изображая жертву

      Анна ему прохладно улыбается и нехотя приобнимает, Николай крепко пожимает ему руку. Рэджи им обоим улыбается, прекрасно понимая, что на его месте родители Виктора хотели бы видеть девушку. Но он это переживёт. И они тоже.       Саша никогда не выходила их встречать, хотя иногда её можно было увидеть выглядывающей из-за шторы в своей комнате. Вик однажды сказал, что она даже улыбалась.       В отличие от родителей, Саша куда теплее относилась к Рэджи. Может, потому что не понимала природы их отношений, либо, как раз-таки, потому что понимала. В любом случае, она ничего не спрашивала. Не потому что физически не могла говорить после того, что с ней произошло. А потому что, ну, Рэджи не знал. И ему было не принципиально знать это.       К слову, вся семья Виктора говорила на своём языке, а Вик был его личным переводчиком, хотя иногда ему начинало казаться, что он и сам начинал понимать его язык. Но это только так казалось. Как-то раз он попросил Вика научить его базовым словам, но. Рэджи никогда не был силён в языках, еле как в школе вытерпел французский, и всё, на этом его стремление выучить азы белорусского кончилось.       Когда после, как обычно, неловкого обеда дело дошло до подарков, Саша прямо засияла, хотя до этого сидела тише обычного и почти не притронулась ко вкуснейшей картошке с овощами и мясом.       Она знает, что её ждёт, потому что сама попросила этот наряд. Но она не представляет, насколько Рэджи теперь лучше шьёт и внимательнее относится к деталям. Да, он сколько угодно может не понимать чужой язык, но он понимает блеск в глазах и улыбку. Саша очаровательна в своём платье, даже без парика и грима. Он просит Виктора перевести ей, что если она захочет, то они могут взять её на ближайшую конвенцию или в какой-нибудь тематический парк, когда она будет готова к этому.       Она улыбается. Анна и Николай тоже улыбаются, но, по ним хорошо видно, что через силу, потому что какое-то платье не вылечит их дочь.       Саша, с тех пор, как пережила насилие, перестала говорить и выходить на улицу. Она постоянно сидела дома, занималась рисованием и обожала смотреть мультики. Появление незнакомцев в доме было стрессом, однако Рэджи чувствовал себя избранным, потому что Саша его не испугалась. Когда он впервые оказался в этом доме, она стояла на ступеньках и осторожно смотрела на них. Вик представил его как друга, хотя больше не для неё, а для своих родителей. Ну, ребёнку большего знать действительно не нужно. Смысл был в том, что по какой-то причине она его не испугалась. Хотя боялась вообще выходить из дома, после темноты даже не смотрела в окно, а в её комнате всегда горел свет. И сколько бы её не возили по реабилитационным центрам и больницам, частным специалистам и даже целителям, никто не смог из неё ничего вытянуть. Только она знает, что с ней произошло тогда. А может, и не знает. Если верить тру-крайм подкастам, то мозг жертвы может притвориться, что ничего не было, чтобы защитить своего обладателя. — Мама сказала, что гордится нами, — перевёл для него Виктор, когда они снова сидели за кухонным столом, — и что она надеется, что мы сможем спасти других детей.       Рэджи кивнул и сдержанно улыбнулся. — И что ты храбрый. Это папа сказал.       Рэджи им сдержанно улыбается и отводит взгляд.       Не от скромности, не от стыда. Там что-то среднее между стыдом и ещё большим стыдом.       Головой он понимает, что произошло с сестрой Виктора и как говорить с ней и с её родителями, какие слова выбирать, но на уровне эмоций он не чувствует того, что должен чувствовать. Только базовые: да, очень жаль, что так произошло, сочувствую, надеюсь, однажды всё станет лучше. Будто он должен чувствовать что-то ещё, но даже не знает, какое это чувство.       