Сборка

Ребята, у меня для вас новость! 🎉 Я запускаю конкурс — и он будет связан с моим ТГК 🕯✨ Первые 5 человек, которые подпишутся на мой телеграм-канал, получат возможность поучаствовать в создании миника для работы «Сборка» 📚💜 Я лично напишу каждому из пяти, и вы сможете придумать сюжет, выбрать персонажей и описать, что хотите увидеть — а я всё это превращу в полноценную мини-работу ✍️✨ Так что… подписываемся! 🤭💜 _____ Дождь начался внезапно — будто город пытался вымыть то, что должно было вот-вот случиться. Мисо стояла у окна его маленькой квартиры и смотрела, как капли скатываются по стеклу. Комната была такой знакомой, что казалась продолжением её собственной жизни: деревянный стол, на котором всегда лежали разбросанные черновики текстов; тёмный диван с вмятиной от его частых бессонных ночей; наполовину сломанная лампа, дающая тёплый, немного тусклый свет. Но сегодня всё было иначе. Сегодня в воздухе висела тяжесть. За её спиной — стоял он. Юнги. Тогда ещё не «звезда», не имя, которое знали миллионы, а всего лишь парень с неукротимой верой в собственную музыку и упрямой душой, которая не умела останавливаться. Он сидел за столом, в полутени, локти обхватили голову, пальцы лихорадочно перебирали что-то на телефоне — заметки, черновые рифмы, расписание репетиции. До его первого большого концерта оставались считанные часы. — Ты снова пишешь? — тихо спросила она, не оборачиваясь. — Да, — коротко ответил он. — Мне нужно доделать пару строк. Они всё ещё не звучат правильно. Эта фраза. Эта, такая обычная для него фраза. Она услышала её сотни раз за последние два года. Иногда она любила её. Иногда ненавидела. Сегодня — она сломала её изнутри. Мисо прикрыла глаза. — Юнги… — начала она. — Мм? — он даже не поднял головы. И вот тогда… именно тогда она поняла: он не услышит. Не сейчас, не позже. Уже давно — не слышит. Она повернулась, прислонилась спиной к подоконнику. Волосы, слегка влажные от дождя, прилипали к шее. Губы дрожали. — Можешь отложить это на минуту? Он, наконец, оторвался от экрана. Взгляд усталый, но живой. Глаза — ещё полные огня, того самого, что она любила в нём сильнее всего и ненавидела почти так же. — Мисо… — он нахмурился. — Завтра концерт. Если я не доделаю текст, я… — Я понимаю, — перебила она. — Конечно. Текст. Музыка. Репетиции. Всё… важнее. Он резко выпрямился. — Эй. Что за тон? Она молчала секунду. Две. Пять. И вдруг сказала: — Ты выбрал музыку, Юнги. Он растерянно моргнул. — В смысле? Она подошла ближе. Не быстро. Не медленно. Как человек, который идёт к точке, где что-то должно закончиться. — Ты выбрал музыку, — повторила она. — Всегда. Каждый день. Каждую ночь. Каждую паузу между вдохами. Она — твоя жизнь. А я… Он встал, бросил телефон на стол. — Не говори так. Ты знаешь, что для меня важно всё. И ты, и музыка. Просто сейчас… — Сейчас? — её голос дрогнул. — А когда было «сейчас» для меня? Он замер. Мисо опустила глаза на свои ладони. — Знаешь, сколько раз я приходила сюда позже полуночи, потому что думала, что ты… помнишь обо мне? Пауза. — Сколько раз я сидела вон там, на диване, пока ты с наушниками на голове жил в другом мире? Пауза. — Сколько раз я хотела, чтобы ты просто посмотрел на меня? Он вдохнул — резко, виновато, но не зная, что сказать. — Мисо… — Я говорила, что мне тяжело, — она подняла на него глаза. — Ты слышал? — Я… — Нет. Она качнула головой. — Ты не слышал. Ты был слишком занят