Однажды, когда мы взрослеем

Imagine being loved by me.

————

Люди вокруг считали, что они встречаются. Не то чтобы это было безосновательно, конечно. Вай понимает. Они с Корном, ну… умеют привлекать внимание, особенно дуэтом. Так что да, этом есть смысл, Вай понимает. И не то чтобы в этом не было его вины. Не то чтобы в этом было что-то ужасное. Вот только они не встречаются. И никогда не встречались. Ведь они просто Корн и Вай — двое бывших врагов, двое старых друзей, двое совладельцев небольшого бара. Двое молодых мужчин, состоящих в отношениях. И нет, не друг с другом. Они были многим друг для друга, у них накопилось столько общего за годы знакомства, что голова может пойти кругом, но все же единственное, кем они никогда не были — это двумя возлюбленными. Двумя людьми, встречающимися друг с другом. Это просто невозможно и смешно, на самом деле. Это… Да, этого никогда не случится. И все же люди часто принимали их за пару. Друзья подкалывали еще со студенчества, сами они не уставали подначивать. Это было весело. Не казалось чем-то пошлым или неправильным. Только в последнее время этого становится несколько… чересчур. Ваю кажется, будто он потерял момент, когда все стало выходить из-под контроля, и он просто утонул во всех этих многозначительных взглядах, словах и прикосновениях. Правдой все же будет признать, что он знает, когда все пошло по пизде. Он сам позволил себе ступить на эту скользкую дорожку, а теперь уже не первый год всеми силами старается делать вид, что ничего не изменилось. Его железная выдержка не помогает, не помогает, не помогает. А Вай пытается. Нет, правда. Вообще-то, Вай строит свою жизнь. Вообще-то, у Вая серьезные отношения, вообще-то, у них с Мэл уже почти что совместные планы на будущее. И, вообще-то, Вай — чертов мазохист, ведь он не спешит ничего менять. Он втянул Корна в свою повседневность или позволил втянуть себя самого в повседневность Корна. Так или иначе, теперь они были неотъемлемыми частями жизни друг друга, что не отодрать. И невозможно представить, чтобы было иначе. Все это — слишком. И в то же время так привычно для них обоих. Нет, конечно, они не встречаются, боже. Они просто очень хорошие друзья — Вай и Корн. Корн и Вай. Как две детальки из одного набора, идеально подходящие друг другу по всем параметрам. Во всех сферах жизни, кроме романтических отношений. Просто давние друзья еще со времен студенчества. Когда-то они разбивали друг другу морды и плевались ядом, но смогли перерасти соперничество и войну, предложив друг другу взамен дружбу. Вот что было между ними. Только и всего. Первое время, еще на втором курсе, они продолжали драться — сперва срывались всерьез, затем больше в шутку или вполсилы. Часто ссорились и ругались, спорили без конца обо всем на свете, даже не важно было, о чем спорить — они цеплялись за любой повод. Как ни странно, именно в этом и зародилась дружба — кривая, грубая, но искренняя. В попытках друг друга задеть, прощупать чужие границы и найти что-то общее. Они учились друг у друга — доверять, принимать, быть рядом. Смотреть и видеть, слушать и слышать. Разговаривать. Быть ближе. Научились быть друзьями. Парни из их компании многозначительно посматривали, когда заметили, что они с Корном стали общаться больше прежнего. Первыми подшучивать начали, конечно же идиоты-инженеры, и Вай, дрессируя выдержку, предпочитал их просто игнорировал. Но однажды даже Пран поддался этому дурному влиянию и ненавязчиво, но с любопытством в глазах спросил: — Хэй, а что, Корн еще не пригласил тебя на свидание? Тогда Вай только закатил глаза и грозился набить рожу инженеру, если заявится с таким предложением. Но уже месяца через два, когда их отношения с Корном укрепились еще больше, они вдвоем просто… поймали волну всеобщей дурашливости. И именно тогда все пошло наперекосяк. Вай и не успел оглянуться, когда Корн в шутку начал оказывать Ваю знаки внимания. И совсем упустил момент, когда сам поддался этому влиянию и принялся отвечать. Эта игра плотно вошла в жизнь, стала чем-то вроде местного анекдота и вместе с тем дополнительным топливом, чем-то, что скрашивало будни и не давало заскучать. Так что да, справедливости ради, первым начал Корн. Но Вай и своей вины не отрицает — слишком легко поддался. Слишком легко загорелся. Вспыхнул, словно спичка — сам не знал тогда, какие могут быть последствия. Ведь это было в их духе — подхватывать любую провокацию друг друга, отвечать на брошенный вызов. Вай не мог пойти на попятную. — Конечно, я хочу сидеть рядом с этим красавчиком! — заявлял Корн, отодвигая Сейфа и Луиса, чтобы в кафетерии протиснуться поближе к Ваю. — Не трать силы, милый, он без ума только от меня и своего байка, — бормотал Вай, не отрывая взгляда от телефона, когда какой-то парень пытался подкатить к Корну на студенческой вечеринке. — Дорогой… э, примешь ли ты от меня это кольцо? — спрашивал вусмерть пьяный Корн на глазах у всей веселящейся компании, вставая на колено перед Ваем и протягивая колечко перца халапеньо (кольцо, к слову, Вай тогда принял, съел и звонко чокнулся с Корном стаканами под всеобщее улюлюканье). — О, конечно, наше первое свидание было ужасно романтичным: он разбил мне нос, а я сломал ему ребро, — притворно-ласково рассказывал Вай двум первокурсницам, что поглядывали на них, сияя от восторга. Это породило настоящий бардак — о них сплетничали на каждом шагу, на них поглядывали однокурсники, даже начальник Вая, владелец бара, где он работал все годы учебы, говорил о Корне не иначе как «твой парень, Нонг`Вай». Им обоим было плевать. С одной стороны, они тем самым отвлекали внимание от Прана и Пата, скрывавших свои отношения от всех. Ну, а с другой — ведь это правда было весело: видеть застывшие рожи друзей, удивление и восторг в их глазах от особенно удачных шуток просто бесценно. Чем еще развлекаться молодым и глупым студентам, если драки теперь под запретом? Дружить по-обычному они тогда еще друг с другом не умели, враждовать больше не получалось, а то, что они делали, казалось колким, напоминающим о старых подначках, что они бросали в адрес друг друга. Но в то же время миролюбиво и безобидно. Что-то вроде азарта зажигалось в нем, когда они с Корном вступали в свои неоднозначные игры и веселили друзей, умудрялись при этом элегантно в свой флирт вплетать едкие оскорбления, от которых искры горели в глазах. Бросали друг другу вызовы, нашли свой способ общаться и узнавать друг друга получше. Сближались через это, выплескивали энергию и смеялись. Какая-то изящная, двусмысленная и длящаяся годами словесная перепалка. Безопасная площадка для игр, по крайней мере, так думал Вай. Разве мог тогда он предположить, что так легко будет оступиться на этой, казалось бы, благоприятной почве. Поэтому, конечно, люди часто верили в то, что они встречаются, и это их общая вина. Они это затеяли, потакали разгорающемуся интересу, подливали масло в огонь, порой отыгрывая влюбленность друг в друга настолько правдоподобно, что велись даже Луис и Чанг. Между ними водилось море флирта, бесконечные намеки-заигрывания, плотно вошедшие в привычку. А затем в какой-то момент такое поведение стало нормой и наедине — легкие прикосновения, чуть дольше, чем принято между друзьями, чуть интимнее; взаимные заигрывания, двусмысленные фразы, брошенные мимоходом между работой или повседневными занятиями. Так что именно этим запомнились Ваю его последние годы учебы. И это правда было весело — потешно, занятно, ну а что такого, думал Вай. Но затем — боже, Вай вообще не понял, как это случилось и до сих пор не мог до конца себе простить — все это приобрело совершенно другой смысл. Конкретно для него. Просто Вай осознал, что смотрит на Корна невольно дольше, чем положено, даже когда никто этого не мог заметить, особенно сам Корн. И вдруг понял, что при виде именно этого человека на лицо улыбка просится сама собой, а ревность его больше не наигранная для публики. И что прикосновения Корна действительно обжигают кожу, когда они дурачатся, изображая заигрывания. Что весь Корн, каждый его взгляд и слово, вызывает в Вае не просто дружескую симпатию — черт нет. Вызывает трепет. Желание. Восхищение. Волнение. Момент, когда Вай понял это — самое большое поражение в его жизни. Он так заигрался, так привык к Корну, что попросту не успел остановить себя. И все проебал. Не знал, что делать, как себя вести. Не решался никому об этом сказать, даже Прану. Так и решил оставить все, как есть — заканчивать их с Корном игру казалось подозрительным без причины. К тому же, нехотя признавал самому себе Вай, в этом он действительно находил какое-то извращенное удовольствие — повод быть ближе, быть чаще, быть наглее. Находил в этой их странной динамике почву для устойчивой позиции, и боялся спрыгнуть куда-то еще. Так и прошла учеба. Раньше Ваю было проще с этим справляться. Он молча вынашивает свою безнадежную, безответную влюбленность с третьего курса, и ему всегда хватало самоконтроля. Вай не позволял себе лишнего, при этом умудрялся балансировать на грани реального флирта, подыгрывая шуткам Корна, не отстраняясь от него в те моменты, когда хотелось, не опуская взгляд, когда смущение разрывало изнутри. Он умеет держать лицо. Он умеет притворяться. Он умеет быть скрытным. Шутки эти не угасают до сих пор, даже когда они уже давно все выпустились и начали взрослую жизнь. Не прекращаются они и в те времена, когда кто-то из них действительно вступает в отношения с кем-то другим. Что-то уже совершенно обыденное и родное — свободно взяться за руки под всеобщий свист или обняться, словно настоящая пара, посылать друг другу воздушные поцелуи и кокетливо называть друг друга «детка», «красавчик», или «дорогой». Все вокруг в восторге. Корну, кажется, это не надоедает совершенно, в нем плещется настоящее веселье. Ваю с третьего курса уже не весело, но он просто принял это как должное, стараясь не млеть слишком сильно от игры на публику и не забываться. В их отношениях вполне нормально было вторгаться в личное пространство друг друга и говорить все, что вздумается. В их отношениях вполне нормально было ночевать друг у друга дома без особой причины, просто когда не хотелось возвращаться, либо если засиживались допоздна за каким-нибудь занятием. В их отношениях вполне нормально было брать вещи друг друга без спроса, знать пароль на телефонах и быть знакомым с семьями друг друга — мать Вая почти сразу начала называть Корна «будущий зять», хотя Вай никогда не говорил ей ничего лишнего. В их отношениях вполне нормально было сказать: — Смотри не влюбись в такого горячего парня, как я. Однажды Корн действительно так сказал — в своей ублюдско-ослепительной манере, поигрывая бровями, еще и расхаживая сразу после душа по квартире без рубашки и красуясь торсом. Это было действительно слишком горячо. Вай чувствовал, словно внутренности превращаются в угольки. Он тогда так сильно засмотрелся, что все мысли вымело из головы, и с губ почти сорвался горький ответ: «Уже посмотрел», но он вовремя смог взять себя в руки и ответил, пихая ласково плечом: — Не дождешься, в зеркало сперва посмотри, инженерная псина! Корн сперва хохотал, потом распинался еще полчаса на тему своей превосходной инженерской внешности. Так это и было. Они никогда не были вместе. И все же люди вокруг считали, что они встречаются. И Вай все меньше понимал, что со всем этим делать.

————

— Почему не сказал им, что вы расстались? Вай видит, как плечи Корна напрягаются на этом вопросе, хотя он не отрывается от дела — продолжает сосредоточено собирать пустые стаканы со стола, параллельно опрокидывая в себя остатки пива — выпил Корн сегодня достаточно, на порядок больше, чем Вай, и сам Вай не знает причина ли в том, что сегодня пятница, либо в не самом лучшем периоде в его жизни. Эта тяга к алкоголю в последние дни сильно напрягает Вая. Это нормально, что они иногда выпивают, в конце концов, у них свой бар, где они бывают едва ли не каждый день. Пропустить раз в пару дней по несколько стаканчиков — сам бог велел. Но Корн никогда прежде не скатывался в… то, что Вай видит сейчас. Он поглядывает украдкой, проверяя состояние, не хочет показаться назойливым или, что еще хуже, слишком заинтересованным. Поэтому даже роняет свой вопрос между делом, пока проходит по залу, переворачивая стулья. — А что? Разве это важно? — удивляется Корн, на него не смотрит. Вай чувствует легкое раздражение от этого тона, но подавляет его, чтобы выглядеть беззаботным. — Ну не знаю. Просто, раз пришлось к слову, зачем делать вид, будто вы все еще вместе. Мог бы и сказать, чтобы не морочить никому голову. Это же наши друзья. Корн фыркает громко, и звук его голоса разносится по всем углам — тут всегда была чудесная акустика. — Не хотел портить атмосферу вечера. Пран только вернулся, и Пат вне себя от счастья, ну ты знаешь. Вечер был специально для них. А так… Да и посыпалось бы много вопросов. В баре пусто, тихо и почти приглушен свет. Из открытого на проветривание окна доносится легкий шелест дождя — уже почти затихшего, успокоившегося. Мелкий сквозняк щекочет неприкрытые серыми штанами лодыжки. Вай сдерживает порыв поежиться и проходит мимо, бросая: — А, может, это потому, что ты думаешь, что вы еще сойдетесь? Он жалеет об этих словах в следующую же секунду, когда встречает острый взгляд — разобрать эмоции Корна в этот раз не получается (что бывает не так часто, обычно Корн для него как открытая книга), но Вай отчетливо видит, что шутку тот не оценил. Вай правда пытался пошутить. Ну, отчасти. Еще отчасти — прикрыть за шуткой реальное беспокойство. Тем не менее. — Эй, — громко гаркает на него Корн, звеня стаканами, когда собирает их в охапку. — Не нужно обвинять меня в разбитом сердце! Напомню, это не меня бросили. И я не жду, что мы снова сойдемся, ясно? — Остынь, громила, я просто стебусь, — примирительно улыбается Вай и, как это бывает почти всегда, такой легкий очаровательный жест работает безотказно даже на такого упрямого типа, как Корн. Поэтому Корн действительно в раз остывает, кривит только губы в чем-то, что, возможно, должно было напоминать улыбку, но не напоминает. И, немного пошатываясь, уходит за дверь вместе с посудой, толкая дверь бедром. Вай провожает его тяжелым взглядом и проводит рукой по волосам, не зная, чего в нем сейчас больше — нежности или все-таки раздражения. Это даже удивительно, наверное, хотя Вай уже несколько лет не удивляется. Он знает, что имеет некоторое влияние на Корна — еще с третьего курса, когда они, наконец, полноценно сдружились и откинули былую вражду факультетов, как нечто изжившее себя и давно ненужное. Но все же было довольно забавно осознавать, как легко Корн поддается манипуляциям с его стороны — ведется на его капризы, остывает по щелчку пальцев, стоит только Ваю пустить в ход обаяние, потакает всем его идеям, будь то розыгрыш над друзьями, совместная поездка за город на выходные — исключительно приятельская, конечно, и исключительно вдвоем — или странные парные костюмы на хэллоуинскую студенческую вечеринку. Пран все так же оставался его лучшим другом, просто с Корном все как-то… по-другому. Ваю тяжело было первое время дать определение тому, что чувствовал рядом с ним. Но стоило им с Корном, с этим безалаберным, шумным инженером, только однажды поймать общую волну, как они уже не могли отлипнуть друг от друга, находя все новые и новые точки соприкосновения. И вот уже они находят друг друга в коридорах, обмениваясь не ударами, а дружескими похлопываниями по плечу, и вот они уже зависают вместе в баре или даже друг у друга дома, играя во что-то на приставке и запивая все это пивом. И вот они уже переписываются без остановки обо всякой херне, что это входит в привычку — проверять телефон, скидывать ему смешные посты или понравившуюся песню, всегда ожидая ответ и всегда его получая. Полную отдачу — во всем. Корн отдавал себя в дружбе всего — приходил на выручку, находил нужные слова, находил самого Вая, где бы он только ни пытался спрятаться от всего мира, когда все наваливалось слишком сильно. Присутствие Корна просто враз вошло в привычку, и Вай ничего не мог с этим поделать. А если и мог прежде, то безвозвратно упустил этот момент, слишком увлеченный и глупый. Не хотелось. Ваю казалось, что отпустить этого человека из своей жизни будет достаточно тяжело, хотя он и был всегда осторожным в выборе друзей, предпочитая не привязываться к окружающим слишком сильно. Но все же думал, что к этому дню стоит готовиться — они собирались выпускаться из универа и идти разными дорогами, пожалуй, так было бы даже к лучшему. Но Корн удивлять умел тоже. Сперва — тем, что пошел работать строительную компанию, которая сотрудничала с компанией, куда устроился Вай, что давало им возможность пересекаться по рабочим вопросам. Затем второй раз — когда через год после выпуска предложил купить вместе бар — тот самый, с которым было связано столько совместных студенческих воспоминаний, что волей-неволей, находясь здесь, иногда покалывало сердце от ностальгии. Тогда это показалось забавной шуткой, авантюрой, от которой нельзя отказаться, а потому Вай не отказался. Сейчас, спустя еще два года, Вай задумывается, не стало ли это самой большой ошибкой в его жизни. Ведь Вай уже давно не мальчишка. Он прекрасно окончил учебу, строил карьеру, он — молодой успешный мужчина с престижной работой, машиной и собственным баром, который теперь держит на пару с другом. У Вая есть девушка, в конце концов, и всем вокруг он привык говорить, что у них все серьезно — милые посты в социальных сетях, совместные посиделки с друзьями, романтичные свидания. Все, как у взрослых людей. Ведь, конечно, он уже давно не мальчишка. Но все еще влюбленно вздыхает по этому лопоухому придурку, который дальше своего носа не видит. И возможно, возможно, это правда хорошая шутка. Пусть смеяться теперь совершенно не хочется. Когда-нибудь Вай найдет в себе силы похохотать от души. Пока же он только заходит обратно за бар и скидывает с плеч рубашку на высокий стул, оставаясь в одной свободной футболке, и открывает кассу. Кто-то же из них должен проконтролировать, что все в порядке, перед закрытием, и едва ли Корн сейчас был сильно настроен. Он перебирает сухие купюры, складывая цифры, ощущает легкую сонливость — последствия приглушенного света и дождливого дня. На периферии сознания в какой-то момент он понимает, что Корн вернулся и что-то ему говорит. — М? — тянет Вай задумчиво, не отрываясь от подсчета выручки. Корн подходит ближе и подхватывает свой телефон со столешницы, что-то просматривает. — Говорю, завтра придет девушка на собеседование. На место бармена. Вай, осмыслив, только кивает. Удивительно, что Корн еще в состоянии обсуждать рабочие моменты. Возможно, он переоценил градус в его крови. Вообще-то, Вай надеялся завтра провести весь день дома, возможно, даже не выбираться с постели. Вообще-то, ему категорично нужен отпуск — об этом не уставала твердить и Мэл, его девушка, все не оставляя надежды выдернуть Вая этим летом в заграничную поездку. Вай тихо признавался, что не хочет. Настолько тихо, что молчал. Так что хотя бы он рассчитывал на отсыпной день. Но слова Корна встречает с некоторым облегчением — потребность в дополнительном сотруднике у них сейчас критичная (Корну нравилось подначивать, что именно по его, Вая, вине), иначе их единственный оставшийся бармен скоро свихнется от сверхурочных смен и сбежит, а допустить этого они не могли. Так что потерпеть еще неделю-другую без выходных можно. Заканчивая подсчитывать деньги из кассы, Вай заносит цифры в журнал и, убирая все по местам, замечает внимательный взгляд на себе. Оборачивается, выгибая вопросительно бровь. Корн на немой