Он считает, с ним что-то не так. Но Виктору ни за что не признается. — Рэджи? — М? — Ты притих. Нормально всё? — Да. Устал просто. Я… Просто. — Виктор серьёзно на него посмотрел, — я правда переволновался и устал. — Да я не заметил, что ты волновался. Держался хорошо. Я бы сказал, даже убедительно. Но Сашка с тебя прямо в восторге. Сошьёшь для неё красивое платье на нашу свадьбу? — А мы теперь говорим о свадьбе? — искренне удивился Рэджи. В сердце будто что-то встрепенулось. — Не знаю. Просто когда мы выходили покурить, отец спросил, собираемся ли мы выходить друг за друга замуж. — Погоди. Твой гомофобный отец интересовался, будет ли у нас шикарная радужная свадьба? Без обид, дорогой, но звучит немного подозрительно.       Вик, разумеется, ни капли не обидится. — Да ладно тебе. Он смирился, что меня уже не исправить. И что я сам больше не хочу пытаться себя исправить.       Они на пару минут замолчали. Тишина была вязкой и липкой. Так бывает, когда люди говорят вещи, которые не должны говорить, о которых жалеют. Но, видимо, просто казалось. Рэджи часто выдумывал себе что-то. — Ты не забыл, что у тебя в понедельник запись к психотерапевту? — Нет. Но спасибо, что напомнил.       Честно, Рэджи не хотелось идти. Но было нужно, потому что иначе Вик будет переживать и он больше не сможет играть наживку. Мистеру Лоуренсу на первом сеансе он сразу так и сказал — он здесь не по своей воле. С ним ничего не произошло, он не жертва чего бы там ни было, его ничего не беспокоит, он ни от чего не страдает, ничем не наслаждается, ни от чего не зависит, никаких травм, нет РПП.       Поэтому они с Лоуренсом в основном просто болтали. Лоуренс оказался подписчиком их канала и поклялся ему нигде не сливать информацию, особенно о том, кто такой декой.       Декой, абсолютно вменяемый и здоровый, раз за разом, сидит перед ним два раза в месяц, один после съёмок, а второй на своё усмотрение. — Видел стрим Виктора. Как всё прошло? — Да как обычно, — Рэджи пожал плечами и развалился в кресле, — поймали. Этот человек ещё полторы недели будет в клетке. Вик, в принципе, доволен. — А ты? — А что я? Нарядился, поболтал. Вы же знаете, какой раз я вам это рассказываю? — он усмехнулся, — вы, наверное, лучше меня знаете. Да в комментариях вам обо мне больше расскажут.       Лоуренс делает пометку у себя в блокноте. — Ты замечаешь за собой, что ты очень мало говоришь о себе? Но не потому что ты скромничаешь, а, такое ощущение, ты очень мало о себе знаешь. У меня сложилось такое впечатление о тебе за те сеансы, что у нас были.       Рэджи облизал губы. Хотел что-то сказать, но говорить было нечего. — Просто я не думаю об этом. Мне кажется, я неплохо себя знаю. Помню, что было в моём детстве. Бабуля учила меня шить, мама с папой возили в театральную студию, папин друг учил плавать, он был мастером спорта или что-то такое. — Рэджи замолчал, — Дэвид, этот папин друг, он иногда даже на выходные меня забирал в свой домик на озере. А потом он, ну, просто исчез. Папа сказал, что он уехал по работе. Но, знаете, теперь мне кажется, что это был вежливый способ сказать, что он умер. — Он невесело смеётся.       Мистер Лоуренс поджимает губы. — Может быть, теперь настало время спросить их? — А надо? Ну, в смысле. Если он правда умер, то что это изменит? — Вы будете меньше об этом думать. Ладно, Рэджинальд. Что-то ещё, чем вы хотели бы поделиться?       Он приоткрывает рот. Затем закрывает. Никак не может подобрать нужные слова, потому что если ошибиться с выбором, то повод для сеансов точно появится. — Я… Не знаю, нужно ли говорить об этом, но. В общем, я поймал себя на мысли, что не чувствую эмоции при прикосновениях. Не в целом, но во время съёмки. Я понимаю, что должен что-то чувствовать, но не чувствую. Мистер Лоуренс задумчиво на него смотрит. — Почему ты считаешь, что должен что-то чувствовать? — Ну, когда люди меня трогают, я обычно что-то чувствую. В смысле, я привык, что меня трогают и всё такое, но обычно есть какие-то эмоции, не знаю. А во время съёмки меня фактически лапает преступник. — Может, так даже лучше в вашей ситуации? — Да, наверное. Но потом я стал замечать, что не могу понять, что могут чувствовать их жертвы. Что я должен чувствовать, изображая одну из них. Если спрашивают, я отвечаю, как должен ответить, как общество и другие люди ждут, чтобы я ответил. Но не я сам.       