музыкой. Его лицо стало жёстким, напряжённым. — Музыка — это не просто… работа для меня. — Я знаю! — сорвалось у неё. — И я никогда не просила тебя бросить музыку! Голос сорвался. — Я просила всего лишь немного места. Немного времени. Немного тебя… Она закрыла глаза. Надолго. Чтобы не заплакать. Юнги тихо шагнул к ней. — Мисо, пожалуйста. Я знаю, что был не идеальным. И мне… правда нужна эта ночь, чтобы всё доделать. Но после концерта мы— — «После». — Она усмехнулась. Горько. Больно. Тихо. — Юнги, у нас всё всегда «после». Пауза. — Мне надоело жить в промежутках между твоими песнями. Его руки опустились. Он понял. Но слишком поздно. Мисо прошла к его кровати, где лежала её куртка. Подняла её. Натянула на плечи. Юнги будто оцепенел. — Ты… уходишь? — Да, — сказала она ровно. — Перед концертом? — Особенно перед концертом. Он шагнул к ней. — Нет. Подожди. Мы можем поговорить. — Мы не говорили шесть месяцев. Тонкий, отчуждённый голос. — Мы только молчали. Ты — в музыке. Я — рядом с музыкой. — Мисо, пожалуйста… Он потянулся к её руке. Она отдёрнула. Слишком резко. Слишком больно. — Я люблю тебя, — прошептал он. Неуверенно. Поздно. Она улыбнулась — слабо, почти нежно. С последним теплом, которое исчезает перед смертью. — Я тоже любила тебя. Его дыхание сбилось. — И? Что тогда… Голос сорвался. И тогда она сказала фразу, которую он запомнит на всю свою жизнь: — Но любви — не всегда достаточно. Он стоял, как человек, у которого вытащили почву из-под ног. Мисо подошла к двери. Рука легла на ручку. Она обернулась. На секунду. Короткую. Чтобы запомнить его таким: уставшим, потерянным, непонимающим, почему она уходит, когда он думал, что всё ещё успеет что-то исправить. — Ты выбрал музыку, Юнги, — сказала она тихо. — Я не выбирал! — в его голосе был ужас. Настоящий. — Я просто… — Просто жил ей, — закончила она. — Но я могу… — Можешь, — она кивнула, — но не со мной. И вышла. Дверь тихо закрылась. Не хлопком. Не криком. Только тишиной… которая будет звучать в нём шесть лет. *** Первые недели после её ухода были похожи на долгий, вязкий сон. Первые месяцы — на попытку научиться дышать заново. Первые годы — на жизнь, которую она строила буквально из щебня. Мисо никогда не была из тех, кто ломается быстро. Но то расставание сломало её так тихо, что никто не заметил, как она собирала себя по частям. Она вернулась к родителям на месяц, будто снова стала маленькой девочкой, которой нужно было время. Впервые за много лет спала по ночам. Смотрела глупые передачи, которые раньше казались ей пустыми, но теперь неожиданно помогали заглушить тишину. Работала мало, почти не бралась за статьи. Музыку она выключала везде — в магазине, на улице, в такси, в кафе. Любую. Не только его. Потому что каждая мелодия звучала как эхо того вечера. Эхо его пальцев, касавшихся её щеки, когда он всё ещё умел быть рядом. Эхо его голоса, шёпотом декламирующего недописанные строки. Эхо его тишины, которое несло в себе целые пропасти. Пустота была не вокруг — она была внутри. Шесть лет — слишком много и одновременно ничтожно мало. За это время Мисо успела построить карьеру. Построить имя. Построить стены. Сначала — мелкие статьи. Заметки о моде, кино, локальных фестивалях. Она росла в редакции быстро, как будто бежала от чего-то невидимого. Потом — первые большие интервью. С режиссёрами, актёрами, авторами книг. Её стиль был острым, но честным. Она умела задавать вопросы так, что