Где-то в мечтах

      Они должны быть друзьями. Хотя бы на камеру. Разумеется, в реальной жизни никто Ландо и Оскара дружить не заставлял. А ведь Норрис был совсем не против, порой ему даже казалось, что дружбы будет достаточно. Но Оскар не хотел даже дружить. Он улыбался, когда они вдвоем оказывались под прицелом объективов, ставил лайки на посты в соцсетях Ландо, пару раз, отвечая на вопросы журналистов, сказал, что да, они друзья и… все. Друзьями они, на самом деле, не были.       Это расстраивало, обида ощущалась почти физически. Ландо понимал, что это глупо, просто детский сад какой-то. Он не должен обижаться на своего напарника по команде за то, что тот не хочет с ним дружить. Но он обижался, чувствуя себя откровенным идиотом. Ему хотелось, чтобы все было по-другому, чтобы для Оскара он был кем-то важным, кем-то, кого он однажды пригласит к себе домой, покажет Австралию и подарит на память забавную плюшевую игрушку в виде кенгуру или коалы. Порой Ландо представлял, что может в любое время дня и ночи позвонить Оскару, просто поговорить с ним о чем угодно, не обязательно о гонках. Дружба, понимание, взаимные теплые чувства — этого ему хотелось.       Но для Оскара он всегда был лишь соперником, даже тогда, когда между ними не было никакой борьбы за чемпионство. Оскар смотрел в его сторону холодно и как-то напряженно, это ощущалось даже через экран, когда Ландо пересматривал их интервью. Наверное, у него не было права злиться на Пиастри. В конце концов, тот ничем ему обязан не был, особенно дружбой. Отчасти Ландо даже признавал, что у подобного отношения Оскара к нему есть причины, тоже видел, что для руководства команды он в приоритете. Возможно, поменяйся они местами, и он вел бы себя точно так же. И все же Ландо мечтал, что однажды Оскар увидит в нем не гонщика и своего соперника, а обычного человека, чьи чувства он ранил своей отстраненностью.       Его чувства в действительности были сложными и противоречивыми. Ландо понял это задолго до того, как решил, что ему будет достаточно дружбы с Оскаром. Дружбы никогда не было достаточно, и не будет. В глубине души он хотел чего-то большего, намного большего, но о таком он даже думать себе запретил. Жестокая правда заключалась в том, что быть вместе с Оскаром ему нельзя даже в своих мечтах.       Ландо никогда не нравились девушки. В целом он спокойно к этому относился. Иногда расстраивался, конечно, из-за того, что это усложняло его жизнь, но не воспринимал свою ориентацию как какое-то жуткое проклятие. Это просто есть. Он таким родился, и он не был в этом виноват. Но быть геем и пилотом Формулы-1 по совместительству оказалось совсем непросто. Фиктивный роман с девушкой, отсутствие нормальных отношений, только разовые встречи, предельно конфиденциальные, постоянная тревога — все это Норриса утомляло. Мир стал более толерантным, но не мир автоспорта. Ландо прекрасно понимал, что, если правда о нем всплывет наружу, это обернется настоящей катастрофой. Но и с этим он был готов мириться.       Однако катастрофа случилась. Нет, никто не слил в сеть компрометирующие фотографии или переписки, ничего подобного. Катастрофа случилась тогда, когда Ландо осознал, что хочет не просто дружить с Оскаром. Когда именно это случилось он, впрочем, не знал.       Давно, наверное. Оскар с самого начала понравился ему. Его спокойствие, родинки, похожие на созвездия или что-то еще, чем-то он зацепил Ландо. Со временем чувства начали обретать очертания. Ландо ловил себя на том, что слишком часто задерживает на Оскаре взгляд, стремится его коснуться, много думает о нем, фантазирует всякое. Это правда ощущалось, как катастрофа. Он не должен был. Влюбленность в своего напарника, который его даже не замечает, что может быть хуже? Да ничего, наверное. И, что самое печальное, ситуация осталась бы такой же катастрофической, если бы Оскару все же было дело до него.       Дружба — единственное допустимое, что может быть между ними. Ландо заставил себя в это поверить, задушил все непотребные чувства и просто жил дальше. И счастлив не был. Но он справлялся, как ему казалось. Сосредоточился на гонках, на победах, и лишь иногда сожалел о том, что Оскар то ли ненавидит его, то ли не считает, что между ними должно быть хоть что-то за пределами публичной жизни.       