Тишину можно было резать. Рэджи с каждой прошедшей секундой осознавал, что не следовало ему это говорить. Лоуренс делает две коротких пометки в блокноте. — Ты смотрел видео по этой теме? — Нет, — он мотает головой, — я пытался, но. Будто физически не могу, сразу мутить начинает, тошнит. Не знаю. Мой организм не хочет это переваривать. — Рэджи пытается улыбнуться, но не получается. — Если желаете, могу сказать в двух словах. — Если Вам не сложно.       Он надеется, сейчас ему будет легче это принять. — Ну, если мы говорим о тех, кому нет и десяти лет, то. Дети на уровне эмоций не могут это принять просто потому что, ещё не знают, что это неправильно, не все из них, конечно, но многие, больше, чем хотелось бы в нашем веке. Однако травма останется с ними навсегда, и будет очень больно, когда они это осознают. И ещё больнее, что к этому может быть причастен родственник или друг семьи — по статистике совсем незнакомые люди редко растлевают маленьких детей. Если мы говорим о подростах, то тут сложнее. Они хотят казаться взрослее и смелее, чем есть. И есть взрослые люди, которые с радостью этим пользуются. Ребёнку льстит, что взрослый человек обратил на него внимание, а взрослый знает, как ребёнком манипулировать.       Рэджи слушает. На удивление, без чувства тошноты, будто Лоуренс что-то забрал из этой информации, что до этого заставляло его чувствовать себя плохо. — Разве взрослые не видят? Ребёнок ведь может вести себя иначе или что-то такое. — Это может происходить при них, — спокойно ответил мистер Лоуренс, — они могут не видеть в этом ничего плохого. Или растлитель может заставить ребёнка ничего не говорить родителям, чаще всего они говорят, что это просто игра. А бывает, что как бы прискорбно это не было, но ребёнку могут и не поверить. — Но ведь это их ребёнок, не? Разве ты не должен всегда ему верить? — Не все родители одинаковые, Рэджинальд. — Я бы своему ребёнку верил. — Пробормотал он, стараясь осторожно посмотреть на часы. Сеанс должен был кончиться пять минут назад, — спасибо за приём, мистер Лоуренс. — И тебе спасибо, Рэджинальд. Надеюсь, я внёс немного ясности. И не забывай, ты можешь звонить мне в любой день до семи вечера.       Он кивает и улыбается. Думает, что лучше для спецвыпуска лучше будет, если Виктор возьмёт интервью у Лоуренса — он хотя бы профессионал.       Самому Виктору он ничего не говорит о том, как всё прошло. Только то, что мистер Лоуренс сказал, что всё хорошо. С его головой, самооценкой, реакциями, телом и всем прочим всё хорошо.       Вик его обнимает и говорит, что гордится им, потому что Рэджи делает то, что ему не нравится, хотя может это не делать. Да, это определённо требует сил. Сил, которые он лучше бы потратил на то, чтобы собраться на праздники к своей семье.       Мама, папа и сестра с радостью приняли Виктора, когда они ещё не занимались ютубом, Вик работал в тире и вечерами за небольшую плату помогал американцам с изучением русского языка и русским с изучением английского. Но это семью Рэджи вообще не волновало, его мама просто была рада, что её красивый сын больше не одинок, а папа обрадовался, что теперь будет, с кем обсудить оружие и машины, посмотреть футбол в сезон. Сестра обрела повод для шуток, что теперь он перестанет отбивать у неё парней, хотя он никогда так не делал. А Вик был в шоке, что бывают негомофобные семьи, что это не какая-то сказка.       