Утро Америки и пепел Бруклина

Нью-Йорк, штаб-квартира «Пирс-Эрроу» — Май 1998 года

Даниэлла Уильямс поставила размашистую подпись на последнем документе в стопке, и золотое перо «Паркер» с тихим, властным стуком вернулось на мраморную подставку. Кабинет, который она занимала теперь, был вдвое просторнее того, где она работала семь лет назад. Он находился на пятьдесят втором этаже, и вид из панорамных окон охватывал Манхэттен с такой головокружительной высоты, что город внизу казался абстрактной схемой сложнейшего микропроцессора. В интерьере стало меньше агрессивного хрома 80-х и больше благородного теплого дерева, а на углу массивного стола, развернутая так, чтобы её видела только хозяйка кабинета, стояла серебряная рамка. На фотографии Джордан в выпускной мантии улыбался той редкой, открытой улыбкой, которую он берег для своих, а кудрявая девочка пыталась натянуть ему на уши академическую шапочку. Селектор на столе пискнул, прорезая кондиционированную тишину. — Мисс Уильямс, к вам миссис Хейс. Она... настаивает. Даниэлла едва заметно приподняла бровь. Такой встречи в её расписании не было, да и быть не могло. — Пусть войдет, Марта. Двери распахнулись раньше, чем секретарь успела ответить. Саманта Хейс изменилась за эти годы. Ей было почти пятьдесят, и хотя время и деньги были к ней милосердны, в уголках её губ залегли жесткие складки. Она была одета в твидовый костюм от Шанель, а её волосы, теперь остриженные в безупречное каре, отливали холодным платиновым блеском. Она вошла, не поздоровавшись, и швырнула сумочку в кресло для посетителей, словно перчатку перед дуэлью. — А теперь скажите мне, что вы не имеете ко всему этому отношения, — произнесла она вместо приветствия. Даниэлла жестом отпустила застывшую в дверях секретаршу и медленно встала. — К чему именно, Саманта? К падению азиатских рынков? К изменению налогового кодекса? Уточните ваше обвинение. Саманта подошла к столу вплотную, упершись ладонями в полированную поверхность, нависая над ней. — К тому, что ваш сын преследует мою дочь. Даниэлла сохранила бесстрастное выражение лица, хотя внутри всё напряглось. — «Преследует» — сильное слово, Саманта. Насколько я знаю от Джордана, они с Ванессой встретились на школьном мероприятии. И, кажется, нашли общие темы для разговора, далекие от наших корпоративных войн. Ей семнадцать, ему шестнадцать. В этом возрасте интерес возникает без директивы совета директоров, тем более в такой ситуации, когда он был заочно наслышан о ней. Попытки разлучить лишь раззадорят их чувства. — Чувства? — Саманта фыркнула, выпрямляясь и начиная мерить шагами кабинет. — Не держите меня за идиотку, Даниэлла. Это не подростковый роман. Я узнаю почерк своего отца. Опять у него на уме слияние активов. Она резко остановилась у панорамного окна, глядя на город с нескрываемым раздражением, словно даже вид за окном был частью заговора. — Отец всегда мыслил на десятилетия вперед. Он видит в Джордане не просто внука, которого у него никогда не было. Он ведет его как проект. — Проект? — переспросила Даниэлла, скрестив руки на груди и прислонившись бедром к столу. — Посмотри на него! — Саманта резко обернулась. — Это же «бинго» для электората. Выходец из бруклинских трущоб, но с манерами принца и миллиардами за спиной. Интеллектуал. Одновременно чернокожий и иудей. Да ещё и воспитан двумя лесбиянками! Господи, да если отец выставит его в Сенат или в губернаторы, демократы будут рыдать от счастья, а республиканцы не найдут, куда бить. Даниэлла поперхнулась. — Саманта, я бы хотела уточнить, что я никогда не испытывала влечения к женщинам, и не вешаю на себя ярлыки из политических брошюр. Я безусловно люблю Сару. Но не потому, что она женщина, а потому, что она мой верный партнер, моя семья, мать моих детей. Саманта замерла, её глаза сузились. — Детей? — переспросила она, и в её голосе прозвучало замешательство. — Нашей дочери Еве недавно исполнилось четыре года, — спокойно ответила Даниэлла, кивнув на фотографию на столе. Саманта проследила за её взглядом. На лице наследницы империи Пирса отразилась сложная гамма чувств. — Я как-то опустила этот момент, — сухо произнесла она. Странно было слышать такие откровения от женщины, которая минуту назад отказывалась причислять себя к меньшинствам. — Что ж... поздравляю. Надеюсь, у неё ваша хватка, а не наивность её... другой матери. — О, от Сары ей досталось упрямство, — парировала Даниэлла с легкой улыбкой. — Но вернемся к Джордану. Вы действительно полагаете, что Харрисон в свои семьдесят семь лет, пережив два инфаркта, плетет