Утро Америки и пепел Бруклина

Пентхаус Харрисона Пирса, Пятая авеню, Манхэттен — Октябрь 1991 года

Лифт поднимался так плавно, что движение угадывалось лишь по быстрой смене цифр на табло. В этой зеркальной капсуле, пахнущей лимонной полиролью, Даниэлла стояла чуть впереди, словно щит. Её рука машинально поправила воротник темно-синего блейзера Джордана, смахнув невидимую пылинку, а затем скользнула на талию Сары, чуть сжав ткань шерстяного платья, будто неосознанно проверяя, на месте ли самое ценное. Сара, одетая в простое, но элегантное платье цвета глубокой морской волны, поймала этот жест. Она не отстранилась, как сделала бы месяц назад, а лишь едва заметно прислонилась к плечу Даниэллы, принимая эту заботу как должное. Двери разъехались бесшумно. Пентхаус встретил их морем света и густой, дорогостоящей тишиной, которую нарушало лишь размеренное тиканье напольных часов. Октябрьское солнце, уже низкое и янтарное, падало на паркет тяжелыми прямоугольниками. Харрисон Пирс ожидал их в гостиной. При их появлении он не встал. Он сидел в глубоком вольтеровском кресле, развернутом к панорамному окну, а его ноги были укрыты пледом из верблюжьей шерсти. Рядом, на столике из карельской березы, застыли шахматные фигуры — слоновая кость против эбенового дерева. Услышав шаги, он повернул голову. Шея двигалась с трудом, как заржавевший механизм, но глаза — выцветшие, почти прозрачные — вцепились в гостей мгновенно, с прежней цепкостью. — Прошу простить, — его голос звучал сухо, как шелест пергамента. — Мои ноги решили, что с них хватит погони за прибылью. Джентльмен встречает дам сидя только в двух случаях: если он король или если он развалина. Я пока что не определился. Даниэлла подошла первой, увлекая своих спутников за собой в круг света. — Рада видеть вас, Харрисон. Вы выглядите... умиротворенным. — Да уж точно не живчиком, Даниэлла. Зато тебе явно идет на пользу спать не в обнимку с калькулятором. — Он перевел взгляд на Сару. — Вы, должно быть, Сара. Сара обошлась без книксена или заискивающей улыбки. Она просто кивнула, глядя ему прямо в глаза с той спокойной твердостью, которую не могли сломить ни отец, ни бедность. — Добрый день, мистер Пирс. — Харрисон. Для тех, кто умудряется стать другом Даниэллы, я просто Харрисон. — Он указал жилистой рукой на диван напротив. — Присаживайтесь. Не стесняйтесь. Сара присела на самый край, выпрямив спину — с достоинством, но и не занимая лишнего места. Харрисон хмыкнул, оценив эту почти военную выправку. — Дочь раввина, верно? — спросил он, не сводя с неё глаз. — Вижу породу. Люди из вашей среды либо ломаются сразу, либо становятся крепче гранита. Даниэлла сказала, вы нашли себе применение? Надеюсь, не в нашем бизнесе? У меня складывается ощущение, что для такого ремесла вам недостает лукавства. — С отцом я давно не общаюсь. А работаю я в школьной библиотеке, — ответила Сара спокойно. — Разбираю каталоги, клею переплеты. Навожу порядок. — Порядок. Полезное дело. Я всю жизнь торговал воздухом, а вы сохраняете слова. Думаю, в конечном счете от вас будет больше толку. Взгляд Харрисона наконец сместился и замер. Джордан не сел. Он остался стоять у шахматного столика, засунув руки в карманы брюк. Мальчик не смотрел на хозяина дома, его внимание было полностью поглощено доской. Харрисон подался вперед, насколько позволяла больная спина. Он изучал мальчика с жадностью коллекционера, наткнувшегося на редкий экземпляр. Он искал в этом лице черты Даниэллы — и находил их: сходный оттенок кожи, словно кофе с большой порцией сливок, упрямый, чуть выдвинутый вперед подбородок, такие же жесткие, непокорные завитки волос. Это была кровь «Пирс-Эрроу», кровь бойца. Но было и что-то еще. Что-то, что сбивало с толку. В позе мальчика, в том, как он склонил голову набок, в его абсолютной неподвижности не было агрессивной энергии Даниэллы. В нем была древняя, спокойная сосредоточенность. Он смотрел на доску не как генерал, жаждущий уничтожить врага, а как ученый, решающий красивое уравнение. — Нравится? — спросил Харрисон, наблюдая за ним. — Взялся разбирать этюд Троицкого, но, кажется, заблудился. Джордан медленно вынул руку из кармана. — Это не Троицкий, — тихо сказал он, не поднимая глаз. — Это партия Алехина против Нимцовича. Харрисон сдвинул седые брови. — Вот как? Точно? — Не точно... — Джордан нахмурился, глядя на поле f3. — Конь стоит неправильно. Пешка заблокирована. Его рука потянулась к фигуре. — Джордан! — тихо одернула его Сара. Харрисон поднял ладонь, останавливая её. — Оставьте, мисс Бернстейн. Мне интересно. Пальцы Джордана переместили белого коня. — Хм... Даже так? — пробормотал Харрисон, потирая подбородок. — Действительно. Блокада снята. Изящно, молодой человек. Очень изящно. А если я отвечу слоном на c5? — Тогда будет мат в три хода, — не задумываясь ответил Джордан. Харрисон поджал губы, а в его блеклых глазах вспыхнул озорной, почти мальчишеский блеск. — Знаешь, Даниэлла, — сказал он, не оборачиваясь к ней. — Погода сегодня слишком хорошая для деловых визитов. Осенний Манхэттен удивительно хорош, особенно если смотреть на него не из офисных окон. Почему бы вам с Сарой не прогуляться? Купите жареных каштанов в парке. Или чем там занимаются нормальные люди. Вы ведь никуда не спешите? — Харрисон, вы выгоняете нас? — усмехнулась Даниэлла, поднимаясь. Она снова коснулась локтя Сары, помогая той встать. — Я прошу об одолжении. Уважьте старика, оставьте-ка мне пока этого молодого человека. А то меня терзает ряд шахматных задач, которым я не могу найти удовлетворительного решения в одиночку. Джордан, не дожидаясь особого приглашения, выдвинул тяжелый стул и сел напротив Харрисона. Он уже тянулся к фигурам, переставляя их для новой партии. Его тонкие пальцы двигались быстро и точно, как у пианиста. — Джордан? — позвала Сара неуверенно. Мальчик поднял на неё взгляд — всего на секунду, чтобы кивнуть, — и снова вернулся к доске. — Идите, мамаши. Мы тут сами разберемся. Харрисон и Джордан быстро обменялись несколькими ходами дебюта Понциани. Уже у дверей Даниэлла, чья рука нашла свое привычное место на талии Сары, остановилась и оглянулась. Картина была почти сюрреалистичной: всемогущий Харрисон Пирс, повелитель активов, и девятилетний мальчик из Краун-Хайтс склонились над полем битвы. Их разделяли шестьдесят лет, раса и социальная пропасть, но легко соединяли шестьдесят четыре черно-белые клетки. — Харрисон, — окликнула она. Тот поднял глаза, и на мгновение маска спала. Даниэлла увидела одинокого старика, которому важно было передать не деньги, а умение играть. — Не научите его ничему дурному, — сказала она. Харрисон усмехнулся, и эта улыбка сделала его моложе на десять лет. — Боже упаси, Дэни. Я сам еще только учусь. Дверь закрылась, оставив их вдвоем. Джордан обдумывал свой ход.