Пусть и редко, но Ландо пытался с ним поговорить, ненавязчиво спросить, почему все так, стараясь при этом не выдать свою обиду. Оскар ничего толком не отвечал или уходил от разговора, а напряжение между ними все росло и росло. Оно было не явным, не открытая вражда, они продолжали перед камерами делать вид, что между ними все в порядке, но Ландо чувствовал, что, чем ближе конец сезона, тем хуже все становится. Иногда он задумывался о том, что бы изменилось, если бы они оба не претендовали за заветный титул, если бы он уступил Оскару, то что бы было? Повлияло бы это на что-нибудь?       Момента, когда все станет ясно, Ландо, признаться честно, боялся. В голову лезли дурацкие мысли о том, что, если Макс Ферстаппен станет чемпионом в пятый раз, ему будет легче. Ландо поражался самому себе и немного хотел над самим собой посмеяться. Он гонщик, в первую очередь, он посвятил этому всю жизнь и теперь, когда он был близок к достижению главной цели, он не должен думать о том, что готов от нее отказаться, ради… ради чего? Ради тепла от человека, который, при любом раскладе событий, делиться им с ним не собирался?       Все это так глупо. И так утомляюще. Ландо ждал, когда уже все наконец закончится. Ему хотелось просто отдохнуть от всего: гонок, соперничества, чувств. Еще хотелось, чтобы ситуация разрешилась, чтобы точка была поставлена. Он надеялся, что все закончится с окончанием сезона, пусть и подозревал, что в следующем это повторится. Правда в том, что как бы он ни пытался заглушить свои чувства к Оскару, как бы ни убеждал себя в том, что ему достаточно быть его другом, а если и не другом, то просто человеком, на которого Оскару не плевать, он был безнадежно в него влюблен.       А потом случилось то, что случилось. Ситуация, совершенно нелепая, то ли разбившая Ландо сердце окончательно, то ли подарившая ему надежду. Проснувшись на следующее утро в одиночестве, он так до конца и не понял.       Очередной гран-при, очередной отель, пару дней до гонки. Все началось в лифте. Ландо успел сделать шаг вперед за мгновение до того, как двери сомкнулись. Он не знал, что встретит Оскара там. Они уже успели попрощаться, сразу после ужина, и не должны были пересекаться до следующего утра. Возможно поэтому, увидев Ландо, Оскар лишь едва заметно кивнул и снова уставился в телефон.       Ландо выпил совсем немного, пару капель виски на дне стакана, он почти не чувствовал, что пьян, но, кажется, он все равно стал достаточно смелым, чтобы взглянуть на экран чужого телефона в зеркальном отражении. Хорошо все-таки, что в дорогих отелях в лифтах всегда висят зеркала.       Оскар, наверное, об этом не подумал, либо же просто не считал, что Ландо может подсматривать за тем, что он делает в своем телефоне. Но ничего криминального он не делал, листал ТикТок с выключенным звуком. Палец Пиастри в очередной раз скользнул по экрану. Следующее видео Ландо узнал с первых секунд, он его видел еще вчера. Посмотрел два раза и с трудом удержался от того, чтобы не сохранить его себе. И хотелось ведь не только сохранить, но и скачать, но паранойя нарисовала сценарий, согласно которому кто-то крадет его телефон и взламывает пароль. По этой причине Ландо всегда удалял то, чего в его телефоне быть не должно.       Он давно знал, что какая-то часть фанатов, преимущественно женская, таким занимается. Доставалось не только ему и Оскару, в большей степени страдали от этого Ферстаппен и Леклер, да и некоторые другие гонщики тоже. Ландо нормально относился к тому, что некоторой части фанатов нравится представлять, будто они друг с другом встречаются и создавать сопутствующий контент. И все же он старался такой контент избегать. От осознания того, что какие-то люди могут воображать себе его отношения с Оскаром, а сам он такого права не имеет, становилось почти больно. Но, спасибо алгоритмам ТикТока, избегать получалось не всегда.       