Выходные с ними означали то, что они могут забыть о домашних делах, съёмках, крафте и пошиве и прочей земной суете. Выходные — это о ностальгии и получении заботы, домашнем уюте и том самом чувстве, когда на пару минут дольше задерживаешься в ванной, а твоя мама уже показывает твоему парню твои фотографии с первой игровой конвенции (тогда он был в закосе на мужскую версию Джубили из Людей Икс, и это не было прямо очень плохо, к нему даже подходили фотографироваться).       За фотографии из детства ему стыдно не было.       Они с удовольствием смотрели старые альбомы и фото на телефоне. — А что это за пустые места? — спросил Виктор, когда заметил, что кое-где нет фото, были вытащены, но не заменены. — Да так, — мама заметно нервничает, — выгорели, наверное. — В альбоме? — уже сомневается сам Рэджи. — Д-да, ну, они раньше в рамках стояли…       Рэджи качает головой, в его семье нормально врать никто не умел. Может, и не самое плохое качество. — Вот первый спектакль Рэджи на большой сцене, — Нанда показала на фото, где он сидел на коленях у кого-то из старших ребят. — Я, что, плакал? — было заметно красный нос и щеки. — Ага. Такую истерику закатил. Ты, кстати, всегда ревел, когда тебя на руки пытались взять. И вообще терпеть не мог, когда тебя трогали. — Да? Почему я этого не помню? — Рэджи правда не помнит. — Да мне откуда знать? — усмехнулась Нанда, — ты вообще был странным.       Мама шутливо дёрнула её за неряшливо заплетённую косу. — Не говори так о брате! Он не был странным, просто…       Виктор берёт его за руку и легонько сжимает, видя, что ситуация повернула в какое-то странное русло. — У Рэджи было подозрение на аутизм. — Я всегда думал, что у меня СДВГ. — Ничего из этого у тебя нет, — заверил папа, — ты — очень сильный, талантливый и обаятельный человек, которым мы гордимся.       Конечно. Конечно всё свелось к тому, что они снимают для ютуба. Они же оба теперь герои. Вик, может и герой, но в себе он ничего геройского не видит. Он просто играет свою роль, каждый раз немного разную. Он не задерживает этих людей лично, он не разговаривает с ними, он стремится поскорее уйти, чтобы их не видеть, хотя они после того, как понимают, что пойманы, совсем не страшные. Жалкие, скорее. Это не повод жалеть их, скорее, наоборот.       Виктор за ужином рассказывает всё, что успел выучить об этих людях, их поведении, их оправданиях, их слезах и неискленних мольбах. А Рэджи просто сидит и думает, почему это вообще интересует его семью, ведь и мама, и сестра и слышать ничего не хотели, когда он в пятнадцать подсел на подкасты о серийных убийцах.       Виктор рассказывает о тех, кого они спасают, и кого не смогли спасти, а Рэджи пьёт вино и молчит, будто вообще к этому никак не причастен. Он не слушает Вика, просто смотрит на папу и Нанду. Те не смотрят на него и он ловит себя на мысли, что он как будто бы в плохом сне.       После ужина, когда алкоголь начал выветриваться, он остался помогать маме мыть посуду, пока остальные убирали со стола. Это был его шанс спросить то, что не касалось других. — Дядя Дэвид ведь умер, да?       Мама хмурится он замечает, что морщины на её переносице стали глубже, она будто решает, хочется говорить об этом, или нет. — Он не был тебе дядей. — Голос раздражённый. — Да пофиг. Он умер? — Он уехал. — с ещё большим раздражением отвечает она, — у его жены были проблемы со здоровьем. — А папа сказал, он уехал из-за работы. И я не помню, что он был женат…       Он правда часто видел перед собой руки Дэвида, но будто бы никогда не видел там колец. Только татуировку со змеёй на запястье. — Ну, значит, из-за работы. Почему ты вообще об этом вспомнил?       