***

      Мы пересекли границу Австрии неожиданно быстро и, разумеется, нелегально. Елена вела машину уже больше трёх часов, и после бесконечных дней, проведённых за рулём, было странно и... непривычно приятно просто сидеть на пассажирском сиденье. Не нужно было вглядываться в каждую точку на горизонте, вычислять угрозы, планировать следующий шаг. Можно было просто смотреть в окно на проплывающие мимо заснеженные склоны и серое небо, чувствуя, как усталость накатывает тяжёлой, тёплой волной.       Я никогда раньше не задумывалась об отдыхе. В нём не было необходимости. Мое тело было машиной, а машинам не нужны перерывы. По крайней мере, я так считала. А теперь я сидела рядом с Беловой и с удивлением ловила себя на мысли, что благодарна случаю — или судьбе, или чёрту лысому — за то, что она здесь. Рядом. Хотя всё ещё верила, что она начало всех моих нынешних бед. Но почему-то именно ей это было простительно.       Мы почти не разговаривали. Только изредка я чувствовала на себе её взгляд. Быстрый, оценивающий. Она не спрашивала, не лезла с утешениями. Просто смотрела, как бы проверяя, не разваливаюсь ли я на части. И в этой её молчаливой чуткости было что-то новое. Что-то, от чего в груди становилось и тепло, и неловко одновременно.       На мне действительно не было лица. Все маски, все защиты рухнули, обнажив ту самую сырую, болезненную пустоту, которую я так тщательно скрывала. И в эту пустоту хлынули воспоминания. Перед глазами встал тот старый заброшенный гараж. Запах сырости, ржавого металла и пыли. Стив. Он стоял передо мной, его лицо — смесь надежды и отчаянной убеждённости. Стив — Лили, он не виноват. Его подставили. Баки... он вернулся. Я должен помочь ему. Мы должны.       Его голос, такой твёрдый, такой искренний, отзывался эхом в моей голове. Он так отчаянно пытался до меня достучаться. Убедить, что я должна быть на их стороне. Он всё ещё видел во мне ту девушку, которую знал когда-то. Ту, что исчезла в недрах Гидры. Стив — Ты же помнишь, каково это — когда тобой пользуются? Когда стирают тебя? Помоги мне помочь ему.       А я стояла, скрестив руки на груди, холодная и неумолимая, как скала. Я не помнила. Не хотела помнить. Его вера в меня, в наше прошлое, казалась наивной и опасной. Эла — Я не та, кого ты знал, Стив. И уже никогда ею не буду. Стив — Я в тебя верю, Лили. Всегда верил.       Даже такой, он всё равно видел во мне надежду. Даже когда я сама в себе её не видела. А я... я видела только угрозу. Ещё одну проблему. Ещё один риск. Теперь, сидя в тёплой машине, пока Австрия проплывала за окном, я понимала — он пытался протянуть мне руку. Не Баки. Мне. А я её оттолкнула. Отшвырнула его веру, как ненужный хлам.       Из груди вырвался тихий, прерывистый вздох. Я закрыла глаза, чувствуя, как по щеке скатывается предательская слеза. Я быстро смахнула её, но было поздно. Елена — Эй, — тихо произнесла Елена. Её голос был негромким, без привычной насмешки. — Всё в порядке?       Я не открывала глаз, просто кивнула, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Эла — Да, — прошептала я, и это прозвучало как ложь.        Но она не стала давить. Не стала стыдить за проявление слабости. Просто на несколько секунд её рука легла на моё запястье. Тяжёлая, тёплая, реальная. Всего на мгновение. Потом она убрала её, вернув обе руки на руль. И в этой простой, молчаливой поддержке было больше понимания, чем во всех словах, что я слышала за последние девяносто шесть лет. И от этого боль внутри стала ещё острее, ещё человечнее.       Но прошлое не отпускало. Оно висело на мне тяжёлым, промокшим плащом, и каждый шаг вперёд лишь сильнее пропитывал меня горькой водой воспоминаний. Потому что в тот день, когда Стив и Тони полностью разрушили нашу команду, разделив нас на два лагеря, я потеряла не только друзей. Я потеряла и его. Баки. Хотя в моей памяти он оставался лишь Зимним Солдатом — бездушным орудием, с которым нас иногда сводили по приказу Гидры во времена холодной войны.       Я помнила его иначе. Помнила холодный металл его руки, сжимавшей моё горло. Помнила пустые, остекленевшие глаза, лишённые всякого признака того человека, которым он, возможно, был когда-то. Помнила пятнадцать долгих лет, когда он был моим личным кошмаром, неумолимой тенью, преследовавшей меня по всему миру. Я помнила каждую нашу схватку — отчаянную, яростную, где мы выцарапывали победу когтями и зубами. Помнила вкус страха, горький и металлический, когда приходилось бежать, скрываться, прятаться. Я ненавидела его. Всей душой, каждым фибром своего существа. Вот каким я его знала.       И вот, в том самом заброшенном гараже, куда меня позвал Стив в своей наивной надежде «воссоединить семью», он отвел меня в боковую комнату. Нас окружали одни лишь бетонные стены и эхо наших шагов. Зайдя внутрь, я обнаружила Сэма Уилсона, стоявшего над бесчувственным телом, рука которого была прижата гидравлическим прессом. Но когда я рассмотрела в полутьме характерный блеск металлической конечности, сердце моё не дрогнуло. Я поняла, кого они обезвредили. Зимний Солдат. Точнее, то, во что его превратили. И только когда он поднял голову, я осознала, это был уже не Зимний Солдат. Это был Джеймс Барнс.       Я давно знала о нашем браке, когда-то до падения в 43м. Ник Фьюри откопал эти документы в богом забытых архивах. Но для меня это были лишь строки на пожелтевшей бумаге, чужая история. "Эла — Конечно, не знал, — я уже взяла себя в руки. Голос снова звучал ровно, сухо, как строчки отчёта. — Потому что ты не спрашивал. Ты просто пришёл и начал давить на то, чего нет."       Лишь звук моего неровного дыхания отдавался эхом по голому бетону. И голос. Его голос. "Баки — А если оно есть? — спросил вдруг Барнс."       Он поднял на меня взгляд и посмотрел так, как смотрят маленькие дети на родителей, когда им кажется, что они потерялись. Беспомощно. Растерянно. А потом улыбнулся своей сломанной, болезненной улыбкой человека, видящего призрак. Не знаю, кого он видел перед собой — ту девушку из сороковых, свою Лили? — но во мне не шевельнулось ничего, кроме ледяной пустоты.       Я разглядывала его лицо, впитывая каждую деталь, каждый шрам, в тайной надежде, что хоть что-то дрогнет в глубине моей выжженной души. Хоть что-то откликнется на это имя, на это лицо. Не ёкнуло. Ничего. "Баки — Если оно есть, Лили? — прошептал он, и это имя, которое я слышала только от Стива, обожгло меня, как пощёчина. Меня покоробило. Свело скулы от судороги.       Но Барнс не остановился. Его голос, хриплый и надломленный, поплыл дальше, наполняя сырое помещение словами, которые резали слух своей неуместностью. Баки — Если где-то там, глубоко, ты всё ещё помнишь? Ты просто не можешь достать? — сказал он, глядя на меня глазами, полными какой-то его, чужой для меня, боли.       А я в этот момент словно вновь ощутила его металлические пальцы на своей шее. Снова видела его пустой взгляд над прицелом. Слышала свист клинка, едва не отсекшего мне руку. К горлу подкатила волна такой чистой, такой всепоглощающей злости, что я едва не задохнулась. Вся наша команда, всё, что у меня было, развалилось на части. И всё из-за него. Из-за старомодной, непробиваемой благородности Стива, который ради этого человека, этого призрака из прошлого, был готов бросить всех остальных. Этой благородности, которую я никогда не понимала.       Не понимала, потому что не дорожила. До неё. До Елены. До того момента, когда чья-то жизнь внезапно стала значить для тебя больше, чем все принципы и логика мира.              Машина мчалась по шоссе, увозя нас от прошлого, которое я ненавидела, и от будущего, которого я боялась. А я сидела и понимала, что самые страшные цепи — не те, что сделаны из стали. А те, что отлиты из памяти и чувства вины. И разбить их оказалось куда сложнее.

