Утро Америки и пепел Бруклина

Нью-Йорк, здание «Пирс-Эрроу» — 20 августа 1991 года

В 10:15 утра тишину кабинета на сорок седьмом этаже разорвал телефонный звонок. В стерильной прохладе офиса этот звук был самым привычным, но сейчас он прозвучал как сигнал пожарной тревоги. Даниэлла сняла трубку до второго гудка. — Уильямс. — Это Новак. — Голос детектива звучал так, словно он пережевывал табак. Никаких приветствий, сразу к делу. — Я нашел их. Даниэлла почувствовала, как пол уходит из-под ног. Девять лет тишины, девять лет неизвестности, сжатые в три коротких слова. Она стиснула трубку так, что костяшки пальцев побелели, впиваясь в пластик. — Так быстро? — выдохнула она. — Это на удивление просто, если знать, где искать следы, которые не попадают в налоговую, — хмыкнул детектив. — Да и парочка приметная. Сара Бернстейн. Живет в Бруклине. Работает помощницей учителя в ешиве — это такая еврейская школа — получает гроши, платит наличными. Мальчик записан на её фамилию. Никаких алиментов, никакой господдержки. Гордая женщина. — Адрес, мистер Новак. — Монтгомери-стрит, 660. Рядом с перекрестком Кингстон-авеню и Эмпайр-бульвара. Это посреди еврейского квартала. — Хорошо. — Даниэлла потянулась к золотому «Паркеру», чтобы записать данные. Рука, обычно твердая при заключении многомиллионных контрактов, предательски дрогнула. — Я сегодня же выпишу чек. Спасибо, вы... — Не спешите вешать трубку, мисс Уильямс, — перебил её детектив. В его голосе прозвучала странная, напряженная нота, не вязавшаяся с привычным профессиональным цинизмом. — Вы вообще поняли, где этот адрес? — Вы сказали: Бруклин, еврейский квартал. В чем сложность? — Включите телевизор, — просто сказал Новак. Даниэлла нахмурилась, но взяла пульт, лежавший на краю стола. Экран в углу кабинета вспыхнул. Первое, что она увидела, были танки. Серые, грозные машины ползли по широким проспектам, окруженные толпами людей. Каменные лица, баррикады, низкое серое небо. — Господи, — прошептала Даниэлла. — Это что, в Москве? У них там война? — В последние дни она непозволительно отвлеклась от текущих новостей. — Э-э, что-то в этом духе, мэм, — сухо отозвался Новак. — Русские пытаются свергнуть своего Горби, уж не знаю, чем он им не угодил... Но к нашему делу это не имеет отношения. Переключите на CNN. Местные новости. Даниэлла нажала кнопку. Картинка сменилась. Танков не было, зато хаоса стало больше. Камера тряслась, выхватывая ночные улицы, освещенные зловещим оранжевым заревом пожаров. Полицейские машины с включенными сиренами пытались пробиться сквозь толпу. Люди — чернокожие подростки и мужчины — бежали, швыряя камни и бутылки. Асфальт был усыпан битым стеклом, сверкающим, как алмазная пыль в свете мигалок. Внизу экрана бежала строка: «БЕСПОРЯДКИ В КРАУН-ХАЙТС. Столкновения между афроамериканской и еврейской общинами». — Краун-Хайтс, — произнес Новак в трубку. — Вчера произошло ДТП: кортеж раввина сбил двух черных пацанов, и теперь там сущий ад, мисс Уильямс. Черные против евреев. Копы потеряли контроль над несколькими кварталами. Ваша Сара живет в самом эпицентре. И, судя по новостям, её соседи сейчас не самые популярные люди в районе. А учитывая цвет кожи ее мальчика... Она оказалась в очень интересной, но весьма незавидной ситуации. Даниэлла смотрела на экран, где горящая полицейская машина освещала перекошенные яростью лица. Всё это происходило в считанных милях от нее. То, что она строила десятилетие — порядок, безопасность, предсказуемость, — рассыпалось в прах. Мир горел. — Я бы советовал подождать, — голос детектива стал вкрадчивым голосом разума. — Дня два-три. Мэр подтянет Нацгвардию, улицы зачистят. Соваться туда сейчас — безумие. Даниэлла медленно опустила трубку на рычаг, обрывая связь. Подождать. Единственным звуком в кабинете был репортаж из телевизора. Её внутренний «фиксер», холодный корпоративный стратег, немедленно начал выстраивать аргументы. Жди. Это логично. Риск неприемлем. Ты не сможешь помочь им, если тебе проломят голову кирпичом. Это столица мира, полиция не допустит разгула анархии. Подожди, пока акции хаоса упадут. Но затем она снова посмотрела на горящие улицы Бруклина, и ледяная логика столкнулась с чем-то горячим, иррациональным и пугающим. Это совпадение казалось слишком невероятным. Девять лет она строила свою жизнь, избегая прошлого. И именно сегодня, когда она решилась его вернуть, мир разломился пополам именно по той линии, которая разделяла её и Сару. Черные и евреи. Москва, Нью-Йорк. Хаос везде. Казалось, сам Бог Мартина Бернстейна — тот самый жестокий ветхозаветный Бог, которого она высмеивала в общежитии, — смотрел на неё с небес и усмехался. «Ты думала, что можешь просто выписать чек и всё исправить? Думала, что можешь контролировать время? Смотри, как горит твой контроль». В груди поднялась паника — не за себя, а темная, животная тоска. Она почувствовала с абсолютной, пронзительной ясностью: если она не поедет сейчас, если послушает голос разума и останется в безопасности этой башни, она потеряет их навсегда. Не потому что они погибнут — хотя и это было возможно — а потому что момент будет упущен. Вселенная закроет эту дверь, заварит её огнем и обидой. — К черту логику, — сказала она пустому кабинету. Она схватила сумочку, ключи от «Мерседеса» звякнули в тишине. Она не имела права задерживаться ни на секунду.