вопрос только вздыхает — устало и сдержанно. — Зря ты так необдуманно уволил Чета. — Необдуманно? — насмешливо переспрашивает Вай, слегка повышая голос. На самом деле, эту тему они уже проходили, то ли Корн нетрезвым мозгом это забыл, то ли высказал ему еще не все. Но Вай мук совести не испытывает, стоит на своем: — Я его предупреждал. За ним велось слишком много косяков и опозданий. А прийти пьяным на работу — это просто пиздец. Что я должен был делать? — Ну дать нам хотя бы время найти ему замену. — Тогда бы это еще затянулось черт знает на сколько. И он бы работал еще хуже и хуже с каждым днем. Да я лучше сам побуду барменом пока, чем еще раз этого бездельника пущу за стойку. Лицо Корна смягчается, когда он растягивает губы в кривую ухмылку, так напоминающую об их общем втором курсе, когда они еще чуть-чуть друг друга ненавидели, но уже не совсем искренне. Когда еще продолжали драться, но, словно слепые щенки, не знали, зачем. — Решил вспомнить старые времена? — подначивает Корн, склоняя голову на бок. Вай в ответ состраивает насмешливую гримасу, показывая язык, но не отвечает, закрывая кассу на ключ. На самом деле, Вай и правда был не против иногда вспоминать старые деньки — поработать за баром смену, когда случались какие-то форс мажоры у работников, не составляло труда, даже расслабляло, если это только нечасто. Обычно с персоналом проблем у них нет, так что к помощи Вая в таком ключе прибегать приходится действительно нечасто. Тем более, что сегодня они отпустили бармена, да и всех остальных, на четыре часа раньше, взяв на себя обязанность закрыться и подготовить все к завтрашнему дню. Справлялись они вдвоем неплохо даже несмотря на то, что оба порядком выпили. Хотя нет, поправляет себя мысленно Вай. Все-таки, порядком выпил здесь был только Корн. Вай старался пить поменьше, закусывать побольше, все еще намереваясь уехать на своей машине или хотя бы уйти на своих двоих. Корн в этот раз почти не сдерживался, продолжая заливать в себя пиво и неслабые коктейли даже после ухода Прана и Пата, поэтому расфокусированный взгляд и чуть покачивающаяся походка совсем не удивляют. Удивляет сама причина. Или не удивляет. Скорее — огорчает. Проходится ржавым гвоздем по нежному сердцу Вая, с протяжным скрипом и воем. Но это уже не болит так сильно, как болело года два-три назад. Сейчас — уже почти как привычная симфония на фоне его глупой жизни. Потому что Корн ему не принадлежит. Какими бы близкими друзьями они ни были, у Корна есть своя личная жизнь, он впускает в нее новых людей, встречается, расходится и вполне может по этим разрывам горевать. Когда Вай проходит мимо Корна, чтобы вымыть руки в раковине, Корн останавливает его, положив руку на плечо — не грубо, но вполне настойчиво, ощущается, что сейчас ему тяжело контролировать вкладываемую силу из-за общего состояния, но Вай никак не комментирует, только поднимает взгляд. — Окей, просто в следующий раз мне бы хотелось, чтобы это было наше совместное решение, — говорит Корн без обвинений, скорее, озвучивает реальную просьбу. Но Вай отчего-то чувствует новый прилив раздражение — возможно, дело даже не в том, что они обсуждают, возможно, дело во всем этом вечере, слишком длинном, слишком тяжелом для него. Возможно, дело в самом Корне — полностью. В том, как он тоскливо топит себя в алкоголе, в том, как закрывается от него. В том, как пытается доказать Ваю, что не страдает после разрыва. Вай молчит, поэтому Корн продолжает: — Не хотелось бы прийти через неделю и услышать от ребят, что ты еще кого-то уволил, а я как будто совсем не при делах. Если у тебя есть какие-то такие мысли, говори мне, и мы обсудим. И будем принимать решение вместе. Как партнеры. Вай смотрит на него долгим взглядом, не изображая на лице никакой эмоции, Корн отвечает тем же. Затем Вай все же мягко сбрасывает руку с плеча и включает воду в раковине, подставляя ладони. Вай знает, что сотрудники его не сильно любят: Вай был из тех начальников, каких следует остерегаться. Несмотря на то, что он всегда контролируемо вежлив и не позволяет себе лишнего, он легко может поставить подчиненного на место всего парой слов. А еще он не очень любит давать вторые шансы людям, которые это не заслуживают. Вай привык к тому, что за ошибки обязательно должны следовать последствия, а потому внимательно присматривается к нанятому персоналу, не давая послаблений. Наверное, это напоминает игру в хорошего-плохого полицейского. Потому что сам Корн как раз такой начальник, перед которым люди не боятся ошибаться и говорить глупости. Перед которым хотят открывать душу. Да что там, Вай и сам хочет, он и открывает, пусть не до самого конца. Вай знает, что иногда Корн приезжает в бар для того, чтобы просто поболтать с официантами или барменами, знает, что те доверяют ему и могут себе позволить расслабиться в его присутствии так, как не позволяют при Вае. В противовес ему Корн всегда казался слишком мягким и лояльным в делах руководства, а потому они иногда спорили на этот счет. В целом, это не доставляло дискомфорта, легкие препирательства в их дружбе имели особое место, без них они бы не смогли оставаться собой, так что, пожалуй, поспорить и подколоть друг друга было чем-то вроде необходимости, чтобы просто поддерживать себя в правильном состоянии. Поэтому сейчас слова Корна сами по себе не задевают никак. Напротив, Вай на секунду задумывается о том, что, возможно, поменяйся они местами, Вай устроил бы скандал — он терпеть не может, когда что-то творится в обход его контроля. Корн же спускает ему с рук даже подобные самовольства, не упрекает, не злится, а просто просит учитывать на будущее его мнение тоже. Вы поглядите, ну просто само очарование, а не человек. — Ладно, — говорит Вай сквозь шум воды после некоторой паузы. — Если что, я присматриваюсь к Пи`Джерри. Корн резко оборачивается к нему, и этот жест Вай даже не видит, а просто чувствует со спины. — А он-то тебя чем не устраивает? — спрашивает почти испуганно, словно Вай назвал его имя. — Моет полы не так идеально, как тебе нужно? — Ну, он и правда иногда халтурит, — пожимает плечами Вай, хватая полотенце с крючка. — Недавно я сделал ему выговор, он обещал быть внимательнее. Пока на испытательном сроке. — И когда ты планировал мне об этом сказать? — Когда ты придешь в себя? — А чего это я не в себе? Вай неспешно вешает полотенце на место и оборачивается к Корну — смотрит теперь в упор и немного снизу вверх, черт бы побрал эту разницу в четыре сантиметра. Вай и сам бы хотел понять, почему же именно Корн не в себе. Они не особо обсуждали эту тему прежде — на прошлой неделе Корн просто напился в обед вторника, что было не совсем в его духе, и только после нескольких рюмок поделился новостью о расставании с Бинай. Корн быстро поправил себя, чтобы развеять сомнения, что инициатива была с его стороны, поэтому все в порядке, все хорошо, не о чем беспокоится. Просто, как он ответил, чувствует себя немного странно. Говорить подробнее не захотел. С тех пор Вай в душу не лезет, но наблюдает. И подмечает эту чрезмерную задумчивость, усталость в глазах и чуть сгорбленные плечи, будто бы Корн никак не может выспаться. Будто случившееся давит на него, и давит сильно. На самом деле, отчасти Ваю обидно, но он ни за что в этом не захочет признаться. Корн никогда не испытывал никаких трудностей с тем, чтобы делиться личным с Ваем, напротив — вываливал на него всю свою жизнь и все свои мысли, даже не дожидаясь разрешения. В целом, это уже давно не раздражало, тоже вошло в привычку. Теперь казалось чем-то правильным и логичным — большую часть времени они проводили вместе, были давними друзьями, имея за плечами несколько сотен совместных студенческих историй, которые иногда приятно было обсуждать, посмеяться, поспорить. И, конечно, они научились хорошо понимать друг друга. Они знали интересны и предпочтения друг друга, поддерживали, как и полагается друзьям, в том числе и в вопросах личной жизни. Вай тоже делился, иногда выслушивал дурашливые советы, отплевывался, но все же брал во внимание — Корн хорошо чувствовал людей, умел найти к ним подход. Вай готов был рассказать Корну все — кроме как о своей тупой влюбленности в него самого, разумеется. Так или иначе, Вай удивился, когда после расставания с Бинай Корн просто… ушел в себя. — Не хочешь