***

      Из вихря тяжёлых мыслей меня вырвал звук — грудной, глубокий, с мокрым подхрипом. Кашель. Не просто прочистка горла, а настоящий, выворачивающий наизнанку спазм. Елена откинулась на сиденье, прикрыв рот свободной рукой, её плечи дёргались в такт каждому порыву. Она кашляла так, будто была курильщиком со столетним стажем, выкуривающим пачку «Беломора» в день, а не супер-шпионкой чьи тренировки занимали больше времени, чем сон. Звук был грубым, живым и до боли... хрупким.       Меня это насторожило. Не просто привлекло внимание — впилось острым крюком в самое нутро. Я смотрела на неё, на то, как она морщится, пытаясь подавить следующий приступ, и, в который раз за последние недели, я задумалась о хрупкости человеческого тела. Не абстрактно. Конкретно. Её тела.       Раньше, когда Стив ломал руку, а Наташа получала пулю в плечо, я воспринимала это как досадную помеху. Временную неполадку, которую починят, как чинят технику. Я наивно, почти по-детски, полагала, что их тела заживают так же быстро и бесследно, как моё. Что боль — это кратковременный сбой, а не постоянный спутник. Я была слепа. Эгоистично слепа.       Сейчас, глядя на Елену, я видел не солдата. Я видел человека. Из плоти и крови. Который может простудиться. Который может заболеть. Который... может сломаться. Эла — С тобой всё в порядке? — спросила я, и голос прозвучал тише, чем я планировала. Без привычной стальной оправки. Почти... мягко.       Она вздрогнула, будто пойманная на чём-то, быстро вытерла губы тыльной стороной ладони и кивнула, слишком уж бойко. Елена — Да, да, — выдохнула она, голос слегка осипший от кашля. — Просто горло першит. Кофе слишком сладкий был. Всё в норме.       Она солгала. Я знала это с той же уверенностью, с какой знала, что Вашингтон столица США. Это был не дискомфорт от напитка. Это было что-то глубже. Простуда? Последствия переохлаждения в ту ночь? Неважно. Важно было то, что она лгала. И я позволила ей это сделать, просто кивнув и отвернувшись к окну. Но внутри всё сжалось. Эта её ложь, это её упрямое нежелание показывать слабость... это было так на меня похоже. И так безнадёжно по-человечески.        Я смотрела на мелькающие за окном сосны, но видела её — с бледноватым лицом, с тенью усталости в уголках глаз, с тем самым кашлем, что выдавал её уязвимость громче любых слов. И впервые за много лет я почувствовала не раздражение от чужой слабости. А страх. Тихий, холодный, ползучий страх от осознания, что эта хрупкая, упрямая, язвительная жизнь рядом со мной... может погаснуть. И я ничего не смогу с этим поделать.       Сон не шёл. Я ворочалась на сиденье, пытаясь найти позу, в которой дремота хоть ненадолго сжалится надо мной. Но через час безуспешных попыток стало ясно — виной всему был не дискомфорт, а звук. Ровный, надсадный, повторяющийся каждые несколько минут. Кашель. Сухой, раздражающий, вырывающийся из груди Елены.       Я выдержала ещё минут пятнадцать, пока он не перешёл в настоящий приступ. Эла — Ты заболела, — констатировала я, глядя в потолок. Голос прозвучал устало и раздражённо. В основном на саму себя. Елена — Что? — она фыркнула, и тут же её снова затрясло от кашля. — Не... кхм-кхм... не неси ерунды. У меня... сибирское здоровье. Я никогда не болею. Эла — Твоё сибирское здоровье сейчас звучит как загробный хрип, — парировала я, садясь. — Чем вас лечили в Красной комнате? Вряд ли там были больничные.       Наступила пауза. Слишком долгая. Елена — Кололи что-то, — наконец неохотно выдохнула она. — В вену. Раствор. Через день всё проходило.       И тут до меня дошло. Я столкнулась с проблемой, к которой была абсолютно не готова. Я не знала, как лечить кашель. Моё собственное тело, благодаря регенерации, десятилетиями игнорировало простуды. Я судорожно начала перебирать воспоминания. Старк. За четыре года нашего знакомства я ни разу не видела его болеющим простудой. Кроме того раза, когда он умирал от переизбытка палладия. Не считается, это же не заразно. Он либо вовсе никогда не болел, либо отлёживался у себя в пентхаусе. Но был один случай... Пеппер. Её тогда свалил обычный ГРИПП, а Тони устроил истерику масштаба глобальной угрозы. Он упёрто заставлял её лечь на обследование в клинику, а после твёрдого отказа, даже вызвал какого-то знаменитого врача из Германии. Я тогда ещё так злилась от его беспочвенной паники. За, почти полвека жизни в цивилизации, на моей памяти не случалось ни одного летального исхода от сезонного заболевания. Но Старк умудрился раздуть из простуды неизлечимую болезнь. «Чем же они её лечили? Таблетки? От температуры... и от кашля. Сироп? Порошки?» — подумала я.       И вдруг, с кристальной ясностью, я поняла Тони в тот момент. Поняла эту ёмкую, всепоглощающую панику, когда кто-то, кто тебе дорог, болеет, а ты бессилен. Эта мысль ударила с такой силой, что я физически откинулась на спинку сиденья.       