человек перед ней раскрывался почти сам — потому что она видела людей глубже, чем они сами себя. — Ты чувствуешь собеседника, — говорил её тогдашний главный редактор. — Настоящий дар. Дар? Нет. Просто она слишком хорошо знала, как выглядит человек, который что-то скрывает. Потому что когда-то сама скрывала боль, пока не ушла. Годы шли, а одно имя всё равно всегда звенело внутри неё как старый порез, который вдруг начинает болеть на дождь. Мин Юнги. Он стал звездой. Статус, концерты, альбомы, интервью, фан-базы. Его треки играли в кафе, в такси, в телефонах прохожих. Она слышала. Каждый раз. И каждый раз — выключала. Она позволила себе послушать его новый трек только один раз. Тот, который вышел три года назад. На третьей минуте она выключила. Потому что услышала там себя. Нет, не по имени. По тону. По тишине между строчек. По обрывкам дыхания, похожим на тот вечер. После этого она больше не включала ни одну его песню добровольно. Спустя шесть лет она научилась жить. По-настоящему. Она просыпалась в просторной квартире, которую купила сама. Вела колонку в популярном журнале. Стала ведущей интервьюеров в своей редакции. Могла позволить себе тихие вечера с чаем и книгой. Ходила на свидания — иногда. Могла говорить о расставаниях легко и без боли. Смеяться без надрыва. Казалось бы — всё. Но где-то глубоко внутри жил маленький, выцветший шрам, который никогда не исчезал окончательно. Мисо редко думала о прошлом. Но прошлое подумало о ней. В тот день, когда редактор вошёл в её офис, она писала статью о молодом инди-артисте. Скользила пальцами по клавиатуре легко, спокойно. Чай остывал справа. Дождь барабанил по стеклу — тот самый звук, который когда-то стал фоном к её разрыву. — Мисо, есть задание, — сказал главный редактор, не дожидаясь её взгляда. — Оставьте на столе, посмотрю позже. — Нет, это… лучше обсудить сразу. Она подняла голову. Редактор стоял с папкой, и его лицо было слишком серьёзным. — Что-то не так? — спросила она. — Скажем… это большое. Очень большое. Он протянул ей папку. Жёлтый картон. Крупная надпись. Вложенные документы. Она открыла. Достала первую фотографию. И мир мигнул. Это не было резкой болью. Не было вспышкой воспоминаний. Не было ударом в сердце. Это был тихий, глухой щелчок. Как будто чьи-то пальцы нажали на выключатель, и всё, что она годами держала в темноте, внезапно стало видимым. На фотографии был он. Не юноша. Не начинающий артист. А сформировавшийся мужчина. С холодным взглядом и тенью во взгляде, которую она знала слишком хорошо. В черной одеждой. С прежней линией челюсти. С тем же выражением спокойной, разрушительной сосредоточенности. Мин Юнги. Красным маркером на первом листе было написано: ЭКСКЛЮЗИВНОЕ ИНТЕРВЬЮ — СОЛЬНЫЙ РЭПЕР МИН ЮНГИ. Она почувствовала, как внутри что-то рассыпается. — Я… не могу, — прошептала она. Редактор поднял брови. — Не можешь? Или не хочешь? Она сглотнула. Пальцы дрогнули. — Он… сложный собеседник. Замкнутый. Жёсткий. Он редко даёт интервью. — Потому-то мы и хотим тебя, — улыбнулся редактор. — Его команда согласилась только на одно интервью для нашего журнала. И только если будет опытный журналист, умеющий говорить с артистами. Ты лучшая в этом. Мисо закрыла папку. Ногти чуть скребнули по обложке. Редактор сел напротив. — Ты выглядишь… как будто увидела привидение. Она усмехнулась, но улыбка вышла натянутой. — Просто неожиданно. — Так берёшь? Она сделала вдох. Он дрожал. Чуть-чуть. Но дрожал. Шесть лет тишины. Шесть лет, чтобы забыть. Шесть лет, чтобы зажить. И всего один взгляд на фотографию — чтобы понять, что забыть невозможно. Она подняла глаза. — Да. Пауза. — Я возьму интервью. *** Вечером она сидела дома, глядя на папку. Руки лежали на коленях. Бесконечная пустая комната казалась слишком громкой. Она открыла папку. Снова. Тот же снимок. Те же глаза. Та же тень, которую она знала лучше, чем знала себя. Видео-пресс-клип. Список вопросов. Контакты менеджера. План интервью. Она рассматривала каждую деталь. Каждый штрих. Каждую букву имени. ЮНГИ. И вспоминала: его смех. его голос ночью. его усталые глаза в полумраке. его губы, произносящие: «ещё минуту, Мисо… я почти закончил». Она закрыла лицо руками. Шесть лет. Шесть лет. Почему так больно? Она не плакала. Слёзы давно иссякли. Она просто сидела, пока боль растягивалась и становилась ровной, бесцветной линией. Пока сердце не приняло: это неизбежно. Они увидятся снова. Они поговорят. Она услышит его голос — уже не из прошлого, а рядом. И она снова должна будет держать себя в руках. Поздно ночью, когда телефон мигнул напоминанием о встрече, она закрыла ноутбук. Легла в постель. И впервые за шесть лет не смогла уснуть. Завтра начнётся то, чего она боялась больше всего. Завтра она встретит того, от кого когда-то ушла… и от кого никогда не смогла уйти полностью. *** Интервью должны были проходить в высотном здании, где весь двадцать седьмой этаж был отдан под студию и офис его агентства. Когда Мисо вышла из лифта, сердце ударило ребром — глухо, больно, будто предупреждая: ещё можешь повернуть назад. Но она прошла вперёд. В длинный коридор, где стены были украшены фотографиями артистов — серьёзных, улыбающихся, в движении. Каждый снимок был пропитан историей. Среди них был и он. Мисо остановилась. Почувствовала, как горло медленно сжимается. Чёрно-белый кадр. Юнги стоит у микрофона, глаза закрыты, волосы падают на лоб. Он выглядел так же, как в ту ночь… и совсем иначе. Более взрослым. Более закрытым. Более недосягаемым. Она отвернулась и поспешила к студии интервью. Комната была просторной, слишком белой. Стол — стеклянный. Два кресла — строго напротив друг друга. Свет — холодный, профессиональный. Мисо подошла к столу, положила блокнот, проверила ручку, диктофон. Пальцы дрожали. Она положила ладони на поверхность и заставила себя дышать медленно. — Минут через пять он будет здесь, — сообщил менеджер, заглядывая в комнату. — Подготовьтесь. Подготовьтесь. Словно она могла подготовиться к встрече с человеком, которого любила до боли, и которого повстречает впервые за шесть лет. Но она кивнула. Менеджер вышел. Дверь закрылась. Она осталась одна с собственным дыханием — хрупким, чересчур громким. Мисо села. Положила руки на колени. Выпрямилась. Сделала ещё вдох. Ты журналистка. Ты здесь по работе. Он — артист. Больше никто. Ничто. Никакого прошлого. Никаких чувств. Она повторила это ещё раз. И ещё два. Но одно воспоминание всё равно проскользнуло в голову. Юнги, раннее утро, он стоит у плиты в её квартире и жарит яйца, безумно неумело. Хмурит брови. Смотрит на неё так мягко, будто весь мир в этот момент — она. Мисо сжала зубы. Хватит. Она подняла голову. Менеджер снова появился, на этот раз тихо, как будто боялся нарушить напряжение. — Он идёт. Её сердце остановилось. Дверь открылась. Он вошёл. Юнги. Во всём чёрном, строгом, почти лишённом деталей. Пальто на плечах. Капюшон спущен. Волосы аккуратно уложены. Взгляд — тот самый, холодный, режущий. Он шагал уверенно, спокойно, будто каждая секунда его времени была расписана и имела цену. Он не сразу посмотрел на неё. Лишь бросил короткое касание взглядом — быстрое, невнимательное, как на любого журналиста. Ей стало холодно. Больно. Пусто. Он не узнал меня. Он сел напротив. Пальто скользнуло с плеч на спинку кресла. Руки сложились на коленях. Менеджер что-то сказал о формате интервью, о регламенте, о том, что у них есть двадцать минут. Юнги кивнул, словно его больше интересовали свои мысли, чем происходящее. Мисо опустила глаза в блокнот, собрала себя по частям и сказала: — Здравствуйте, Мин Юнги-си. Спасибо, что нашли время для интервью. Её голос был ровным. Профессиональным. Умеренно вежливым. Но как только эти слова прозвучали… Юнги медленно поднял голову. Полностью. Резко. Слишком быстро, чтобы быть случайностью. Он смотрел. Сначала недоумённо. Потом внимательно. Потом — так, будто в его памяти что-то резко сошлось. Глаза сузились. И он произнёс: — Подожди. Мисо замерла. Юнги наклонился вперёд. Но не к камере — к ней. — Скажи ещё раз. Она сжала пальцы. — …Добрый день, Мин Юнги-си. Его взгляд изменился. Выражение лица — тоже. Напряжение ударило в воздух. — Это ты, — сказал он тихо. У неё кольнуло сердце. Слово узнавание звучало внутри как удар. Она сделала медленный выдох. — Давайте начнём интервью, — сказала она профессионально. Он откинулся на спинку стула. Долго смотрел на неё, будто пытался понять, не видение ли это. Пальцы сжались в кулаки. — …Начинай, — сказал он глухо. Она задала первый вопрос. О новом альбоме. Он ответил: — Нормально. Второй. О его вдохновении. — Никакого. Третий. О личных смыслах. — Неважно. Он смотрел только на неё. Не на камеру. Не на менеджера. Не на блокнот. Только на неё. С каждой секундой взгляд становился тяжелее, глубже, темнее. Как будто он силой заставлял её вспомнить. Она держала себя в руках. Вдох. Выдох. Следующий вопрос. Но его односложные ответы только усиливали напряжение. Как будто каждое слово давалось ему сквозь сжатые зубы. — Ваш новый альбом называют самым личным. Почему вы решили открыть слушателям такие глубокие эмо— — Следующий вопрос. Она моргнула. — Но я хотела уточнить— — Следующий, сказал, — его голос был ровным, но слишком острым. Менеджер нервно улыбнулся в камеру. Мисо сжала ручку сильнее. — Тогда… в одной из композиций вы говорите о человеке, который… ушёл, когда вы были— — Стоп, — он резко наклонился вперёд. Она инстинктивно отодвинулась. — Этот вопрос не был в сценарии, — его голос был хриплым. Очень тихим. Слишком личным. Она зажала пальцы в замок. — Хорошо. Перейдём дальше. Он не отводил глаз. Абсолютно. Интервью длилось двадцать минут. Двадцать долгих, тягучих минут. Каждая — как год. И когда всё закончилось, менеджер сказал: — Спасибо! Снято! Юнги не шелохнулся. А она сразу поднялась. Слишком быстро. Слишком резким движением выпрямила спину, закрыла блокнот, поклонилась. — Благодарю за интервью, — сказала она ровно. — Мисо, — он произнёс это имя впервые за шесть лет. Она слегка качнула головой — почти как поклон — и сказала: — До свидания. И вышла. Не просто вышла — выбежала. Сквозь дверной проём. В коридор. К лифту. Мимо сотрудников. Она чувствовала, как дыхание выскакивает из груди. Как ноги дрожат. Ей нужно было выйти на улицу. К воздуху. К небу. К сигарете, которые она обещала себе бросить ещё месяц назад. Дождь моросил тонкими струйками. Она прикурила, вдохнула дым, пытаясь хоть чем-то заполнить пустоту внутри. Минуты тянулись. Никто не выходил. Она почти успокоилась. Когда услышала шаги. Быстрые. Резкие. Знакомые. Она обернулась ещё до того, как он вышел из здания. Юнги. Без пальто. Без охраны. Без масок. Волосы растрепались на ветру. Он дышал тяжело, будто бежал. И в следующую секунду он увидел её — стоящую под дождём, с сигаретой между пальцами. Он подошёл ближе. Медленно. — Начала курить? — спросил он. Она подняла бровь. — Как видишь. Тишина опустилась между ними, густая, холодная, как вечерний воздух. Такой долгой тишины между ними не было никогда. Она дотянулась до сигареты, затянулась и сказала, не глядя на него: — Ты хочешь что-то сказать, — сказала она, не убирая сигарету от губ. — Я вижу. Так что… чего тянешь? Говори. Он вдохнул резко, как человек, который слишком долго держал воздух в груди. — Да, хочу, — наконец сказал он. Голос сорвался. — Хочу многое. Мисо почувствовала, как дождь стекает по её щекам. Казалось, они оба стояли в каком-то старом, забытом фильме, где звук записан поверх сломанной плёнки. Юнги шагнул ближе. Ненамного. Но достаточно, чтобы она почувствовала его дыхание. — Я хочу сказать, что когда ты ушла… — он тряхнул головой, будто пытаясь стряхнуть с себя шесть лет, — я думал, что смогу жить дальше. Просто… прожить эту дырку. Привыкнуть. Он усмехнулся. Горько. Без защиты. — Не смог. Мисо сжала пальцы. Курок в руке дрогнул. — Юнги… — Дай закончить, — сказал он хрипло. — Пожалуйста. Она замолкла. Он продолжил: — Я говорил себе, что музыка меня спасёт. Что работа заполнит пустоту. Что я стану лучше, сильнее, известнее, и тогда всё встанет на места. Пауза. Его глаза блеснули — не от дождя. — Но чем больше я писал, тем больше чувствовал, что пишу… о тебе. Вдох. — Каждая ночная строчка — о тебе. — Каждый недописанный трек — о том, как ты уходила. — Каждый концерт, каждая сцена — это попытка заткнуть дыру, которую ты оставила. Её сердце ударило болезненно. — Юнги… — Я жил, как будто потерял половину себя, — выдохнул он. — И чем дольше шли годы, тем яснее становилось: ты забрала с собой всё. Всё, что было… настоящим. Мисо отвела взгляд, потому что глаза начали предательски жечь. — Не говори так… — А как? — он шагнул ближе, и между ними осталось только дыхание. — Как мне говорить, если это правда? Она попыталась вдохнуть ровно. — Но прошло уже шесть лет, — сказала она тихо, словно защищаясь. — Ты должен был отпустить. Он заглянул ей прямо в глаза. — А ты смогла? Мисо моргнула. Как будто он ударил её правдой в самое уязвимое место. Она медленно, очень медленно затянулась сигаретой и опустила взгляд на мокрый асфальт. — Я… — её голос дрогнул. — Я не могла больше терпеть. Пауза. — Ты всё время был в музыке. Всегда. Ты жил ею. Новый вдох, почти болезненный: — И я ждала. Ждала, когда ты посмотришь на меня, когда вспомнишь, что я рядом. Но ты был там. Всегда там. И я… просто перестала хотеть бороться за место рядом с тем, что ты любишь больше. Он замер. Так, будто эти слова ударили в него сильнее, чем всё, что она когда-либо говорила. — Ты думаешь, я любил музыку больше тебя? — прошептал он. Она подняла глаза. — Да. Одно слово. Одним движением — ранением. Юнги резко вздохнул, будто не хватило воздуха. — Мы могли поговорить! — взорвался он вдруг. Голос поднялся, сорвался, стал оголённым. — Мы могли поговорить, Мисо! Он шагнул к ней вплотную. — Почему ты ничего не сказала тогда? Почему ты просто ушла?! Она резко повернулась к нему. — А ты почему не заметил?! — выкрикнула она в ответ. — Почему не видел, что мне больно? Что я ухожу? Ты был рядом, но не был со мной. Ты видел музыку, видел строки текста, видел свой мир — но меня там не было! Дождь усилился, хлестал по лицам, смывал всё — кроме боли. — Ты молчала! — закричал он. — Ты всегда молчала! — Я молчала, потому что боялась потерять тебя! — сорвалось с неё. Он замолчал. Совсем. Воздух стал неподвижным. Мисо сделала шаг назад, но он оставался перед ней. Глаза, губы, дыхание — всё близко, слишком близко. — Я боялась, что если скажу, что мне тяжело… ты уйдёшь, — сказала она дрожащим голосом. — Я думала, что если скажу хоть слово, которое тебе не понравится, ты выберешь музыку. Что я буду помехой. Что мешаю тебе. Голос дрогнул. Она вдруг подняла на него глаза, полные той самой правды, которую держала шесть лет: — И знаешь что? Пауза. — Мне казалось, что если один день ты не напишешь песню — это будет конец твоей жизни. Но если один день я исчезну… ты даже не заметишь. Это ударило по нему. Не словами — смыслом. Таким правильным, таким острым, что он едва удержался, чтобы не схватиться за стены. Он прошептал: — Мисо… Но она уже выдохнула, всё ещё дрожа: — Ты не заметил, Юнги. Пауза. — Я ушла. И ты не выбежал за мной. Не позвонил. Не остановил. Она подняла мокрые глаза. — Тогда я поняла, что больше не могу ждать. Он сделал шаг вперёд. Её шаг назад — уже невозможен. Потому что он был слишком близко. Он смотрел на неё. На каждую черту лица. На мокрые ресницы. На тонкие пальцы, которыми она держала сигарету. И вдруг сказал — тихо, будто срываясь: — А если я скажу, что не жил все эти шесть лет? Пауза. — Что я прокручивал тот вечер каждую ночь? — Что я ждал хотя бы секунду, когда ты появишься снова? Он качнул головой. — Что я писал песни, чтобы не сойти с ума от твоего отсутствия? Она не выдержала. Её губы дрогнули. — Юнги… И в следующий миг всё оборвалось. Он схватил её за лицо — резко, отчаянно, так, будто боялся, что она исчезнет, как тогда. Она отпустила сигарету — она погасла в луже. Он притянул её к себе. Она шагнула вперёд. И они поцеловались. Не нежно. Не осторожно. Не так, как целуют после долгой разлуки. А так, как целуют, когда шесть лет держали рот закрытым и сердце — связанным. Он прижал её к себе, как будто пытался вернуть всё потерянное время. Она сжала его кофту, будто боялась, что если отпустит — снова останется одна. Поцелуй был яростным, оглушающим, бесконечно правильным и неправильным одновременно. Когда они отстранились, обоих трясло. Дождь всё ещё падал, но они дышали так тяжело, будто вымотали все силы. Юнги прижался лбом к её лбу. — Больше не молчи, — прошептал он. — Если тебе больно — говори. — Если я ухожу в работу — кричи. — Если я забываюсь — останови меня. Он скользнул ладонью по её щеке. — Только… не уходи. Пауза. Голос стал почти шёпотом: — Ты мне нужна. Губы Мисо дрогнули. Она кивнула. Тихо. Искренне. — Я скажу. Шёпотом. — В этот раз — скажу. Он закрыл глаза и поцеловал её снова — медленно, глубоко, с облегчением, которое разрушало последние обломки прошлого. И в этот раз… она целовала его не как прошлое. И не как боль. Она целовала его как мужчину, которого любила. И которого теперь не боялась потерять.