рассказать, что случилось? — спросил он тогда, пододвигая выпивку. Корн неспешно покачал головой, плавая взглядом где-то в темных стенах бара. — Может, в другой раз. Вай дурной и настойчивый, все это знают. Вай упертый. Но годы научили его еще и быть деликатным с людьми, которых он правда любит. Возможно, этому научил его сам Корн. Он многому Вая научил. Поэтому здесь пришлось проглотить все обиды, все возможные расспросы и просто остаться с Корном до утра, заливая тоску алкоголем под протяжную музыку, обмениваясь лишь скупыми полушутками. Игнорировать сообщения и звонки от собственной девушки в такие моменты — легко. Забыть обо всем белом свете, отменить любые дела — раз плюнуть. Вай был эгоистом, это тоже знали все. Но есть очень узкий круг людей, перед которым он временами умеет быть абсолютно противоположным. Поэтому будет с Корном рядом столько, сколько ему понадобится, даже если тот не захочет ничего рассказывать. Вай посчитал, что, наверное, они обсудят это позже, когда Корн будет готов. Но раз теперь Корн спрашивает сам, да еще и с таким видом, будто бы правда не видит проблемы, то кто тут виноват. Вай уверен, что уж точно не он. — Слушай, я понимаю, — начинает он терпеливо, пытаясь игнорировать зарождающуюся в висках мигрень. — Ты сейчас переживаешь не лучший период в жизни. Даже если ты говоришь, что все в порядке, даже если вы с Бинай расстались по твоей инициативе, — Вай говорит намеренно приглушенно и медленно, отслеживая возможные изменения в лице Корна, но таковых не замечает, — такое не проходит бесследно, учитывая, что вы были вместе сколько, два года? Даже чуть больше. Это не так мало. Я же вижу, что тебе плохо. Это нормально — скучать по человеку, который так долго был рядом с тобой. Даже если ты сам принял решение его отпустить. Напоследок Вай хлопает Корна несколько раз по плечу и смотрит ободряюще, мягко. Нечасто Вай ощущает себя хорошим другом, но сейчас уверен, что может таковым назваться. Он правда, правда очень старается. Вай столько лет учился быть хорошим другом. — Позаботься сейчас о себе, отдохни, может, возьми пару выходных. Я смогу присмотреть за баром. Он выдерживает взгляд еще несколько секунд, пытаясь считать мысли Корна. Но не понимает их. От этого становится совсем не по себе — неужели Корн закрывается от него настолько? Чем он это заслужил? Не оправдал доверие в прошлом? Запихивая кольнувшую досаду подальше, Вай убирает руку и делает шаг в сторону, намереваясь пройти мимо и направиться в сторону их кабинета за вещами, но Корн вдруг пригвождает его к месту вырвавшимся смехом — каким-то разбитым и режущим слух. Вай вскидывает голову, снова заглядывая в лицо, и только теперь видит, наконец, проблеск живых эмоций — нечто среднее между досадой, весельем и злостью. — Это что у тебя за особая способность поучать меня спустя столько лет? — спрашивает Корн, и Ваю кажется, будто он различает в этом голосе какую-то странную тоскливую нежность. Почти больно. Вай смотрит на него, приподняв брови, подавляет порыв коснуться — не то в попытке утешить, не то просто чтобы почувствовать. Возможно, это и не было бы встречено враждебно, они дружат много лет, так и что? Но Вай не хочет, не уверен, что будет уместно сейчас и насколько сам готов. Поэтому он только склоняет голову к приподнятому плечу и, копируя тон, спрашивает: — А у тебя что за особая способность сводить меня с ума спустя столько лет? В обычное время Корн бы отреагировал иначе, Вай знает. Они привыкли быть такими. Именно поэтому Вай уверен, что такое многозначительное обвинение будет просто безобидной шпилькой на фоне всего, что уже было между ними. Это не должно смутить Корна и заставить о чем-то задуматься. И все же Корн замирает, изучая его взглядом. — В каком это смысле? Вай тяжело вздыхает, ощущая на плечах груз всего сегодняшнего дня. Пытается снова протиснуться мимо Корна, чтобы выйти из-за барной стойки, но Корн, то ли не видя намерений, то ли, напротив, видя и не соглашаясь с ними, встает у самого прохода, не пропуская. — Да забей, — отмахивается Вай, чувствуя себя неправильно и неловко. В любой другой день он бы нашел остроумный ответ, сказал бы что-то такое, от чего у Корна тут же смело все мысли, и они бы просто разделили один смех на двоих. Но Вай не находит других слов. Он хочет домой. Да и все. В глазах Корна отражается разочарование — то самое, что всегда показывалось в те редкие, очень редкие случаи, когда Вай не отвечал на его вызов, когда отказывался играть по его правилам и даже не предлагал свои. Отказывался играть вообще. Плечи Корна опускаются, и тогда он тянется рукой за спину Вая, чтобы достать с полки бутылку виски — выбирает один из самых дорогих в их карте. Открывает медленно, сосредоточенно, и Вай глупо засматривается, как же красиво алкоголь всегда смотрится в этих сильных руках. Когда он приходит в себя, Корн уже делает несколько глотков прямо из горла, и тогда Вай заставляет себя отвернуться, чтобы не смотреть, как тот запрокидывает голову, открывая шею, и как под кожей его скачет кадык в такт сокращению мышц. Когда Корн протягивает ему бутылку, Вай на секунду колеблется — он хотел приехать домой не позже трех, чтобы не слушать причитаний Мэл, хотел уехать на своей машине, он хотел… И берет бутылку, так намеренно и бесстыдно позволяя себе тронуть холодные пальцы Корна. Так некстати вспоминается, что Корн, вообще-то, любит пить на брудершафт. Но только с Ваем — это тоже что-то вроде части игры. Вай никогда не знал, считать ли это благословением, либо личным проклятьем, но никогда не мог отказать. И всякий раз хотелось рассмеяться ему в лицо и спросить: «идиот, ты что, не знаешь, как пить правильно?» А затем научить, закрепив выпитое поцелуем. Так ведь было правильно? Вай уже давно не знает, что в их реалиях действительно было правильным. Но сегодня они пили на брудершафт под улюлюканья друзей, и Вай хочет такие моменты только стереть себе из памяти, чтобы они они не приходили ему видениями во снах. Когда сегодня Корн потянулся к нему за шуточным поцелуем, чтобы повеселить ребят, Вай знал, что должен сделать — ласково оттолкнуть. Засмеяться вместе со всеми и выглядеть счастливым. Он это умеет. Даже если от ненависти и жалости к себе хочется содрать кожу — он умеет. И сейчас он вполне может позволить себе улыбнуться — легко, почти насмешливо. — Ну ты совсем сопли распустил, приятель, — беззлобно бросает перед тем, как припасть к бутылке. В горло тут же ударяет жаркая, терпкая волна, и Вай с отвращением морщится — он никогда не любил крепкий алкоголь. Но сейчас пьет и чувствует, как все внутри разгорается. Так они и стоят в темноте пустого бара — Корн приваливается копчиком к столешнице, а Вай стоит напротив, подпирая забитый алкоголем стеклянный шкаф. Передают друг другу бутылку в безмолвном понимании-непонимании, да что бы это ни было, Вай не променял бы ни на что другое. Потому что ни с одним другим человеком подобные мелочи не кажутся такими значимыми. Взгляд Корна тяжелый от всего выпитого, рассеянный, но он продолжает смотреть на Вая так, словно чего-то от него ждет, а Вай не знает, чего, не знает, что ему делать, поэтому только подавляет желание закурить прямо сейчас — избавился от этой привычки года два назад, но временами все еще иногда накрывает. Он тихо прочищает горло и смотрит на Корна. — Ты точно не хочешь, ну, поговорить? О том, что случилось? Он видит — Корну есть, что сказать. И его бесит, что тот не говорит. Держит в неведении. Что бы там между ним с Бинай не произошло — да хоть измена — неужели Корн правда считает, что не может доверять Ваю достаточно сильно, чтобы поделиться? Они дружат столько лет, они через столько всего вместе прошли… И что Ваю делать с этим затравленным взглядом напротив? — Да нечего рассказывать. — Ты скучаешь по ней? Корн непонимающе хмурится. — По кому? Вай закатывает глаза, отпивая из уже полупустой бутылки, ощущая, как слабеют ноги и в горле все раздирает от крепкого алкоголя. — По Бинай, кретин, — с подобием на усмешку шипит Вай, протирая рот тыльной стороной ладони, и протягивает бутылку Корну. Взгляд Корна совсем темнеет. — Нет, — отвечает тихо, но с такой леденящей душу уверенностью, что Вай удивленно вскидывает бровь. — Не надо меня жалеть, я не жертва. И я в полном порядке. И забирает, наконец, бутылку