Паника. Но не за себя. Не за свою безопасность или провал миссии. А за неё. За её "сибирское" здоровье, которое дало сбой. Это была новая, незнакомая уязвимость. Она разозлила меня. До белого каления. Потому что я начала скучать по старой себе — по той, что не знала этой слабости, этой дурацкой, неконтролируемой заботы.       Ну уж нет. Ни за что. Эла — Останови, — резко сказала я, голос прозвучал как удар хлыста.       Елена вздрогнула от внезапности.  Елена — Что? Почему?  Эла — Просто останови машину. На обочине. Сейчас.       Она, хмурясь, выполнила приказ. Грузовик плавно съехал на гравийную полосу и замер. Я уже открывала дверь. Елена — Эла, что происходит?  Эла — Жди здесь, — бросила я через плечо, уже выходя на прохладный воздух.        Не оглядывалась, я шагала по направлению к одиноко стоящему зданию аптеки с ярким зелёным крестом. Каждый шаг отдавался в такт стуку моего сердца. Я шла покупать лекарства. От кашля. Для Елены Беловой. И самый жуткий враг в этой ситуации был не Росс, не Дрейков, а эта новая, тихая паника внутри, от которой не было ни спасения, ни противоядия.       Уверенно шагая по дорожке до аптеки, я понимала — останавливаться в людном городке с кучей камер по дороге было не просто опасно, а по меньшей мере идиотизмом высшей пробы. Каждый шаг по этому аккуратному немецкому тротуару отзывался в висках тревожным звоном: «Беги. Скройся. Они везде.» Но в груди, прямо под рёбрами, сидел другой, более настойчивый импульс, тупой и животный: «Она больна. Ей нужно помочь.»       На кону стояло её здоровье, которое и так было не тем, что раньше. Этот её проклятый кашель — он звучал не как простуда. Он звучал как сбой. Как ломка. Я мысленно перебирала архив собственных, скудных знаний о человеческих болезнях. Вероятно, та дрянь, которую она назвала «раствором», была какой-то личной разработкой Красной Комнаты. Не антибиотик, не витамины — химический костыль, который годами поддерживал метаболизм Чёрных Вдов в искусственном тонусе. Почти как наркотик. А теперь костыль убрали, и тело начало сыпаться. И я, со своим вечным, безотказным телом, понятия не имела, как это чинить.       Зайдя в аптеку, над моей головой звякнул раздражающий, неестественно весёлый колокольчик. Я поморщилась от его звука, будто от выстрела, и молча прошла вглубь, окидывая помещение быстрым, сканирующим взглядом: одна камера у входа, вторая — над кассой, пожилая пара у витрины с витаминами, никто не выглядел угрожающе. Но спина всё равно горела под воображаемым прицелом.       И тогда я увидела их. Полки. Бесконечные, яркие, заставленные коробками, флаконами, пузырьками. Десятки, сотни незнакомых названий. «От кашля», «От боли в горле», «Жаропонижающие». Мозг, привыкший к простой иерархии угроз — пистолет, автомат, снайперская винтовка — начал дымиться. В горле встал ком. Я просто стояла, вцепившись в ремень своей сумки, и чувствовала, как паника, холодная и липкая, поднимается по позвоночнику. Я могла обезвредить бомбу с закрытыми глазами, но выбрать между «Амбробене» и «Мукалтином» было выше моих сил. Аптекарь — Kann ich Ihnen helfen? «Могу чем-то помочь?» — раздался спокойный голос рядом.       Я резко обернулась. К стойке подошла аптекарь — женщина лет пятидесяти, в белом халате, с добрыми, но усталыми глазами. Она смотрела на меня с лёгким вопросом. Внутри всё оборвалось. Что ответить? «Мою напарницу, бывшую русскую шпионку, вероятно, ломает с синдромом отмены после десятка лет употребления экспериментальных стимуляторов, нужны лекарства, но я не знаю какие» Так что ли?       Я заставила себя выдохнуть. Собрала в кулак всю свою выдержку, всю многолетнюю тренировку лгать под пристальным взглядом. Эла — Husten, «Кашель» — выдавила я на чистом немецком, голос прозвучал хрипло и неестественно громко. Я покашляла, пытаясь это скрыть. — Starker Husten. Trocken. «Сильный кашель. Сухой.»       Аптекарь кивнула, её взгляд скользнул по моему лицу, задержался на секунду дольше необходимого. Не с подозрением, а с лёгким сочувствием. Видимо, я выглядела не просто растерянной, а совершенно разбитой. Аптекарь — Und Fieber? «Жар?» — спросила она. Я замерла. Я не потрогала её лоб. Я не измерила температуру. Я была так занята собственным внутренним кризисом, что не выполнила базовую проверку. Чёрт. Эла — Ich weiß nicht, «Я не знаю.» — честно призналась я, и от этой беспомощности стало вдруг горько и стыдно.       Женщина что-то пробормотала себе под нос, кивнула с таким видом, будто видела таких потерянных тысячу раз, и скрылась в подсобке. Я осталась стоять у стойки, нервно постукивая пальцами по деревянной поверхности. Каждая секунда тянулась как резина. Я ловила себя на том, что непрерывно сканирую вход, окна, отражения в витринах. Старые привычки умирали с трудом. Рука сама тянулась к тому месту, где обычно лежал пистолет, натыкаясь на складку куртки. Бесполезно.       