Рэджи стыдно сказать ей, что он не просто внезапно об этом вспомнил, а стабильно думает об этом с определённой переодичностью. — Просто вспомнил. Он учил меня плавать, рассказывал мне всякие шутки, иногда он водил меня в парк, когда вам некогда было, забирал меня со школы… — Что? — мама резко разворачивается и смотрит ему прямо в глаза и ему становится страшно. — Он забирал тебя со школы? — Ну да, — он отвечает тихо, будто накосячил, — он говорил, что вы его просили.       Мама просто на него смотрит, прямо в глаза, всё глубже и глубже, прямо до самой души, пока он не отводит взгляд. — А, — она поджимает губы, — точно. Забыла совсем. Уже столько лет прошло. — Она его обнимает и целует в кончик носа. — Идите спать. И это, мальчики, дверь не закрывайте. — Ага, щас, — бурчит он, почти улыбаясь, — мы уже почти в браке. — С тебя красивое платье для меня на вашу свадьбу, с меня ресторан и украшения. Всё, иди спать.       Он поцеловал маму в щёку и пошёл в свою бывшую комнату, где его уже давно ждёт Вик, рассматривая постеры на его стене: Сэйлор Мун, сэр Элтон Джон, Вселенная Стивена, Хотлайн Майами, Пиноккио, Овервотч и множество других. Это всё о его детстве, но нет никаких фотографий, нет грамот и медалей с конвенций — это его напоминание для себя: стараться каждый раз, как в первый, будто бы ничего не выиграно. — Всё хорошо?       Вик сразу обнимает его и целует в лоб. — Да. Просто. В общем, — он устало садиться на кровать, — когда я был маленьким, у папы был друг, который часто проводил время со мной. А потом он просто исчез. И мама, очевидно, врёт, что не знает или не помнит, что с ним. Но она знает. — Но хочешь ли ты это знать? — Вик садится рядом, — может, фиг с ним? — Без понятия. Такое ощущение, я вообще о себе ничего не знаю. Правильно Лоуренс сказал.       Вик целует его в шею и прижимает к себе. — Когда некоторые пьют, они становятся весёлыми или флиртовать начинают. А ты у меня начинаешь загоняться. — Я специально что ли? — бессильно шепчет он забираясь под одеяло, — я не специально. Всего лишь хотел узнать, что с ним.       Глубоко вздохнув, Виктор обнимает его.       Рэджи закрывает глаза, но уснуть не может. Неподвижно лежит и смотрит в темноту. Где-то минут через сорок, когда он начал проваливаться в короткие сны, ему начало казаться, что в спальне снизу начали говорить родители. Но мозг уже не воспринимал это.       Когда он просыпается, Вика рядом уж нет. С кухни доносится типичная для утра суета. Голову сложно поднять с подушки, ему холодно, хотя снаружи ярко светит солнце. Нанда без стука влетает к нему в комнату, а он даже не слышал, как она поднималась. Что-то не меняется с годами. Если раньше его это бесило, то сейчас заставило улыбнуться. — Если ты через пять минут не спустишься, я уведу твоего парня. — Ты не в его вкусе. — сипло отзывается он. Нанда показала ему язык и ушла вниз на кухню.       Вместо того, чтобы подняться с кровати и одеться, он берёт в руки телефон, чтобы проверить сообщения.       На удивление, была пара лайков на тамблере и один ответ на анкету мальчика-тихони. Рэджи стоило больших усилий, чтобы не прочитать сообщения прямо сейчас. Сперва надо сказать Вику, затем остальным, чтобы они уже начали подготавливать сценарий.       Сегодня праздник, День независимости, отец маринует мясо, мама украшает внутренний двор флагами и лентами. Нанда и Вик жарят булки для бургеров. — Боже, Рэджи, выглядишь плохо. Я не стал тебя будить, — Виктор только приобнял его, но Нанда уже показушно скривилась. — Фу, ну не перед едой же!       Он показывает ей средний палец. — Нормально себя чувствуешь? — Голова ноет. А, кстати, мне написали. — Ты ещё не отвечал? — Нет, хотел сказать тебе сперва. Слушай, мне правда не очень хорошо. Я вернусь наверх, ладно? — Ага, я принесу тебе завтрак.       Рэджи плетётся обратно наверх, заваливается на кровать и закрывает глаза. Поток разума сразу же направляется в сторону возможного разговора с потенциальным педофилом.       