каким-то даже грубым жестом, что Вай невольно вздрагивает, наблюдая за этими резкими движениями и тяжело вздымающейся грудью. Он давно не видел Корна таким — загнанным, словно потерявшимся на перепутье. — Но тогда что ты в себя вливаешь уже целую неделю? — Просто как-то навалилось. — И ты даже не расскажешь, почему вы расстались? Ты ведь знаешь, что можешь рассказать мне все, что угодно. — Все, что угодно, — глупо повторяет Корн, выговаривая с такой задумчивостью, словно пробует каждую букву на вкус. — Конечно. От этого тона у Вая внутри все сжимается. Он чувствует это — ложь. Ложь, которую и сам Вай тянет искалеченным ворохом за собой еще со студенческих времен, так и не отыскав смелости для признания в самом главном. Не находит и сейчас. Поэтому только обхватывает края столешницы по обеим краям от себя и намеренно ненавязчиво уточняет: — Ну так что? Корн смотрит на него долгим, каким-то потерянным взглядом, словно перебирая слова в своей голове и прикидывая, какие из них будут правильными. Он делает еще один глоток и отвечает куда-то в потолок: — Я просто не люблю ее. И этим сделал ей больно. Поступил подло. Вот и вся история. Вай невольно вскидывает брови и поджимает губы, чувствуя, как с каждой секундой подкатывает все сильнее беспокойство напополам с обидой. — И тебе понадобилось два года, чтобы это осознать? — хмыкает Вай. — Мне понадобилось два года, чтобы осознать, что я никогда не смогу ее полюбить, — бесцветно отвечает Корн. — Во всяком случае так, как… Он не договаривает, снова глядя на бутылку в своих руках, делает сразу несколько глотков. Вай ждет, пока тот закончит мысль, но вместо этого Корн выдает: — А у вас с Мэл как? Вай безразлично ведет плечом. Прежде обсуждать их девушек никогда не было так странно и неловко. Они даже общались парами, ходили на двойные свидания, все было… ну терпимо. На самом деле, Ваю не хотелось, чтобы Корн общался с Мэл. И самому Ваю не хотелось общаться с Бинай. Не хотелось видеть, как она обнимает Корна, как забирает его себе, как свободно демонстрирует их отношения для всего мира. Но Вай привык. Вай приспособился и старался двигаться дальше, сосредотачиваясь на том, что имеет. Поэтому, конечно, они обсуждали девушек, и, конечно, временами общались все вместе — иначе попросту было странно. Так почему же теперь он ощущает себя так, будто его разом окунули лицом в ведро с помоями? — Нормально, вроде, — уклончиво отвечает. — Ты так и не рассказал… Как ты сделал ей предложение? Вай замирает и смотрит на Корна во все глаза без какого-либо выражения. — Сделал… что? Но ему требуется всего несколько секунд, чтобы понять. И хочется рассмеяться. Вообще-то, Вай не считал Мэл своей невестой на полном серьезе. Мэл сама распустила не так давно эти слухи — сперва, как призналась она, ляпнула об этом нескольким подругам, больше в шутку, но те передали своим. И тут сработала цепная реакция. Учитывая, что бывшая девушка Корна тоже входила в круг общения Мэл, логично, что узнала и она. Теперь узнал Корн. До этого дня он не спрашивал об этом. Вай как-то даже не придал значения — для него это не больше, чем пустой треп. Так что когда об этом заговорили за общим столом во время дружеских посиделок, он тоже пропустил это мимо ушей. Все вокруг называли Вая и Мэл будущими молодоженами, Вай отчаялся что-то с этим сделать — отрицать было бы грубо по отношению к Мэл. А Мэл искренне считала, что после года отношений они уже должны были вступить в брак. Но сам Вай… — Я не делал ей предложение, — отвечает он буднично, пытаясь подавить колкие нотки, что рвались наружу. — Мэл сама так решила. Рука Корна застывает, так и не донеся бутылку до рта, глаза широко распахиваются, и с такого небольшого расстояния Вай вполне отчетливо может рассмотреть, как красиво дрожат его ресницы. — Я просто не стал развеивать слухи, ну знаешь, — уже с улыбкой добавляет Вай, пытаясь вернуть непринужденную атмосферу. Корн все же отвисает, хмурится. Но молчит. Подозрительно долго молчит и только затем снова жадно припадает к выпивке. Его немного ведет в сторону, и тогда Вай не выдерживает — подходит на шаг ближе и выхватывает бутылку из его рук, только тот намеревается ее опустить. Движение резкое, из-за чего несколько капель проливаются Корну на рубашку. — Да хватит уже бухать так, будто кто-то умер, — бросает Вай, надеясь, что это не прозвучало сердито, но оно так и прозвучало. — Заебал. Пора закрываться и по домам. Корн растеряно прослеживает взглядом отдаляющуюся бутылку, словно не в состоянии поверить в дерзость этого поступка. Почти мило. Вай отходит обратно к своему месту и отпивает сам, хотя, вообще-то, не планировал, но отпивает, чувствуя уже подступающую тошноту от такого большого количества алкоголя в чистую. А еще Вай видит вдруг, как Корн впивается в него взглядом, не просто смотрит, а именно неотрывно пялится, даже не моргая, и в глазах его пылает что-то совсем незнакомое Ваю — либо знакомое, но далеко забытое, настолько, что почти потерянное. Азарт перед дракой. — Я сейчас хочу сделать глупость. Голос Корна тихий, словно шелест бумаги, но звучит так по-опасному завораживающе, что Вай ощущает мурашки на своей коже, как если бы каждое слово прошлось по нему физически. — А когда ты делал что-то другое? Вопреки ожиданиям, Корн шутку не оценивает, даже будто бы не слышит, и это почти обижает. — Я хочу сделать огромную глупость. — Так, окей, — говорит уже более настороженно Вай. Насколько же эта глупость должна быть велика, если даже в понимании Корна она такова? — И какую? Расскажешь? Корн выпрямляется на ногах с явным усилием, но решительно делает шаг навстречу. — Я надеюсь, что ты меня ударишь, — говорит Корн почти с мольбой в голосе. Вай удивленно фыркает. — Так у нас все-таки вечер ностальгии? — спрашивает он в противовес громко и с фальшивым весельем, чувствуя нервозность от серьезного тона. — Хочешь подраться? Но Корн не смеется даже сейчас. Взгляд совсем мутнеет, когда он подходит к Ваю вплотную, нависая сверху, и, черт, Вай готов проклинать себя за то, что физически чувствует, как его ноги моментально подкашиваются, и он немного сгибает их в коленях, становясь еще ниже. Затылком прижимается к стеклу за спиной и смотрит на Корна. — Нет, тебя. Сердце в груди делает неописуемый кульбит перед тем, как забиться с бешеной скоростью, но Вай, натягивает на лицо одну из своих самых обворожительных улыбок и пытается пошутить еще раз: — Хочешь, в смысле… — Просто тебя, — обрывает его Корн без единого намека на игривость или флирт. Вай полагает, что ослышался дважды. Либо он тупит и не догоняет. Либо резко перестал понимать тайский. Смотрит на Корна, пытаясь поймать в его глазах знакомую искру ямора, подмигивание, хоть что-то. Ничего такого там попросту нет. Становится до ужаса неловко. Вай чувствует, как слабеют пальцы и только сейчас вспоминает, что все еще держит бутылку в руках. Пытается дотянуться до свободной столешницы сбоку, не разрывая при этом зрительного контакта, и только когда ему удается поставить коньяк куда-то на край, он внезапно, почти против собственной воли, шумно выдыхает. Корн меняется в лице, явно ощутив дыхание на коже. Глаза, эти знакомые до боли, красивые карие глаза, сужаются на долю секунды, и взгляд становится не просто темным — он становится… голодным? диким? Вай определенно давно, еще со времен их серьезных драк, не видел такого Корна и не думал, что сможет увидеть. Вай осторожно прочищает горло. — Слушай, я тебя сегодня не слишком понимаю, мужик. Рука поднимается, чтобы опуститься на плечо Корна — жест дружеский, успокаивающий. Одновременно в попытке устоять на ногах ровно и вместе с тем, чтобы привести в чувства. Он пытается выглядеть беззаботным и собранным, потому что ему ужасно неловко, и он пытается осмыслить, что все это значит. Почему-то мерещится, что кожу ладони обжигает — даже под слоем одежды. И это чувство проходит сквозь мышцы, сухожилия, кость, прямиком в его собственную грудь, где сердце продолжает биться с такой силой, что, кажется, вот-вот вырвется наружу. Корн медленно, очень медленно переводит взгляд на эту руку. Вай видит, как его зрачки следят за линией запястья, предплечья, плеча. И так до тех пор, пока снова не возвращается к лицу Вая. Корн наклоняется ближе. Настолько близко, что даже для них не норма. Настолько близко, что