интриги, чтобы поженить внуков ради политических очков? — Я думаю, что он не умеет иначе. Он хочет связать кровь с деньгами. Ванесса — это легитимность семьи. Джордан — это новая сила. Даниэлла обошла стол и встала напротив Саманты. Теперь они были одного роста, две женщины, одетые в броню высокой моды, стоящие на вершине мира. — Хорошо. Допустим, это коварный план. Скажите мне честно, Саманта: если бы Джордан, повзрослев, действительно баллотировался... вы бы за него проголосовали? Саманта поджала губы. Она хотела ответить резким «нет», это читалось в её глазах. Но она была умной женщиной и, вопреки всему, честной. Она видела Джордана на приемах. Видела, как он держится — с той спокойной, чуть отстраненной уверенностью, которой так не хватало её собственному бывшему мужу. — К сожалению, — процедила она сквозь зубы, — да. Он компетентен. Он не суетится. И он умеет слушать, что редкость для мужчин в наши дни. Он внушает доверие, черт бы его побрал. — Тогда почему вы против? — тихо спросила Даниэлла. — Если он достойный молодой человек, почему вы видите в нем только марионетку Харрисона? — Я не против Джордана, — отрезала Саманта, и в её голосе прозвучала горечь. — Я против того, что мою семью снова используют как фигуру на доске. Я не хочу, чтобы Ванесса стала очередной разменной монетой. Даниэлла покачала головой. — Харрисон стар, Саманта. Его горизонт планирования — это следующий визит кардиолога, а не выборы 2020 года. А Джордан... — Даниэлла улыбнулась, вспомнив, как сын вчера весь вечер декомпилировал Microsoft Word, заявив, что пока его не исправит, не сможет им пользоваться. — Джордан не политик. Он слишком интровертен. Он не любит толпу, не переносит пустые разговоры. Чтобы выжить в Харрингтоне, он научился уверенности, отточил умение разбираться в людях, но внутри он всё тот же мальчик, который предпочитает людям книги. — Ванесса говорит, что он очень внимателен, — неохотно заметила Саманта, отводя взгляд. — И не имеет скрытых намерений. Харрисон здесь ни при чем. Если у них что-то удачно складывается — то пусть складывается. Не ищите чьего-то умысла там, где есть просто жизнь. Даниэлла сделала шаг назад, давая Саманте пространство. — Вы уже не девочка, Саманта. Вы всем доказали, что можете жить самостоятельно. Появление или исчезновение отца в вашей жизни вас не убьет. Но однажды Харрисона действительно не станет. И останемся только мы. Саманта посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом. — Вы защищаете его, — сказала она. — Вы всегда его защищали. Вы стали той дочерью, которую он хотел. Умной, жесткой, преданной корпорации до последнего вздоха. Даниэлла почувствовала укол вины — старый, привычный. — Да, я просто заполнила пустоту, оставшуюся от вас. И я благодарна ему за всё, что он сделал для меня, для Сары, для детей. Но я знаю цену этой благодарности. — Цену? — Я знаю, каково это — быть его инструментом. Я сама на это согласилась, это была моя сделка. Вы же от этого свободны. Саманта хмыкнула, забирая свою сумочку с кресла. — Место, которое вы занимаете... — сказала она, направляясь к двери. У порога она обернулась. В её взгляде больше не было агрессии, только холодная ясность и, возможно, тень уважения. — Оно только ваше. Я бы не смогла его занять, даже если бы захотела. У меня для этого слишком хорошая память на обиды. Вы же умеете отбрасывать всё, что мешает делу. — Это называется выживанием, — ответила Даниэлла. — Возможно, — Саманта открыла дверь. — Сегодня Ванесса опять куда-то убежала с Джорданом. В «планетарий», говорит. И я в принципе не против. Но если я узнаю, что отец хоть как-то вмешается в их отношения... — Тогда я оставлю его на неделю без телевизора, — пообещала Даниэлла. — А сигары у него я уже отобрала. Саманта впервые за встречу едва заметно улыбнулась — уголком рта, без тепла, но и без вражды. Бросив последний взгляд, она вышла из кабирета. Дверь закрылась с мягким щелчком, оставив Даниэллу одну. Надо бы было пригласить ее в гости, похвастаться, как Сара научилась фаршировать рыбу. Впрочем, еще успеем, — подумалось Даниэлле. Даниэлла подошла к окну. Внизу, в муравейнике улиц, текла жизнь, полная хаоса, который она так долго училась контролировать. Где-то там Джордан вел за руку девушку, не думая о стратегиях и слияниях. Где-то там Сара забирала Еву из садика и думала, что приготовить им на ужин. Даниэлла прислонилась лбом к холодному стеклу, чувствуя вибрацию города. Утро Америки давно прошло. Наступил долгий, сложный день. Настанет и вечер, но она этого больше не опасалась. Она знала, кто ждет её дома.