В пятнадцать он прочитал много фанфиков про партнёров с большой разницей в возрасте и кинком дд/лг, так что примерно понимал, какую грязь надо писать тем, кто этой грязи хочет. В принципе, он уже был ко всему готов, хоть к дикпику, хоть к цене, которую ему готовы заплатить за час встречи. Но совсем не был готов к тому, что ему напишет женщина.       Мириам, сорок два года, козерог. «Привет, заинтересован в том, чтобы встретиться со мной?»       Он усмехается и отвечает. «я гей лол» «Тебе пятнадцать, лол» Справедливо, — думает Рэджи, — справедливо.       Читать эта женщина умела — она точно знает его возраст. «и?» «Ты хоть раз был с парнем?» «пока нет, но уже целовался: Р» «Ахахаха рада за тебя» «я тоже за себя рад» «В общем. Я знаю таких мальчиков, как ты, Кью. Вы можете сколько угодно гордиться своей смелостью, своим выбором и носить радужные флаги, но глубоко внутри вы несчастны и напуганы. Вы боитесь, что девочки вам откажут, будут над вами смеяться. Я не буду. Я могу исправить тебя. Помочь тебе.»       Рэджи зачем-то пытается представить, как звучит её голос. Наверное, как у профессионального гипнотизёра или как у серены, которая заманивает моряков на скалы. Уже после прочтения ему хочется ополоснуться в кипятке из святой воды.       Вик заходит к нему с тостами с джемом и арахисовым маслом и бутылкой воды. Садится рядом. Без слов берёт из его рук телефон, чтобы прочитать переписку, и, судя по его лицу, ему святая вода тоже понадобится. — Муж моей крестной тоже мне предлагал такое — снять проститутку, чтобы перестать бояться женщин, попробовать.       Это очередной раз, когда он благодарен своим родителям, которые просто рассказали ему общие принципы отношений, не указывая, с кем ему встречаться. — Мне ведь согласиться? Это будет первая женщина-педофил среди подобных каналов… — Да. Но ты смотри сам, насколько комфортно тебе будет…       Новое сообщение от Мириам. Фотография её голой груди.       Они просто смотрели на фото и им обоим было нечего сказать. «Нравится?»       Рэджи не может собраться с мыслями. Пятнадцатилетний Квентин, которым он притворился на сайте знакомств, тем более. Хорошо, что отвечать не пришлось. «Они очень мягкие. Я дам тебе их потрогать. Многие мальчики твоего возраста были от них без ума.» — Многие, — прошептал Виктор, — многие.       В его голосе звучит тихая ярость.       Рэджи тоже обратил на это внимание — многие. Больше пяти? Больше десяти? Может, ещё больше, кто знает. «А внизу я уже вся влажная. Женское тело создано для мужского, твой член без всякого сопротивления войдёт в меня, мне не нужна дополнительная смазка.» «Сколько сантиметров у тебя член?» — Пойду-ка я, пока блевать не начал, — всё также шёпотом говорит Вик, хотя надобности быть тихими нет. Рэджи кивает. «Пятнадцать»       Отработаная ложь. «М, неплохо, у некоторых взрослых и того меньше. Покажи мне его»       Он и не думает ничего фотографировать — никаких нюдсов, селфи только в одежде и гриме. Он в целом не хочет ей ничего отправлять. И не то, что бы он был рад, что она продолжает писать.       Теперь это фотография её вагины. «Только представь, какая я горячая внутри. У тебя встал?»       Ему нужно подыграть. Сейчас, для неё, он — не Рэджинальд, он — Квентин, ему пятнадцать. Он гей, но вокруг все говорят, что он запутался и это пройдёт. Он не хочет расстраивать родителей, он хочет стать нормальным. Допустим. Он пишет «да» Хотя на самом деле нет. «Фото?)» «я с родаками сейчас» «Ммм, как мило. Напишу тебе завтра. С праздником!»       Он ставит лайк на сообщение сообщение и быстро делает скриншоты, пока она ничего не подтёрла. Хотя. Будто она была слишком уверена в с ебе. Неужели никто из других пятнадцатилеток не посчитал это ненормальным?       Ну, наверное, поэтому Рэджи — декой, а не психолог. Он всё ещё не понимает, как можно не сказать родителя