у Вая перехватывает дыхание совершенно. Где-то на задворках разума загорается сигнал тревоги. Красный свет, что велит отступить. Мозг Вая, привыкший за годы строить баррикады из шуток и колкостей, отчаянно ищет спасительную фразу. «Опять дурачишься?», «Слишком много выпил, инженер?», «Неужели тебе настолько не хватает Бинай?» Но язык будто прилип к небу. Все, что он может — это смотреть в эти глаза, в которых все еще, все еще, черт возьми, нет и тени привычной игры. Что он творит? Зачем он это творит? Проверяет Вая? Правда, пытается забыться? Или же Корн незаметно для всех настолько преуспел в актерском мастерстве, что Вай действительно в этот момент верит ему, верит в серьезность намерений? Это очень тупо. Это совсем не то, на что он рассчитывал этим вечером. Это не то, к чему они должны были прийти после… разговора об их девушках? Серьезно? Вай ищет в себе силы прервать это. Но пока он это делает, Корн медленно, будто в трансе, поднимает руку и протягивает вперед. Вай настороженно прослеживает это движение периферическим зрением, все еще не в силах оторвать глаз от лица напротив. Пальцы, теплые, грубее, чем у самого Вая, опускаются на шею у основания воротника футболки. Прикосновение обжигает, будто раскаленный металл. Вай вздрагивает всем телом — порывисто, неконтролируемо. Вай отчаянно пытается думать о чем-то. Пытается найти всему этому логическое объяснение. Он правда пытается. Но когда Корн сокращает расстояние еще на несколько миллиметров, все функции мозга будто отключаются с глухим щелчком. И уже не получается думать ни о чем — ни о том, как отшутиться, ни о том, как объяснить себе этот странный порыв. Вай ничего не решает, его тело принимает решение за него. Оно помнит каждую притворную шутку, каждую «игривую» близость, каждый томный флиртующий взгляд. И его телу это кажется чем-то совершенно правильным, естественным, как делать вдох после выдоха. Поэтому в тот же самый момент, когда Корн останавливается, приподнимая вопросительно брови, и смотрит глубоко в глаза, Вай просто подается навстречу и прижимается к его губам. На несколько секунд они застывают в таком положении, словно картинка, поставленная на паузу. Смотрят друг другу в глаза, совсем не шевелятся и не дышат. В этом момент заминки окатывает холодный озноб, когда сознание ненадолго возвращается к нему, и Вай понимает весь ужас происходящего. Он поцеловал Корна. Он перешел черту. Он разрушил все. Нет, Корн определенно спровоцировал его. Но он, он ведь просто шутил, просто прикалывался, просто… И тогда Корн закрывает глаза, хватается за Вая. Одна рука впивается в волосы на затылке, другая в бок, прижимая к себе с силой, от которой у Вая перехватывает дух. Губы Корна начинают двигаться — не целуют, а берут. Требовательно, властно, без тени сомнения. Он открывает его рот, и Вай позволяет. Позволяет губам Корна задавать ритм, позволяет языку пройтись влажной, настойчивой линией по нижней губе Вая, а затем проникнуть внутрь. Язык Корна скользит по его, и это ощущение — скользкое, интимное, невероятно чувственное — заставляет глаза Вая закатиться, он, наконец, опускает веки. Мир теряет края, превращается в бушующее море ощущений: жар тела через одежду, грубость пальцев в волосах, влажность и жар поцелуя, вкус, запах, звук их тяжелого дыхания. Чувствует вкус виски — на своем языке, на языке Корна, что вылизывает, вылизывает, целует, о боги. Ебать. Целует его. Ноги подкашиваются, становятся ватными. Он начинает сползать вдоль стеклянного шкафа за спиной. Но Корн не дает упасть. Он подхватывает, прижимает еще сильнее к себе, и Вай чувствует каждую мышцу его торса, затылок больно ударяется о металлическую ручку дверцы шкафа, и он сдавленно шипит от боли, которая тут же тонет в море другого, более сильного чувства. — П-прости, — бессвязно шепчет Корн, отрываясь всего на мгновение, и слово смешивается с общим выдохом. Вай не отвечает словами, но прикусывает с мстительным наслаждением губу Корна. Корн издает низкий, глубокий звук прямо в приоткрытый рот, и его руки скользят ниже, хватают Вая за бедра, пальцы впиваются почти до боли. Корн тянет на себя, заставляя сделать несколько шагов, а затем разворачивает Вая, совершенно путая того в пространстве. В следующий миг Вай чувствует твердую поверхность барной стойки у своей поясницы. Корн слабо толкает, и его собственное тело тут же прижимается к Ваю спереди, не оставляя ни миллиметра свободного пространства. Жар от него становится почти невыносимым. Так странно. Так хорошо. Пальцы Корна снова цепляются в затылок Вая, не ласково совершенно, тянет у корней до боли, так сильно, как он никогда не позволял себе раньше. И целует глубже. Вай отвечает на каждое движение, прижимается сам, почти не дышит и пытается не отдавать бразды правления без боя. Их руки скользят по коже под одеждой, исследуя, открывая новое. Стена, которую Вай строил кирпичик за кирпичиком с третьего курса, просто рушится под этими грубыми, пьяными, но безумно искренними прикосновениями. И теперь внутри него обжигающая лава тех чувств, что он так отчаянно хоронил. Алкоголь в крови больше не кружит голову — это делает Корн. Его запах — мыло, пот, дорогой виски и что-то родное, запах самого Корна, который так всегда сводил с ума. Этот вес, его сила, с которой он прижимает Вая к столешнице. — Корн, — имя срывается с губ надтреснутым стоном, вибрирует где-то в горле, в груди, смешивается с прерывистым дыханием между поцелуями. Не мольба, не упрек. Не просьба остановиться. Просто выдох. И Корн не останавливается, наоборот, его руки скользят вниз, хватают Вая за бедра, поднимая, чтобы усадить на барную стойку. Под ним что-то звякает и катится — стакан или бокал, он не видит, только слышит стеклянный перезвон. Корн не дает даже опомниться, опять дергая за волосы и тянет голову Вая вверх, отрывается от губ и спускается ниже. Горячее дыхание, а затем — влажный укус в чувствительную кожу под ухом. Боль вспыхивает ярко и остро. Вай непроизвольно ахает, и этот звук тут же превращается в сдавленный хрип. Он запрокидывает голову еще сильнее, выгибаясь в спине и хватается руками за плечи Корна. Все происходящее кажется нереальным, эфемерным, и в этот момент они оба — просто хаос, состоящий из губ, языков, зубов и отчаяния. Это, возможно, совершенно-совершенно не то, что должно быть между ними, но когда Корн на секунду останавливается, кусая губу и выдыхая прямо в рот, внутри Вая все естество просто орет: все то, все то, это даже невозможно настолько все — то. То, что ему нужно. То, что и должно быть. И, черт возьми, как же это приятно. Как долго он этого хотел. Мысль проносится, ясная и безжалостная. Не годы. Вечность. — Скажи «нет», — голос Корна пугает, раздирает кожу и звучит так низко, будто совсем ему не принадлежит. Вай замирает, не в состоянии уловить суть сказанного, и тогда он опускает голову, сталкиваясь взглядами — глаза Корна все еще темные, дикие, зрачки расширены, но где-то в этой глубине пробивается трещина осознанности. — Скажи «нет», и… я отпущу, — слова выходят прерывисто, на тяжелом, влажном выдохе, который ложится прямо на губы Вая. — Я выйду отсюда, и мы никогда об этом не вспомним. Если ты… Корн ждет. Все его тело дрожит, он с силой прижимает Вая к стойке, но ждет, дает ему выбор. Последний шанс. Да разве они смогут после этого ничего не вспоминать? Смогут остаться такими, какими были? Неужели Корн правда сможет? Для него это будет таким… пустяком? Вай понимает, что Корном движет алкоголь. Понимает, что есть вероятность, что Корном движет тоска по Бинай. Возможно, на самом деле, он никогда по-настоящему не хотел Вая, и это все просто какое-то мимолетное помутнение. Но в этот самый момент Вай хочет побыть эгоистом и не думать ни о чем. Обещания, дружба, будущее, правда, ложь — все это превращается в белый шум. В пустой треск разбитого стекла где-то на краю сознания. Пусть это неправильно, пусть, возможно, Корн хочет использовать его, чтобы отвлечься от расставания. Ваю правда плевать. Возможно, алкоголь действует и на него, а, может, все дело в этой отчаянной и сдерживаемой годами потребности в этом человеке, что прямо сейчас Ваю действительно все равно на весь остальной мир, на последствия, даже на то, что это может, черт возьми, снести напрочь их дружбу. Вай обещает себе предаться угрызениями совести чуть позже — завтра и на всю оставшуюся жизнь. Но не сейчас. — Просто завались, ради бога. Корн срывается в эту же секунду. Его губы налетают на Вая с такой силой, что их зубы сталкиваются с глухим, болезненным стуком. Боль пронзает челюсть, но Вай не отстраняется. Наоборот, отвечает тем же, кусая в ответ, впиваясь, втягивая в себя этот яростный поцелуй, как утопающий глоток воздуха. Руки Корна снова скользят по бедрам, подтягивая его к самому краю стойки, стирая последние сантиметры между ними. Он не просто касается Вая, он будто бы уже владеет им, и это сводит с ума. Затем запускает ладони под футболку Вая, и грубые пальцы скользят по коже живота, ребрам, груди, заставляя Вая вздрогнуть. Холодный воздух бара, жар ладоней, скользящих вверх по ребрам, к груди — это смешение ощущений вырывает у него из горла низкий, глухой стон. Звук, который он не в силах заглушить. Вай тянется руками к поясу Корна, нащупывая ремень и холодный металл пряжки. Движения торопливые и неуклюжие, потому что все внутри дрожит и плавится, но Вай отчаянно дергает пальцами до тех пор, пока не раздается звон. Он быстро расстегивает ремень, дергает застежку на джинсах. Корн в этот момент бедрами подается ближе, притирается. Новая волна мурашек, острая и сладостная, пробегает по всему телу Вая, заставляя его выгнуться и тихо застонать. Корн отрывается от его губ и руками хватается за его футболку, выдергивает через голову грубым, почти яростным движением, из-за чего ткань натягивается, царапает лицо, но тут же Корн ловит его губы в новый поцелуй, и на все остальное совершенно плевать. Их движения становятся окончательно хаотичными, полными судорожной спешки. Они спотыкаются, цепляются друг за друга, джинсы Корна сползают по бедрам, цепляясь за обувь. Вай приподнимается, помогая стянуть свои собственные штаны. И в сердце Вая, раздираемом болью и невероятным, запретным наслаждением, нет ни капли сожаления. Все кажется правильным. Нужным. Все сознание полностью теряется и замолкает в океане чистых, животных ощущений, оставляя только потрясающее здесь и сейчас. Это то, что ему нужно. Это то, что он искал годами с другими людьми, и никогда, никогда не мог найти. Вай не может это упустить. Ему нужно. Но именно в этот момент, когда грубые ладони Корна уже дергают ткань с его бедер, раздается надломанный, громкий звук. Он не просто раздается — врезается в пространство между ними. Как оплеуха. Как удар хлыстом. Как выстрел в самую голову. Нет. Трезвая мысль, первая за долгие минуты, пронзает Вая острой иглой. Надломленный, назойливо громкий, абсолютно чужеродный звук. Вибрация. Нет, нет, нет, нет. Вай надеется, что это неправда. Нет, нет, нет, нет. Они оба останавливаются, словно пойманные на преступлении, дыхание Корна замирает на его губах. Вая с ног до головы захлестывает волна чистого ужаса. Ужаса перед реальностью, которая вот-вот ворвется в их хрупкий, самодельный ад. Нет, нет, нет, нет. Он правда надеется, что это неправда. И все же его телефон, забытый и брошенный на той же столешнице несколько часов назад, отчаянно вибрирует, оповещая о входящем вызове. Нет, нет, нет, нет. Ваю не нужно оборачиваться, чтобы узнать, кто может звонить ему в такое время. Он в этом почти не сомневается. И находит подтверждение в потухшем взгляде напротив, когда Корн ненадолго опускает голову, чтобы глянуть на экран. Его тело, секунду назад горячее и податливое, вдруг становится каменным. Он дышит тяжело, как загнанный зверь, но Вай видит, как в темных глазах напротив, где только что был огонь страсти, мелькает трезвость, смешанная с дикой досадой — и это последнее, что успевает угадать Вай перед тем, как лицо Корна искажается жуткой гримасой. Он жмурится, как от внезапной боли, и опускает голову на плечо Вая. Обе руки медленно, почти обреченно, опускаются по швам. Он больше не касается Вая, и Ваю самому почти больно на физическом уровне от этого — больнее, чем от любого удара, который этот человек мог бы ему нанести. — Это Мэл, — говорит он таким мертвецки усталым голосом, что Вая пробирает холод. Нет, нет, нет, нет. Мысль стучит в висках в такт назойливой вибрации. Телефон продолжает скользить по стойке справа, настойчиво напоминая о другом мире, о другом человеке, о другой жизни, которую Вай только что растоптал. Предал. И сделал это с радостью. Вай борется с желанием разбить себе голову или сам телефон в эту же секунду. Ему становится страшно. Вместо этого он хватает Корна за оголенные плечи и дрожащим голосом шепчет: — Просто не думай об этом. Корн вздрагивает под его пальцами, пытается сделать шаг назад, создать дистанцию, возможно, сбежать. И взгляд его, полный мучительного вопроса, встречается с взглядом Вая. — Не думать о?.. Вай не слушает, дергает на себя и целует снова, закрывая глаза с такой яростью, что вспыхивают огни под веками. Грубо, отчаянно целует Корна, пытаясь запечатать этим поцелуем ту трещину, что только что расколола их мир. Вай целует его, как будто это последний поцелуй в его жизни. Как будто если он будет целовать достаточно сильно, достаточно долго, то телефон навсегда замолчит, Мэл исчезнет, а реальность растворится, как и должно было быть. Оставив только их. Но губы Корна под его губами теперь абсолютно неподвижны, хотя Вай и чувствует мелкую дрожь по всему его телу. — Черт, — выдыхает он прямо в рот Ваю, и в этом выдохе — не страсть уже, а попытка вырваться и осознать случившееся. Вай трясет головой, отрицая заранее все возможные слова. Вцепляется одной рукой в его волосы у затылка, притягивая ближе, кусает нижнюю губу, желая вызвать отдачу, боль, что угодно — только не эту ледяную статичность. Что они всегда взаимно — Вай знает — ценили в их отношениях, так это полную отзывчивость во всем. Будь то драка, будь то спор, веселье или идея — они всегда охотно отзывались друг на друга, будто связанные с самого начала одной нитью, будто в их заводских настройках изначально стояла какая-то общая прошивка, направленная друг на друга, заставляющая реагировать. Так было всегда — они друг друга провоцировали, они бросали вызовы, находили общие темы, были на одной волне, отвечали взаимностью на каждое действие друг друга. Но только теперь Корн больше не отвечает — ни на одно прикосновение, ни на одну немую просьбу Вая. — Вай. Корн осторожно кладет ладонь поверх руки Вая на плече, с силой начинает разжимать его пальцы. Нет. Вай в бреду целует снова. — Вай, — повторяет Корн уже громче. Его голос звучит хрипло, но с той самой сдержанной четкостью, которую он использует обычно в рабочих спорах — говорит о возвращенной трезвости, о самоконтроле. Та четкость, которую Вай ненавидит больше всего на свете, потому что она означает конец игры. В груди Вая вспыхивает ослепляющий гнев, смешанный с такой обидой, что перехватывает дыхание. Он больше не пытается поцеловать, вместо этого вскидывается всем телом, дергаясь навстречу, нависая над Корном, который все еще стоит между его ног. Смотрит на него с яростью. — Ты не можешь вот так это оставить, еблан. Ты это начал. Он видит, как Корн медленно, будто через боль, опускает взгляд на себя, на Вая, на их частично снятую одежду, на хаос вокруг. Будто бы до последнего надеялся, что все это ему только привиделось. Выражение лица Корна теперь сложно прочитать, но он поджимает губы ненадолго, прежде чем выдохнуть: — Прости. — Нет. Телефон на стойке, наконец, замолкает. Тишина после этого еще более оглушительна, давит, пугает. Но тут же эту тишину разрезает нечто особо ужасающее — хриплый, шероховатый смех. Он вырывается из груди Корна, и его плечи под ладонью Вая начинают трястись уже не от дрожи, а от хохота. Корн прикрывает глаза рукой, опускает голову, пряча лицо, но больше не пытается оторвать Вая от себя. Стоит неподвижно, и Вай с ужасом смотрит на него. — Довольно мило, что она ждет тебя даже в такое позднее время, — шепчет вдруг Корн с какой-то ядовитой желчью в голосе. — То есть, я… Прости. Черт. Прости. — Это, блядь, все, что ты можешь теперь сказать? — Я… Не знаю. Я не хочу быть твоим грязным любовником, пока тебя дома ждет женщина. Это измена. Вай сидит на стойке, все так же полуобнаженный, и чувствует себя нелепо, уязвимо. Преданно. Преданным ими обоими — Корном, который отступает, и собой, который позволил этому случиться несмотря на