То видео, которое попалось Оскару, начиналось совершенно безобидно. С процесса рисования, понять по которому ничего возможно не было. Ясным все становилось только тогда, когда автор видео показал конечный результат. Это был арт с Норрисом и Пиастри, теплые цвета, приятная атмосфера, стиль, близкий к реализму, очень качественная работа. На этом арте они целовались.       Ландо слишком увлекся просмотром видео, которое видел уже дважды. Он не заметил, что Оскар теперь глядит на него в упор. Спохватился Ландо только тогда, когда палец нажал на кнопку выключения и экран чужого телефона почернел в отражении зеркала.       — Что? — непонимающе спросил Оскар.       Ландо нервно усмехнулся.       — Красивый рисунок, — сказал он и добавил: — Я тоже видел это видео.       — Тебя такое не напрягает?       Раздался мелодичный звук, уведомляющий о том, что лифт остановился на нужном этаже. Они вместе вышли, им достались номера не по соседству, но на одном этаже.       — Нет, — ответил Ландо с наигранной беззаботностью, — это же просто фанатское творчество, почему оно должно меня напрягать?       Ему стало не по себе. Ландо старался даже не думать об этом, а теперь вдруг так случилось, что они с Оскаром обсуждают гейский арт с их участием. Это все из-за виски, наверное. Он начал отвечать потому, что хотел отстоять право фанатов на любое творчество или вроде того. Ландо всегда ценил своих поклонников и был им благодарен, они ведь верили в него, поддерживали, даже если их любовь выражалась вот так.       Оскар посмотрел на него как-то странно. Во взгляде была привычная отстраненность, но и что-то еще, то, чего Ландо никогда прежде не видел. Решительность, но не такая, как перед гонкой. Она завораживала, но и пугала. Она заставила Ландо подумать о том, что что-то не так.       — Тебе нравится такое? — равнодушно спросил Оскар.       Ландо стоило ответить, что нет, или обернуть ситуацию в шутку. Да что угодно, но только не продолжать этот разговор. Они уже дошли до двери его номера, он приложил к замку ключ-карту, переступил через порог одной ногой и вот сейчас должен был пожелать спокойной ночи и закрыть дверь перед носом Пиастри.       — Вот значит как, — задумчиво произнес тот.       Это потому, что молчание — знак согласия? Ландо же не сказал ничего. Наверное, у него все еще был шанс посмеяться, но он его упустил. Дурацкая ситуация. Дурацкий рисунок, пусть и красивый. В своих запретных мечтах Ландо никогда не представлял, что Оскар узнает обо всем таким образом.       Дальше все произошло слишком быстро. Оскар сделал шаг вперед, вынуждая Ландо окончательно войти в номер, и захлопнул за ними дверь. Свет был выключен. Оскар взял Ландо за плечи и впечатал в стену, почти грубо. Он оказался слишком близко, настолько, что Норрис чувствовал чужое разгоряченное дыхание на своем лице.       — Ты идиот, если думаешь, что я ничего не замечаю, — сквозь зубы прошептал Оскар.       Внутри у Ландо все перевернулось, сердце рухнуло вниз. Что ж, наверное, он правда идиот, и ошибся он в том, что считал Оскара идиотом тоже. Он запрещал себе думать о чувствах, выстроил стены в голове, именуемые желанием дружить, но все было слишком очевидно. Напряжение между ними, все эти касания с его стороны, взгляды. Если это видели фанаты, то с чего Ландо вообще решил, что Оскар не увидит?       Но он все еще был обязан спасти ситуацию. Включить свет, для начала. Улыбнуться и предположить, что они оба, вероятно, просто очень сильно нервничают под конец сезона, вот им и начало казаться всякое. Оскар впился в его губы поцелуем до того, как Ландо успел что-либо предпринять.       Это было похоже на взрыв атомной бомбы. Ландо только в кино видел, как они взрываются, но был не против, чтобы атомная бомба прилетела в этот отель, превращая все вокруг в выжженные руины. Его сердце, по крайней мере, выглядело теперь именно так.       Оскар целовал его грубо, с чувством, но то были совсем не те чувства, которых Ландо жаждал. Ему хотелось любви, а не продолжения борьбы, вышедшей за пределы трассы. Но Оскар не оставил ему возможности взять ситуацию под контроль, изменить темп или просто все остановить. Он сам решил, когда поцелуй прекратится.       — Этого ты хочешь? — все так же равнодушно спросил Пиастри.       Ландо нащупал выключатель дрожащей рукой. В коридоре вспыхнул яркий свет, неприятно колющий глаза, но это была наименьшая из проблем. Он выскользнул из хватки Оскара и вытер губы тыльной стороной ладони. Внутри растекалось едкое разочарование.       — Что…       Ландо злился на самого себя за то, что даже сказать ничего не смог. Фраза должна была прозвучать, как: «Что ты себе позволяешь?» — или нечто на подобии, но у него не получилось выдавить ее из себя.       — Что? — переспросил Оскар, проходя вглубь номера. — Разве не этого ты хотел?       У Ландо вышло что-то среднее между кивком и отрицанием. Конечно, не этого он хотел. Он хотел… даже если закрыть глаза на дружбу и просто представить, что все его мечты воплотились в реальность, то он все равно хотел не этого, а хотя бы разговора, признания, а не спонтанного поцелуя в темноте коридора.       — Мне надоело, — произнес Оскар, дойдя до кровати. — Одна ночь. Завтра мы сделаем вид, что ничего не было.       Наглый. Он чертовский наглый. Ландо как бы понимал, что Оскар всегда таким был, но не желал верить, все искал в Пиастри какие-то положительные черты. Они были, разумеется, особенно если рассматривать его, исключительно как пилота, но вот как человек Оскар был… так себе. Ландо с трудом, но признавал это. Если бы у него спросили, почему он влюбился в Оскара, он бы вряд ли смог дать вразумительный ответ. Пиастри был холоден к нему, как и к людям в целом, он был эгоистичен, думал лишь о себе и своих целях. Это неплохо для спортсмена, но это будто бы не те качества, за которые можно полюбить. Но Ландо до последнего верил в то, в глубине души Оскар не такой, а еще он просто не выбирал, в кого влюбляться. Сердце порой принимает слишком опрометчивые решения.       — Ты предлагаешь потрахаться? — натянуто усмехнулся Ландо, немного придя в себя.       — Снять напряжение, — поправил Оскар. — Нам обоим это нужно, не так ли?       Нам, то есть и ему тоже. Нужно. Вероятно, Ландо услышал не совсем то, что было сказано на самом деле. Оскар просто предлагал секс на один раз, худшее, что можно предложить человеку, который в тебя влюблен, но, справедливости ради, об истинных чувствах Ландо он ничего не знал, а то, что всплывало на поверхность, могло быть интерпретировано иначе. Как низменное желание, возникшее на фоне соперничества и бесконечного стресса, например. Просто потребность дать выход накопившимся эмоциям.       Ландо не понимал, что сказать. Какая-то его часть была готова стерпеть унижение, которое непременно последует за признанием о том, чего он на самом деле хочет. «Хочу, чтобы мы были вместе, хотя бы как друзья», — с такой фразы Оскар, обычно сдержанный, рассмеется в голос. Говорить такое слишком жалко для человека, претендующего на звание чемпиона мира.       И опять он не успел. Оскар снова поцеловал его, толкая в сторону кровати. Ландо мог бы устоять на ногах, но поддался, позволил повалить себя на чистое белоснежное постельное белье и продолжать целовать. На этот раз он ответил, но больше машинально. Раз тебя целуют, то и ты целуй — выученная установка, не более того.       Представляя себе поцелуи Оскара, Ландо думал о чем-то сладком, но терпком, как глинтвейн. Даже на том арте, автор которого не знал о нем и Пиастри ничего, кроме того, что они выставляли напоказ, их поцелуй казался сладким и каким-то особенным. Но прямо сейчас Ландо не ощущал никакой сладости на губах, было безвкусно, почти никак, но сердце все равно бешено ударялось о ребра. Только потому, что Оскар целует его.       Это ли не исполнение мечты? Ландо так сильно хотелось обмануться и поверить в приторную ложь, но нет, все еще нет. Кажется, одних поцелуев было недостаточно, чтобы потерять рассудок, но достаточно, чтобы не сопротивляться, когда Оскар перешел от губ Ландо к его шее.       Вряд ли он хотел этого. А если и хотел, то точно не так и не сейчас. Думая об Оскаре в прошлом, Ландо, что быть может странновато, редко доходил до фантазий о физической близости. Его влюбленность была почти невинной, непорочной. Ни разу за всю свою жизнь он не испытывал ничего похожего к другим людям. Оскар стал первым, и Оскару стоило отнестись к этому с уважением, а не запустить пальцы под толстовку Ландо, пытаясь ее снять.       — С-стой, — попытался пробормотать Норрис.       — Если не хочешь, скажи «нет», и я остановлюсь.       Пиастри не соврал бы. В этом Ландо ему верил, но он все равно чертов манипулятор. Он знал, что Ландо не скажет «нет». Никаких доказательств не имелось, но это было так. Ландо правда промолчал, но не потому, что не мог дать отпор. Никто не запрещал сказать ему «нет», четкое и предельно очевидное, ничто не мешало ему оттолкнуть Оскара или даже ударить, чтобы показать, что с ним так обращаться нельзя. Но он сам приподнялся и стащил с себя кофту.       Решение было почти осознанным. Он догадывался, что это может быть его единственный шанс. И даже если Оскар заинтересован не в нем, а в том, чтобы просто снять напряжение, это все равно Оскар. Он будет с ним. Ему это нужно. Он выбрал Ландо, а не кого-то другого.       Внутри все кричало, противилось происходящему, но реакция тела была противоположной. Ландо чувствовал, как внизу живота нарастает жар, он усилился, когда Пиастри избавил себя от одежды. Полностью. Он был не из тех, кто медлит, не из тех, кто понимает важность прелюдии, как оказалось.       Ландо ждал, что Оскар поможет ему снять джинсы, но он только выжидающе посмотрел в его сторону. Ему пришлось раздеться самостоятельно.       — Это ничего не значит, — предупредил Пиастри.       Больно. Но это не должно ничего значить, он прав. Они никто друг другу. Соперники и напарники по команде — да, но не что-то большее, даже не друзья.       Торопиться не хотелось, но у Оскара были другие планы. Он опять толкнул Ландо на кровать, нависая сверху, но Норрис отвернул голову, от чего губы Оскара встретились с его щекой, и вдруг вспомнил, что ни презервативов, ни смазки у него нет. Он не планировал ни с кем спать, и привычки всегда быть наготове у него не было. Вроде и ерунда, но, тем не менее, настоящая проблема. Он попытался об этом сказать, выдавая бессвязный бред:       — У меня нет этих штук, ну этих, я…       Пиастри смотрел на него ровно долю секунды. Дошло до него быстро.       — Не важно, я все равно не собирался опускаться до такого.       «Опускаться» — отвратительное слово. Норрису следовало отпихнуть Оскара от себя прямо сейчас и больше никогда не смотреть в его сторону, не думать о нем. Человек, который сначала предложил заняться сексом, а потом побрезговал, едва ли заслуживает чего-то большего. Но Ландо воспринял все иначе, попытался, по крайней мере. Может эти слова, это не то, чем они кажутся, а смазанная попытка уберечь их обоих от слишком серьезной ошибки?       Ландо так и не спросил, что Пиастри собирается делать, тот сам обозначил границы дозволенного. Плюнув в ладонь, он и накрыл ей член Норриса. Тот выгнулся дугой, был близок к тому, чтобы вскрикнуть. Он к такому не привык. Он был возбужден, но ждал ласк, еще немного поцелуев. По правде говоря, ждал чего угодно, но не того, что все закончится взаимной дрочкой.       О взаимности, впрочем, Оскар просить, кажется, даже не собирался. Ландо сам принял это решение. Он толкнул Пиастри на кровать, заставляя лечь на бок, и тоже прикоснулся к нему. Этот момент должен был стать особенным, но Ландо, когда он сжал горячую плоть рукой, совсем не подумал о том, что дарит наслаждение человеку, который ему нравится.       В этом не было чувств. И это было неправильно. Грязно. Хотя это даже не секс в привычном его понимании, но лучше от этого не становилось. Отчасти даже хуже. Оскар будто показал Ландо, что тот не заслуживает большего, настоящего. Но Ландо об этом не думал. На несколько минут, кажущихся слишком долгими, он выбросил мысли из головы, сосредоточившись на отстраненных движениях и их сбившемся дыхании.       Он держал глаза закрытыми, чтобы только чувствовать руку Оскара, но не видеть его взгляд, не находиться в реальности. Он представил, что где-то в параллельной вселенной Оскар все же любит его. Стоило ему в это поверить, как наступил финал. Он тяжело выдохнул, сжимая член Оскара излишние крепко, тот недовольно зашипел, но ладонь не убрал, пока Ландо не кончил.       После этого пришлось поработать рукой еще немного. Удовлетворение от оргазма забылось быстро, как не было удовлетворения и от того, что теплая влажность растеклась по пальцам. Ландо быстро вытер руку об одеяло и, вытащив его из-под них, накрыл их обоих. Пиастри тоже вытирал руку об одеяло. Жаль горничную этого отеля, она точно такой несправедливости не заслужила.       И Ландо, наверное, тоже не заслужил. Это было плохо. По-настоящему плохо. Он никогда не представлял, что их с Оскаром первый секс произойдет в окружении свечей и лепестков роз на постели, но это потому, что он его в принципе не представлял. Если бы представил, то точно не дошел бы до того, что произошло только что.       На душе было пусто. Хотелось помыть руки с мылом, а не просто вытереть с пальцев чужую сперму о край одеяла. Ландо медленно выдохнул и закрыл глаза. Сознание постепенно начало возвращаться к нему, а вместе с ним — осознание совершенной ошибки. Это точно была ошибка. Им не стоило. Оскар изначально поставил условие: наутро они обо всем забудут, и он точно его выполнит, в себе же Ландо сомневался.       Он чувствовал себя так, будто его сердце вырвали из груди, растоптали, и выбросили. Стоило наваждению пройти, как на него потоком ледяной воды тут же свалилась реальность. В этой реальности он провел ночь, если все это недоразумение, конечно, можно так назвать, с человеком, в которого влюблен, и не получил ничего, кроме горького разочарования.       Вероятно, для Оскара ситуация выглядела иначе. Он спокойно лежал на соседней половине кровати, накрывшись одеялом и смотрел в потолок. Его лицо ничего не выражало, кроме спокойствия. Но его он и добивался, сразу ведь сказал, что им нужно снять напряжение. Он мог просто не знать о том, что сделал с сердцем Ландо.       — Полегчало? — спросил Пиастри, словно издеваясь.       Нет, разумеется, но Ландо ничего не ответил. Вместо ответа с его губ сорвался непроизвольный вопрос:       — Ты ненавидишь меня?       — С чего ты взял?       — Ну… из-за титула. Он достанется только одному из нас.       — При чем тут ненависть? Это просто спорт, — ответил Оскар и был полностью прав. — Я не собираюсь уступать тебе. Все. Если бы моим главным соперником был кто-то другой, я бы относился к нему так же.       — Тоже подрочил бы ему? — невесело усмехнулся Ландо.       Оскар усмехнулся следом, и диалог прекратился. Прошло минуты три, может больше прежде, чем Пиастри заговорил вновь.       — А ты? — вдруг спросил он. — Ненавидишь меня?       Будь у Ландо выбор, он бы ненавидел, либо же, что было бы правильнее, просто относился к Оскару, как к сопернику так же, как сам Пиастри относится к нему, но у него не было выбора. Все уже случилось, случилось давно, и даже эта спонтанная ночь, пусть и разочаровала Ландо, совсем не убила его влюбленность. Неожиданно захотелось сказать об этом. Признаться. Воспользоваться тем, что они договорились обо всем забыть наутро.       — Нет, но…       Слова никак не складывались в предложения.       — Но что? Чего ты хочешь, Ландо? — спросил Оскар, впервые за вечер называя его по имени.       Норрис не знал, почему позволил себе это сделать. Если это его первая и единственная возможность, то пускай. Он придвинулся к Оскару вплотную и положил голову ему на грудь, услышал, как рвано бьется сердце, коснулся разгоряченной кожи. Он чувствовал, как напрягаются чужие мышцы. Этого чувства было достаточно, чтобы приготовиться к тому, что Пиастри его оттолкнет. Однако вместо этого его пальцы нырнули в кудрявые волосы.       На миг Ландо подумал, что он уснул. Этот жест, совсем незначительный, на первый взгляд, был самым искренним из всего, что Оскар сделал с ним за сегодня. И это вообще не было похоже на правду. Ландо закусил губу, надеясь, что легкая боль поможет ему проснуться. Он не проснулся. Это была реальность. Или очень глубокий сон. Но если сон, то говорить не страшно.       — Я хочу быть с тобой, — признался Ландо. — Как друг хотя бы. Я знаю, тебе это не надо, но… я хочу.       — Почему? — спросил Пиастри.       Такой глупый вопрос. Неужели одного желания недостаточно? Зачем всему искать объяснения и оправдания? Но Ландо все равно ответил:       — Ты мне нравишься.       