Наконец, аптекарь вернулась. В её руках была целая охапка: коробочки с таблетками, маленькие пластиковые флакончики, пакетики с порошком. Аптекарь — Das ist für den Husten, «Это от кашля» — она поставила на стойку сироп. — Das für den Hals, Lutschtabletten. « Это для горла, леденцы. » Und das, für den Fall, dass Fieber kommt. « И это, на случай, если поднимется температура.»       Я молча кивнула, сгребла всё в охапку и протянула ей мятые, чуть влажные от рук купюры. Пальцы дрожали. Пока она пробивала покупку, мой взгляд упал на небольшую коробку с надписью «Ingwer-Zitrone Tee». Имбирно-лимонный чай. Где-то на задворках памяти всплыл обрывок: Пеппер, закутанная в плед, с кружкой чего-то такого же в руках. Тони тогда сходил с ума от беспокойства. Эла — Und das. «Ещё это» — я ткнула пальцем в коробку.       Аптекарь улыбнулась — тепло, по-матерински. Аптекарь — Sehr gut. Hilft immer. « Очень хорошо. Всегда помогает.»       Я лишь кивнула, чувствуя, как по щекам разливается предательский жар. Эта простая человеческая доброта, это участие — оно обжигало сильнее, чем враждебность. Схватив набитый пакет и чай, я почти выбежала из аптеки, снова оглушённая звяканьем того дурацкого колокольчика. Воздух снаружи показался ледяным после душного магазина. Вернувшись к машине, я резко дёрнула дверцу и ввалилась на сиденье, швырнув пакет себе на колени. Дверь захлопнулась с глухим, окончательным стуком.       Елена сидела, откинув голову на подголовник, глаза были закрыты. Но её пальцы барабанили по рулю нервной, прерывистой дрожью. Она не спала. Елена — Ну что, доктор Хаус, поставила диагноз? — её голос был тихим, хриплым от напряжения, но старая, язвительная интонация была при ней.        Я не ответила сразу, достав из пакета бутылку воды и коробку с таблетками. Мои движения были резкими, отточенными, но внутри всё было перевёрнуто с ног на голову. Эла — Молчи и пей, — бросила я, откручивая крышку бутылки и вытряхивая две капсулы на свою ладонь одновременно. — Пока не выяснили, что это, будем бомбить всем, что купила.              Я протянула ей таблетки и воду. Она медленно открыла глаза, приподнялась. Взгляд её был затуманенным, усталым, но в глубине, в этих зелёных глазах, плясали всё те же чёртики. Она взяла таблетки, её пальцы на мгновение коснулись моей ладони. Холодные. Елена — Надеюсь, ты хоть прочитала инструкцию, — она заглотила таблетки, сделав большой глоток воды. — А то помру я от твоего лечения быстрее, чем от этого гриппа. Эла — Не грипп, — поправила я её, убирая упаковку таблеток. Голос прозвучал ровнее, чем я ожидала. — Это последствия. Твоего «раствора». Организм перестраивается.       Она замерла, бутылка на полпути ко рту. Её взгляд стал острым, изучающим. Елена — С чего ты взяла? Эла — Это логично, — я отвернулась, делая вид, что разглядываю карту. — Красная Комната не могла позволить своим лучшим орудиям выходить из строя из-за насморка. Они вводили вам что-то, что подавляло слабость. Стимулятор. А теперь его нет.       Наступила тишина, нарушаемая лишь тихим гулом двигателя. Потом она тихо, почти беззвучно, рассмеялась. Горько. Елена — Охренеть. Значит, меня теперь будет ломать, как наркоманку. — она откинулась на сиденье, закрыв глаза. — Просто замечательно.       В её голосе не было страха. Была усталая, циничная покорность судьбе. И это... это задело меня за живое. Сильнее, чем её кашель. Эла — Не будет, — сказала я твёрдо, с той интонацией, которую обычно использовала для отдачи приказов перед штурмом. — Потому что мы это вылечим.               Она снова открыла глаза и посмотрела на меня. Долго. Пристально. Без ухмылки, без вызова. Просто смотрела, будто пыталась разглядеть что-то за моим каменным фасадом. Елена — «Мы»? — тихо переспросила она. Всего одно слово, но в нём был целый океан смыслов. Сомнение. Надежда. И тот самый, едва уловимый вопрос, от которого у меня свело живот.       Я не знала, что ответить. Всё, что происходило, было за гранью моего понимания. Я, Элария Клайн, покупала имбирный чай и сироп от кашля для женщины, которая ещё двенадцать дней назад была моим врагом. И самое ужасное было в том, что в этот момент, глядя на её бледное, уставшее лицо, я не хотела быть нигде, кроме как здесь. В этой воняющей бензином машине, с пакетом дурацких лекарств на моих коленях.       Вместо ответа я заставила её пересесть на пассажирское сидение. Завела двигатель, приказала: Эла — Пристегнись, — сказала я, глядя прямо на дорогу. — Нужно найти место, где ты сможешь отоспаться. Желательно без камер.       Она молча потянула ремень. Щёлкнула застёжка. Я тронулась с места, и машина плавно выехала на пустынную пригородную дорогу.       Мы ехали в молчании. Но это была уже другая тишина. Не неловкая, не враждебная. Она была... насыщенной. Наполненной невысказанными словами, нерешёнными вопросами и тяжёлым, тёплым грузом того, что случилось между нами. И самым страшным было то, что я, наконец, позволила себе это почувствовать. Весь этот хаос. Всю эту боль. Всю эту невозможную, непрошеную нежность, которая разрывала меня изнутри.       И уже смиренно принимала, что пути назад не было.