моральные принципы. Он не может пошевелиться. Его разум, наконец, просыпается и начинает лихорадочно проигрывать все, что только что произошло, и с каждой секундой он ненавидит себя все больше. — Ты охуел? Чего ты ожидал? — шипит Вай, в голосе к своему собственному удивлению, звучит та самая ядреная злоба, которой не было со времен их давних драк на втором курсе. — Ты ведь знал о Мэл. Ты, блядь, знал… Мы о ней вот только что говорили. Корн отшатывается, делает полшага назад. Но Вай не отпускает, держит теперь снова за плечи обеими руками, впиваясь пальцами в кожу почти до синяков. И с каждой секундой он чувствует себя все более потерянным, подавленным. Он не знает, что делать с этим телом, с этим человеком, с этой ситуацией. Держать — безумие. Отпустить — смерть. — Да, я просто… — говорит Корн, но его голос ломается на полуслове. Он переводит дыхание, снова проводит рукой по лицу, будто пытаясь его стереть совершенно и нарисовать на вместо что-то иное. — Я не знаю. Крышу сорвало, это… все виски. Мне жаль. Черт, мне так жаль. — Ты ебанулся? — вырывается у Вая сквозь зубы. Кривая усмешка, больше похожая на уродливый шрам, искривляет губы Корна. — Да, — соглашается он покорно. — Я же сказал, что собираюсь сделать глупость. Я попросил мне врезать. — А если я расстанусь с Мэл? На лице Корна застывает удивленное, почти карикатурное выражение лица, и его густые брови подскакивают вверх. Он снова смеется — но в этом звуке больше недоумения, чем веселья. Вернее, веселья в нем нет совершенно, но он спрашивает с мимолетной искрой: — Бросишь девушку ради того, чтобы перепихнуться со мной? Произносит это с такой интонацией, будто Вай только что предложил полететь на Луну на велосипеде. Будто не верит ни одному слову. Вай стискивает челюсть до такой степени, что зубы скрипят. — А если и так? Корн качает головой. — Это тебе сейчас бухло диктует такую хрень. — Нет. — Вай, отпусти, — шепчет Корн, но больше не пытался вырваться силой. В его просьбе — обреченность. — Не отпущу. Я отпускал тебя годами. Вай все еще дышит тяжело, его грудь вздымается, глаза горят в полумраке бара, как угли. Он сжимает плечи Корна сильнее, будто вживляя в них свои пальцы. — Прости, мы не должны были… Мы просто… Перепили. Я просто… А ты был рядом. Это ошибка. Прости. Он бормочет это сбито, лихорадочно, глядя куда-то мимо Вая, в темноту за его спиной. Как будто убеждая не его, а самого себя. Как будто повторяет заклинание, которое должно стереть последние десять минут из жизни. Должно остудить их обоих. И это действует. Ошибка, ошибка, ошибка. Внутри Вая что-то отзывается на это слово тихим, высоким звоном, как лопается перегретое стекло. А ты был рядом. Он хочет кричать. Хочет схватить Корна за лицо, заставить его видеть, слышать, понимать. Хочет вывалить перед ним всю свою пятилетнюю муку, всю тоску, все эти ночи, когда он засыпал с мыслью о нем и просыпался с ней же. Хочется оспорить, доказать. Но что он может доказать? Что все эти годы он мечтал об этой «ошибке»? Что для Вая это было не просто «ты был рядом», а буквально «я хотел, чтобы это был только ты»? Но для них это все ощущается по-разному. Ошибка. Это добивает. Руки бессильно соскальзывают с плеч Корна и падают на холодную столешницу по бокам от бедер. Корн отступает на шаг, быстро, резко, как будто боится, что Вай передумает и снова вцепится. Едва не спотыкается, потому что джинсы все еще приспущены на бедрах, сковывают движение. На этот раз Вай не тянется за ним. Он не делает ничего. Отпускает его, как действительно делал годами. Взгляд Корна, растерянный, скользит по Ваю — по обнаженному торсу, по лицу. Затем он отворачивается, и его движения становятся совсем суетливыми, пока он натягивает штаны, застегивает ширинку, поправляет ремень, надевает рубашку, путаясь в воротнике. — Нам нужно остыть, — говорит он глухо, не глядя. Будто ему противно видеть Вая. Противно думать о том, что они только что делали. Вай не шевелится. Продолжает глупо наблюдать за ним, не чувствуя уже совсем ничего. Белая, звонкая пустота, в которой только эхом отдается одно слово: ошибка. — Оденься. Корн подбирает одежду Вая, подходит и кладет ему на колени. Ткань сползает с бедер и падает обратно на пол с тихим шуршанием. Из Корна вырывается звук — короткий, судорожный вздох, почти панический. Он резко наклоняется снова, хватает одежду, и на этот раз кладет на барную стойку слева от него, аккуратно, совсем не так, как он всего недавно эту же одежду буквально срывал. — Оденься, пожалуйста, — надтреснуто повторяет Корн, и в его голосе прорывается нечто, похожее на мольбу. — Надо закрыть бар. Вай медленно переводит взгляд с одежды на его лицо. Он видит напряжение в челюсти, тень под глазами, капельку пота на виске. И впервые за всю эту ночь в его груди вспыхивает что-то новое. Что-то очень, очень знакомое, но тоже давно позабытое. Ненависть. Та, с которой у них с Корном когда-то все началось. Которая стала почвой для их давней дружбы. И которая сейчас окончательно ее разрушала. Не дружбу уже даже, жалкие обломки, что от нее остались после того, что случилось. — Я закрою сам, — говорит Вай спокойно и леденяще опасно. Корн снова оборачивается, моргает, будто не понимая. И все-таки встречается с Ваем взглядом. — Но… — Просто свали отсюда, блядь, — требует тихо, отчеканивая каждое слово. — Пока я тебе не врезал. Твоя рожа бесит. Во взгляде Вая нет ни капли прежней боли или желания. Только ярость зверя, который не боится быть загнанным в угол, потому что терять больше нечего. У Вая не остается будто бы ничего совершенно. Корн медлит, Вай делает вдох. — Клянусь, я сломаю тебе нос, если ты не сейчас съебешь. Вай не блефует, не пытается запугать. Он предупреждает. Чувствует, что вот-вот сорвется, стискивает столешницу по краям так сильно, что болят пальцы. Он на грани. Еще одно неугодное слово, еще одна попытка сделать вид, что все в порядке — и он взорвется — не в слезы, не в мольбы, а в самую настоящую драку. В ту самую, старую, примитивную, кровавую драку, которая когда-то была их единственным языком общения и которую они научились отбрасывать с годами. Корн, должно быть, видит это. Застывает совершенно пораженно, оценивая. И делает для себя выводы, явно не желая ввязываться в мордобой. Он больше ничего не говорит, не пытается заставить Вая одеться, в чем-то убедить. На лице напоследок отражается нечто мрачное и совсем разбитое, но Вай не успевает изучить, да и не хочет больше. И тогда Корн просто разворачивается, берет свою куртку со стула и идет к выходу. У самой двери он останавливается. Не оборачиваясь, говорит в пространство: — Прости. И дверь за ним закрывается. Вай сидит в полной тишине. Смотрит на дверь через плечо. Потом на свою одежду, сложенную ворохом на стойке. Потом на свои сжатые руки, костяшки которых побелели от напряжения. Вспоминает все их прикосновения. Слишком много. Слишком больно. Жить было проще, когда он не знал, каково это — так касаться Корна. — Блядь. Пиздец. Медленно разжимает пальцы, отпуская лакированную поверхность. Берет футболку и механически, бездумно натягивает. Сползает со стойки, надевает штаны. Смотрит снова на дверь. Он не ждет, что Корн вернется. Он боится, что Корн вернется. Потому что все еще готов сломать ему что-нибудь. Хочется перегрызть глотку. Забытая бутылка виски оказывается у него в руках почти против воли, он допивает остатки в несколько глотков и теперь не чувствует даже жгучей терпкости. Ничего. Сейчас он придет в себя, закончит готовить бар к завтрашнему дню, возьмет свои ключи и выйдет на улицу. Вызовет такси и поедет домой — туда, где его ждет другой человек. Сейчас он придет в себя. Но ему нужно пару минут. Еще несколько жалких минут. Поэтому Вай медленно опускается на пол, спина скользит по дереву стойки, и он садится на холодный пол, подтягивая колени к груди. Прячет лицо в ладонях и закрывает глаза. Старается дышать ровно и глубоко. Телефон снова начинает вибрировать где-то рядом, на стойке. Настойчиво, требовательно. Мэл. Реальность. Жизнь, которая требует его назад. Но Вай не может пошевелиться. Сидит на полу бара, в темноте за широкой стойкой, и чувствует, как что-то огромное и важное внутри него трескается, а потом рассыпается в мелкую, острую пыль. И знает, что собрать это обратно, возможно, никогда уже не получится.