Однажды, когда мы взрослеем

————

Вай действительно любил ее. Эта мысль вращается в его чугунной, тяжелой от похмелья голове все утро. Не так, как требуют книги и фильмы. Не так, как должно быть, когда решаешь провести с человеком всю жизнь. Но любил. Скорее, как любят верного, но слегка надоевшего друга, с которым удобно смотреть сериалы и делить счета, ходить вместе на вечерние прогулки для расслабляющей тишины и незыблемого присутствия рядом кого-то. И в этом был какой-то чудовищный, извращенный абсурд, который заставил бы его сейчас стошнить, если бы в желудке было что-то, кроме горькой желчи и кофе. У Вая, архитектора, который вычерчивал планы и чертежи ровными линиями и прямыми углами, сама жизнь представляла собой безнадежный, многослойный бардак. Свою собственную девушку он любил, как друга. Зато своего очень близкого, почти лучшего друга, полюбить только как друга — был не в состоянии. Возможно, над этим Вай тоже когда-нибудь посмеется, но не сейчас. Сегодня единственное, что он чувствует к себе — это ледяное презрение. Ему тошно от себя. И Вай знает: у них с Мэл могло бы все получится даже. Не фейерверк, не великая любовь. Но у них могло быть что-то. Стабильный, удобный, социально одобряемый союз двух взрослых людей. Через год-другой они действительно могли бы пожениться. Он купил бы кольцо, она надела бы красивое платье, их друзья обнимали бы их и желали счастливой семейной жизни. Опозорили бы их перед семьей, но оставили тонну воспоминаний и ярких фото. Это был бы мост, построенный на граните уважения и старой привычки. Но без того фундаментального, грубого толчка, который зовется страстью. Без того безумия, что сопровождает настоящую романтическую любовь. Без того, чтобы каждое утро просыпаться с мыслью: да, это именно тот человек, с которым я бы хотел жить и умереть. Вай вырос циничным, расчетливым человеком. Привык думать наперед. Научился мыслить здраво, отключая чувства там, где это могло навредить (в студенчестве его вспыльчивость не один раз приносила проблемы, так что пришлось что-то делать с ней). Поэтому он был способен пойти на это, смог бы заключить этот союз, поставить галочку в графе «личная жизнь выполнена» и продолжить свой путь, тихо ненавидя себя по ночам. Это ничего. Он бы смог. Если бы только не… черт. Черт, черт, черт, черт. Если бы только вчера он не узнал, каково это — целовать Корна. Если бы только в голове не гремела эта надсадная мысль. Она оглушает, она жалит, точно пчела, пронзающая насквозь похмельный туман. Это было. Это случилось. Грубые поцелуи, вкус виски и общего адреналина, шершавые ладони на коже, боль, ярость, невыносимая правильность всего этого безобразия. Это было тем, чего он правда хотел. Чего он хотел на клеточном уровне, каждой фиброй своей паскудной души. И ни с одним человеком за все двадцать шесть лет своего глупого существования он не чувствовал ничего даже отдаленно похожего. Никакая другая близость не заставляла мир растворяться, оставляя только жар и потребность. Никогда так не ослепляла. Не делала таким уязвимым и сильным одновременно. Даже если это была ошибка. Даже если они были пьяны, и Корн уже давно пожалел об этом и больше никогда к нему не подойдет. Даже если это разрушило их многолетнюю, такую яркую и преданную, дружбу. Даже если Вай и сам вскоре пожалеет, это не перепишет тот факт, что… Это было. Между ними двумя. И это уже не вычеркнуть, не отменить, не забыть. Как бы сильно Вай ни хотел. