Квадратная чёрная комната

      Квадратная чёрная комната, в которой не видно ничего, кроме моря перед ней. В этой комнате ничего не слышно, здесь всё умерло вместе с владельцем — это вызывало неприятный, оглушающий звон в ушах, и единственное, что его разбавляло, — мелодичный смех прямо над ухом. Густо. Густо, как тьма, окружающая эту комнату. Густо, как алые капли, стекающие по коже. Густо, как стекающая соль по щекам. Густо до внутренней пустоты и безмолвного крика.       Любое сокровище запятнано руками Кайгаку и выкинуто в ту щель поблизости, из которой сквозило до мурашек. След на шее, как цепь, сдавливает и обжигает. Зенко была её заржавевшей реликвией, которую выкинуть рука не поднимается, лишь разглядывать и оставлять после себя слюнявую дорожку от ключицы до плеча с болезненными гематомами. Она не должна была проникнуть сюда, не должна была узнать, насколько темно и одиноко здесь, но Зенко настойчива, также настойчива, как в своём сопротивлении. Кайгаку видела в ней несмышлёного воробушка, энергично летающего вокруг её дверей к душе, а когда залетел, то крылья моментально подрезали, остаётся лишь тихо постанывать от укусов шеи, груди и бёдер.       Боль. Их отношения — это огромный холст боли. Чёрная краска перекрывает любой свет. В этом месте не позволено быть яркой, невинной и преданной. Но именно такой была Зенко: яркой, как молния в небе; невинной, как распускающийся персик; преданной до скребущих кошек душу. В ответ Кайгаку ей подарит густые, грозовые тучи, истерзанное тело и соскребёт собственными ногтями её душу. Она поглотит её без остатка. Зенко будет испорченным сокровищем, но никогда не задумается сбежать в открытую щель, а будет лишь преданно ластиться к руке, а потом долго кричать от боли, заглушая собственные крики, ведь Кайгаку любит тишину. Это её личная обманчивая вуаль, которая не позволит услышать новые точки зрения, не позволит услышать, насколько она ужасна.       Кайгаку без усилий вскрыла грудную клетку Зенко. Внутри было прекрасно, настолько прекрасно, что она захотела сбежать. Сбежать от того, что может совершить. Сбежать от единственного человека, который подарил ей теплоту. Кайгаку всю жизнь прожила в холоде, лишь иногда погода сменялась с минуса на плюс, но Зенко подарила ей целый год плюса. Сбежать не получится. Бьющееся сердце слишком манит глаз, чтобы не вырвать его резко, вызывая мучительный крик.              — Молчи. Ты сама хотела, — шепчет Кайгаку в ухо, а зубами тянет за мочку.       Зенко закусила губы до крови. Она чувствовала, как капля алой жидкости стекает по подбородку, исчезая на чужом языке. Исчезала так же, как остатки здравомыслия Агацуме.       Сердце Зенко на вид чистое, без чёрной корочки, оно пульсировало в руках Кайгаку — и та сжала сильнее, впиваясь ногтями, вызывая стон поблизости. На вкус сердце было не менее прекрасным, чем на вид: сладкие надежды с нотками самой сокровенной мечты. Это всё доверили Кайгаку. Доверили и она примет сердце так, как умеет. Её не научили доверять в ответ. Не научили делать равноценный обмен. Только забирать и биться за что-то ценное до потери пульса.       Тихие всхлипы раздражают. Они прорываются сквозь вуаль, шепча о неправильности, но Кайгаку проглотит их во время поцелуя. Металлический привкус застрял на языке, но для неё он был самым сладким соком, пока для Зенко — горечью разбитого доверия. Доверия, которое она будет собирать по частицам каждый раз, после любого предательства или крика. Кайгаку это было позволено. Зенко видела в этом что-то извращённо прекрасное, она посвятит ей целый сборник композиций о каждом вздохе, чувстве и эмоции, проявляемой ею.       Кайгаку шептала исключительную грязь на ухо, но даже пакость звучала из её уст как музыка. Кайгаку была жестока, но Зенко раскрывала руки, приглашая в объятия. Кайгаку была как шаровая молния — убивала моментально, поражая разрядом электричества всё тело. Кайгаку была… Была самым ужасным, что есть в этом проклятом мире, но одновременно с этим и самым прекрасным, что слышала Зенко. Кайгаку её личное море, которое люди посмели загрязнить своими отходами.       Кровавые пальцы грубо толкаются внутрь — это единственный акт любви, на который способна Кайгаку. Ногти впиваются в крепкие бёдра — лакомый кусочек, если лишить Зенко этих ног, то она не исчезнет, словно молния в небе. Руки Агацуме всегда тянутся для объятий, даже когда нестерпимо больно, но Кайгаку не любит прикосновения. Руки хочется покрыть следами от верёвок, искусать и оставить самые болезненные гематомы, чтоб та осознала — Кайгаку не заслужила тёплых касаний, лишь грубых и резких, как плеть. Зенко всё равно. Она тянется даже тогда, когда её сердце вырвано с корнем, душа покрыта неизлечимыми ранами, а ноги слабы. Она не уйдёт. Рядом с Кайгаку её мозг забывает о рефлексе самосохранения.       — Я тебя люблю, — Зенко шепчет каждый раз одно и то же.       Её поцелуи ощущаются как таящий шоколад на палящем солнце, и Кайгаку врёт себе, что ей это не нравится. Не нравится чувствовать нежные руки на плечах, груди и животе. Не нравится слышать сладкие слова, от которых сводит зубы. Не нравится, что к ней относятся как к самому хрупкому созданию в мире, словно не она истерзала душу Зенко. Словно для Зенко это всё было белым шумом, пока перед ней находится объект её восхищения.       Агацуме будет приветливо улыбаться при каждой встрече, а Кайгаку будет знать о том, какой ужас скрывается под одеждой, и внутри приятно замурлычет, что Зенко продолжает её любить. Любить даже после того, как попала в чёрную квадратную комнату. Любить так, будто там не тёмная пелена, а тёплый солнечный свет.       Квадратная чёрная комната, в которой Зенко видит всё, особенно разбитую девчонку, забившуюся в углу.