***

      Уговорив Белову перебраться на заднее сиденье и накрыв её своим плащом — жест, от которого внутри всё съежилось от собственной неловкости, — я тронулась дальше. Руль впивался в ладони, а я плавно увеличивала температуру печки, следя за стрелкой. Чтобы ей не было холодно. Тёплый, почти горячий воздух начал наполнять салон, и я поймала себя на том, что прислушиваюсь к её дыханию, становящемуся ровнее и глубже. Одна только мысль об этом звучала чужой, навязчивой, как симптом той же болезни, что свалила Елену.       А вот мой разум отключаться отказывался. Он был зажат в тиски между двумя реальностями. Первая — этот чёртов сон. Он висел на мне, как мокрый плащ, пропитывая каждую мысль, каждое ощущение. Он изменил всё. Не действиями, не поцелуями — тем, что было после. Тем чувством абсолютной, безоговорочной принадлежности, которое осталось в мыслях, как шрам. Я до сих пор чувствовала призрачное тепло её кожи под своими пальцами, тяжесть её тела на своем, и это воспоминание было настолько живым, что аж зудело.       И на фоне этого наваждения, как удар током, пронзали воспоминания о Наташе. Не общие, не размытые — конкретные. Наш последний, особенно жёсткий спор перед самым её побегом. Я, закованная в свою броню из цинизма, говорила ей что-то колкое, что-то вроде: «Хватит играть в сестрёнку, Романофф. Мы все в этой игре пешки, и твои сантименты когда-нибудь тебя прикончат». А она смотрела на меня с этой своей усталой, всё понимающей грустью. Я видела, что ей больно, и… мне было плевать. Тогда. А теперь это «плевать» вернулось бумерангом и впивалось острым концом прямо в грудную клетку. Сожаление — тяжёлое, кислотное, непривычное — разъедало изнутри.       И тут же, поверх всего этого, насущный, бытовой вопрос вбивал в мозг свой простой, но настойчивый ритм: Где найти ночлег?       Из-за всех наших вынужденных остановок — тот чёртов "Пежо" во Франции, ночь в Альпах — мы значительно отстали от любого подобия графика. План, если он вообще был, рассыпался в прах. А тело начало напоминать о себе. Я понимала, что мне давно уже было пора принять душ. Не просто ополоснуться ледяной водой из ручья, а настоящий, горячий душ, который смывает не только грязь, но и напряжение последних дней. После всех драк, валяний в пыли и побегов, от меня несло, по меньшей мере, как от дохлой крысы в вентиляции. Осознание этого вызывало не брезгливость, а глухое раздражение. Ещё одно свидетельство того, как далеко я скатилась от контролируемого, стерильного существования.              Проезжая мимо аккуратного пригорода, я засмотрелась на дышащую в нём жизнь. Это было как смотреть сквозь стекло аквариума на другой мир. Работники кафе и магазинов суетились, стараясь угодить клиентам. Прохожие куда-то неслись с бумажными стаканчиками в руках. Кто-то заходил в кафе за порцией какого-нибудь, невыносимо сладкого «карамельного рафа с кокосовым сиропом на альтернативном молоке».        Я усмехнулась — коротко, беззвучно. Эта мысль о том мерзком, липком пойле, которое встало у меня поперёк горла, а она выпила залпом два больших стакана, как ни в чём не бывало…       "Любит сладкое," — пронеслось у меня в голове. Просто, буднично. И эта простая, бытовая догадка заставила что-то в груди сжаться, а потом — растопиться. Уголки губ сами собой поползли вверх, вырисовывая улыбку. Широкую. Незнакомую. Искреннюю.       Я поймала своё отражение в зеркале заднего вида — и чуть не дёрнула руль от неожиданности. Это была не моя улыбка. Не та, что я иногда использовала как маску, а что-то чужое, мягкое, почти глупое. Да, я улыбалась не впервые за последние дни, но впервые видела отражение этой улыбки в зеркале. Я заставила себя резко выдохнуть, и "спазм" тут же сошел с лица, как будто его и не было. Взгляд снова стал пристальным, сканирующим дорогу.       И тут же мой взгляд, выхватывающий любую потенциальную угрозу или возможность, зацепился за вывеску невзрачного хозяйственного магазина. «Bauhaus». Идеально. Недорогой, с яркими вывесками. Припарковавшись на почти пустой стоянке, я на секунду задержалась в машине, прислушиваясь к ровному дыханию Елены. Потом, движимая новой, странной решимостью, вышла и направилась внутрь.        Воздух в магазине пах пластмассой, краской и чистотой. Я быстро нашла отдел с гигиеной. Ноги сами понесли меня вдоль рядов, пока голова составляла безумный список: шампунь, гель для душа, зубная паста, новые носки, может, даже какая-нибудь дешёвая туалетная вода, чтобы перебить этот запах дороги. Потом — ночлег. Найти убежище, где можно было бы остановиться, выдохнуть, отмыться и… подумать. Хотя думать мне сейчас хотелось меньше всего.       Пройдясь между рядами дважды, меня снова, как в аптеке, охватил лёгкий ступор. Полки ломились от бутылок и флаконов всех цветов радуги. «Для блеска», «для объёма», «восстанавливающий», «увлажняющий». Я, чья гигиена сводилась к куску серого мыла и холодной воде, стояла, ощущая себя неандертальцем в космическом корабле.       Моя рука сама потянулась к самому дешёвому, ничем не пахнущему шампуню в безликой бутылке. Старая привычка — минимализм, функциональность, никаких следов. Но потом взгляд упал на соседнюю полку. Бутылочка с мёдом и молоком на этикетке. Сладкий запах. Как тот её кофе. Как леденцы от кашля, что я купила.       Я сжала пальцы. Внутри снова закипела знакомая борьба. Солдат против… кого? Женщины? Дуры, которая тает от дурацких мыслей о сладком?       С громким вздохом я схватила обе бутылки — безразличный цилиндр и этот дурацкий, пахнущий десертом шампунь. И такой же гель для душа. Рука также на автомате прихватила пачку самых дешёвых чёрных футболок и три пары носок.       Дойдя до кассы, я стала выкладывая свои скромные покупки и заметила стеллаж слева. Груда одеял, подушек и пледов. Вязанных, грубоватых, пахнущих чистым хлопком. Один плед, цвета тёмной хвои, лежал особняком. Он был мягким на вид. Тёплым. Я не раздумывала. Не анализировала. Рука сама потянулась, взяла его и положила на ленту транспортера к шампуню и гелю.       Кассир, молодой парень с проколотой бровью, провёл товары сканером. Кассир — Noch etwas? «Что-то ещё?» — спросил он безразлично.       Колеблясь, что-то мешало мне прекратить расточительно тратить тот небольшой финансовый запас, который был рассчитан на полгода для меня одной. Справа, у кассы, я увидела стойку со сладостями. Шоколадки. Моя рука снова, почти без моего ведома, потянулась к самой большой, с орехами и карамелью. Эла — Das ist alles, «Всё» — буркнула я кассиру, положив до кучи плитку шоколада.       Он кивнул, паковал покупки. Мой взгляд снова упёрся в тот плед. Теперь он лежал в пакете, моём пакете. Приобретение, не имеющее тактической ценности. Бесполезный, иррациональный акт. И именно от этой мысли по спине пробежали мурашки. Не от страха. От осознания, что та, прежняя Элария Клайн, продолжала медленно, но неумолимо рассыпаться в прах. А на её месте оставалось что-то новое. Что-то неустойчивое, уязвимое и до жути, до паники живое.              Вернувшись в машину, я швырнула пакеты на пассажирское сиденье. Елена на заднем сиденье пошевелилась, приоткрыв глаза. Елена — Ты там весь магазин скупила? — её голос был сонным, хриплым, но язвительная нотка уже возвращалась. Эла — Не весь, — отрезала я, заводя двигатель. — Только самое необходимое. Елена — А что у нас теперь входит в «самое необходимое»? — она приподнялась на локте, заглядывая в пакет. Её взгляд скользнул по бутылке шампуня с мёдом. Потом перешёл на меня. Брови поползли вверх. — Ого. Какие перемены. Уже с парфюмом?       Я почувствовала, как кровь бросается в щёки. Чёрт. Эла — Он был по акции, — соврала я, глядя в лобовое стекло. — Дешевле обычного.       Она медленно, с явным усилием, села, кашлянув в кулак. Елена — Конечно, — протянула она, и в её голосе заплясали знакомые чёртики. — Просто из экономии. А шоколадку тоже по акции взяла? Или это стратегический запас пайков?       