Пальцы Оскара, до этого перебирающие его волосы, замерли, как будто ему правда не все равно, как будто что-то вынудило его остановиться и задуматься. От этого возникла надежда, слишком иррациональная. Вдруг Оскар сейчас скажет, что Ландо ему тоже всегда нравился, но он, предпочитая мыслить хладнокровно, не позволил этим чувствам жить. Про чувства он и сказал, но сказал не то, что Ландо надеялся услышать.       — В нашем деле эмоции только мешают.       Он прав. На трассе нужен только сухой расчет. Но любая гонка, будь она откровенно ужасной или подарившей победу, однажды заканчивается. Сезон закончится. Все закончится. Настанет момент, и они больше не будут гонщиками, если доживут, конечно, но останутся людьми. Ландо понимал, что кубки и титулы с собой в могилу не заберешь, Оскар, кажется, нет. Не признавал, что даже тот, кто всегда побеждает, в конце концов может оказаться проигравшим.       Ландо невольно сжал ладонь, лежащую на груди Оскара, в кулак, едва ощутимо царапнув кожу ногтями.       — Ты ждешь, что я извинюсь? — спросил Пиастри.       Норрис не отказался бы от извинений за все, что произошло в этой комнате, но все равно решил уточнить:       — За что?       Оскар ответил с заминкой:       — За то, что я тебя не люблю.       — Нет. Я не говорил, что люблю тебя.       Правда, но лишь на половину.       — А хочешь? — вопрос Оскара был совершенно бестактный, без четкого понимания, о чем речь, о том, хочет ли Норрис любить его или о его желании получить любовь Оскара.       — Возможно, — вздохнул Ландо. — Ты, наверное, не понимаешь или тебе нет до этого дела, но чувствами сложно управлять. Если бы я мог, я бы послал тебя куда подальше, но, знаешь, где-то в моих мечтах мы с тобой вместе. В реальности я согласен на дружбу, но я не могу тебя заставить, так что… сам решай.       Говорить вдруг стало так легко. Он бы говорил и говорил, если бы Оскар не вмешался, переспрашивая:       — Где-то в мечтах?       — Ну да, — согласился Норрис, плохо понимая, почему именно эта фраза Пиастри смутила.       — Я не люблю мечтать, — сказал Оскар, — предпочитаю действовать.       — Действуй.       Оскар еще пару раз провел по волосам Ландо рукой, заставляя его сердце дрогнуть. Оно обливалось кровью, но чертова надежда стремилась наложить швы на раны. Он решил, что будет лучше убить ее прямо сейчас, чем позволить ей умирать медленно.       — Если у нас нет шансов, то скажи об этом прямо сейчас, — попросил Ландо.       Он чувствовал, что сердце Оскара забилось чаще. Это ли не доказательство? Доказательство его сомнений. Возможно, что-то изменится, когда закончится сезон. Оскар будто оставил себе пространство для маневра. Вдруг он станет чемпионом, и наконец поймет, что гонки — это далеко не единственное важное, что есть в жизни. А если не станет, то захочет прийти к Ландо за утешением. Ландо не позволит, не так, как сейчас, но утешит, потому что влюблен, потому что не способен ничего сделать со своими чувствами. Пожертвует радостью своей победы, чтобы доказать проигравшему, что все относительно.       Оскар плавно отстранил его от себя и отвернулся. Голова Ландо упала на подушку, и он подумал, что, возможно, Пиастри просто трус, прячущийся за маской холодной отстраненности. Если чувства — слабость для него, то все понятно.       Оскар, словно прочитав мысли Ландо, сказал:       — Все будет иначе, когда закончится сезон.       В какой момент Пиастри ушел, Ландо не знал. Он закрыл глаза, подумав о том, что нужно выключить свет в коридоре, и, не ожидая от себя такого, уснул. Когда он вновь открыл глаза, свет в коридоре был погашен, но все равно было светло, за окнами наступило утро.       Он так и не понял, есть ли надежда, и злился на Оскара за все: за молчание, прошлый вечер и свое разбитое сердце. И все же Оскар ничего не ответил, побоялся, либо у него была причина, по которой отвечать он не хотел. Он не решился раз и навсегда оттолкнуть Ландо, доказать, что тот ему совсем не нужен. И раз так, то, возможно, еще не все потеряно, возможно, когда-нибудь они будут вместе, а если не вместе, то рядом. Хотя бы как друзья. Но где-то в мечтах Ландо все останется иначе.