***

Дорога заняла вечность. Чем ближе она подъезжала к Бруклину, тем гуще становился воздух. Даже совершенная система фильтрации «Мерседеса» сдалась: в салон, пахнущий дорогой кожей, начал просачиваться едкий, тошнотворный запах жженой резины. Даниэлла бросила машину в двух кварталах от нужного адреса — дальше ехать было невозможно: дорога была усеяна мусором и битым стеклом. Она бежала, чувствуя, как дорогой костюм пропитывается гарью, а каблуки скользят по мокрому от пожарной пены асфальту. Вокруг царило безумие. Кто-то кричал, где-то выли сирены, звучали далекие хлопки. Толпа скандировала ритмичные лозунги, слов которых она не могла разобрать. Даниэлла не смотрела по сторонам. У неё была цель. — Классный прикид, сестренка. Сидит как влитой. Даниэлла резко обернулась. Какой-то улыбчивый чернокожий парень, прижимавший к груди коробку с видеомагнитофоном, одобрительно оглядывал ее деловой костюм. Она неловко дернула уголком рта. Он думает, что я обнесла бутик. Услышав приближающийся вой сирен полицейских и пожарных машин, парень поспешил скрыться в проулке. Нужный дом оказался старым, почерневшим от времени кирпичным зданием, зажатым между закрытой лавкой и синагогой с заколоченными фанерой окнами. Входная дверь была распахнута, но проход загораживала импровизированная баррикада из старой мебели, мусорных баков и каких-то досок. Жалкая защита против ярости толпы. За баррикадой стоял пожилой мужчина. Белая рубашка расстегнута у ворота, поверх — черный жилет, с пояса свисает цицит. Вместо оружия он сжимал массивную ножку от сломанного дубового стула, но держал её с уверенностью ветерана. Карман пиджака подозрительно оттопыривался, намекая на более серьезное оружие. На голове мужчины была сбитая набок кипа. Увидев Даниэллу — высокую темнокожую женщину в безупречном костюме, вынырнувшую из дыма, — он прищурился. В его взгляде не было той животной агрессии, которую излучала толпа на улице. Только усталая настороженность и искра любопытства. — Мадам, — крикнул он с характерным акцентом, в котором идиш смешивался с бруклинским выговором. — Вы либо заблудились, либо продаете страховку от пожара. Но во втором случае вы немного опоздали, тут всё уже горит бесплатно. Даниэлла замерла, тяжело дыша. — А гутн митог, — произнесла она, ухитрившись выудить из памяти что-то на идише. — Эс кен зайн бесер, но и вам того же, — парировал мужчина. — Я ищу Сару. — С кварталом вы угадали: у нас их широчайший выбор. Однако советую зайти в другой день. — Сару Бернстейн. Лет тридцати. Живет с темнокожим мальчиком по имени Джордан. Мужчина опустил свое «оружие» на пару дюймов. Его седые брови поползли вверх, исчезая под краем кипы. — Нашу Сарочку? — Он хмыкнул, еще раз оглядывая Даниэллу с ног до головы и задерживаясь взглядом на жемчуге и шелке. — Ой-вей. Не каждый день к Саре приходят гости из «Vogue». Или вы кто? Из налоговой? А то у неё ничего нет, кроме терпения и цорес. — Я её подруга. Давняя. Пожалуйста, пропустите меня. Здесь опасно? Мужчина грустно улыбнулся, обнажив прокуренные зубы. — Опасно? Опасно — это когда моя дорогая Роза готовит гефилте-фиш. А у нас здесь... так, маленький мишигас. — Он отодвинул в сторону старый комод, открывая узкий проход. — Вы не стойте, проходите, а то на улице в нашей свободной стране в голову может ненароком прилететь кирпич. Даниэлла протиснулась внутрь. В подъезде пахло краской и тушеной капустой — этот запах странным образом успокаивал. — Она дома? — спросила Даниэлла, ставя ногу на первую ступеньку. — А где ей быть? На дискотеке? — Мужчина покачал головой. — Она наверху, с мальчиком. Джордан... Золотой мальчишка, кстати. Умный, как Соломон, разве что тихий. Он подмигнул Даниэлле, и этот жест был таким неожиданно теплым посреди окружающего кошмара, что у неё защипало в глазах. — Я учу его играть в шахматы, — добавил старик с гордостью. — У парня голова варит, скажу я вам. Знает, где гамбит, а где просто штус. Как-то играли с ним итальянскую партию, а он сам додумался пожертвовать пешку «b», чтобы поскорее занять центр — разве это не гамбит Эванса в чистом виде!? Фишер растет, не иначе. Даниэлла замерла на секунду. Шахматы. Это слово эхом отозвалось в памяти, связывая прошлое, настоящее и другого старика — в пентхаусе — который умирал от скуки и одиночества. — Спасибо, — выдохнула она. — Да не за что, — махнул рукой мужчина. — А вы родственница, да? Даниэлла на миг заколебалась, но сдержанно кивнула. — Я так и подумал, — старик хитро прищурился. — У вас такие же очаровательные ушки, как у Сарочки. Четвертый этаж, в конце коридора налево. Простите, что не провожаю, но я пока еще здесь посижу, а то вдруг еще кто-нибудь пожалует в гости. Мужчина поправил кипу на голове своим импровизированным оружием. Чувствуя жар на ушах Даниэлла начала восхождение по лестнице. Навстречу прошлому, которое, как она думала, оставила навсегда.