Я стиснула зубы, чувствуя, как нарастает раздражение — не на неё, а на саму себя, на эту всю ситуацию. Елена — Молочный? С орехами? — она выгнула бровь. — Я думала, ты только кровь врагов и чёрный кофе потребляешь. Эла — Белова, заткнись и ложись спать. Ты больна. А больные должны отдыхать, а не строить из себя комиков.       Она фыркнула, но больше из слабости, чем из дерзости, села ближе. Елена — И... это, получается, мне? — она произнесла это тихо, без привычной дерзости. Я почувствовала, как по шее разливается жар. Чёрт побери. Эла — Бери, что нравится. Мне всё равно.              И тут её взгляд упал на пассажирское сиденье. На тот самый плед, цвета хвои. Она замолчала. Совсем. Её лицо стало странным — ни язвительным, ни усталым. Задумчивым. Она потянулась и осторожно, почти нерешительно, провела пальцами по шершавой ткани. Елена — А это... что это? — её голос прозвучал приглушённо, будто она боялась спугнуть ответ.       Внутри у меня всё сжалось в тугой, болезненный комок. Я сделала вид, что полностью поглощена дорогой. Эла — Одеяло, — ответила я, и голос прозвучал до идиотизма сухо. — Бери. Укройся. И отдай мне моё пальто.       Она медленно повернула голову. Я чувствовала её взгляд на своём профиле, будто физическое прикосновение. Елена — Зачем? — спросила она. Всего одно слово. Но в нём был целый водоворот: доверие, надежда, растерянность.       Я стиснула зубы. Грудь сдавило так, что стало трудно дышать. Эла — Потому что мне тоже холодно, — выдохнула я, и это была самая дурацкая, самая прозрачная ложь за всю мою жизнь. Печка работала на полную мощность, в салоне было душно.       Елена не спорила. Медленно, будто во сне, она сняла с себя пальто и протянула его мне. Пальцы её дрожали. Я взяла его, не глядя. Оно было тёплым от её тела и пахло... ею. Порохом, дорожной пылью и чем-то ещё, неуловимо-сладким. Потом она взяла плед. Развернула его. Осторожно, как что-то хрупкое, накинула на плечи. И укуталась. Сидела так несколько секунд, не двигаясь, уткнувшись носом в мягкую ткань. Елена — Спасибо, — прошептала она.       Это было тихо. Почти неслышно. Словно она стеснялась этого слова. Словно оно обжигало ей губы. Я не ответила. Не смогла. Просто кивнула, не отрывая взгляда от дороги. В горле стоял ком.       Через несколько минут я услышала, как её дыхание выровнялось, стало глубоким и ровным. Она снова уснула. Закутанная в тот дурацкий плед, который я купила, сама не зная зачем. А я вела машину по незнакомой дороге, в знакомой стране, с незнакомым чувством тяжести на сердце. И понимала, что это уже не просто дорога. Это путь в никуда. И в то же время — единственное место, где я теперь хотела быть. Потому что на заднем сиденье, под тёплым одеялом, спала она. И этот простой факт значил теперь больше, чем все миссии, все победы и все долгие годы моей бессмертной жизни.

***

      Елена проснулась ровно в тот момент, когда я остановила грузовик у серого, непримечательного трёхэтажного здания, похожего на все остальные в этом районе — ничем не примечательного, кроме одного: здесь можно было исчезнуть.       Двигатель заглох, и в наступившей тишине её голос прозвучал хрипло и выспавшись: Елена — Где это мы?  Эла — Тут нас точно примут, — коротко бросила я, выключая зажигание.              Объяснений не требовалось. В нашем мире такие фразы были полны доверия и риска одновременно. Мы вышли из машины без лишних слов, отработанным движением забрав пакеты с лекарствами и сомнительными достижениями цивилизации вроде шампуня с запахом мёда. Воздух был холодным и влажным, пахло мокрым асфальтом и далёкими Альпами. Я зашла первой, толкнув тяжёлую деревянную дверь, и нас встретил запах старого ковра, дезинфекции и чего-то домашнего — возможно, супа, варящегося в на кухне.       Конторка была крошечной. За стойкой сидела женщина, углублённая в вязание. Я остановилась, чувствуя, как нечто тяжёлое и незнакомое подкатывает к горлу. Неловкость. Я, которая могла вломиться в любой кабинет без стука, теперь стояла в коридоре, как школьница, и не знала, как окликнуть старую знакомую. Эла — Кайра, — наконец выдавила я, и голос прозвучал чуть громче, чем нужно.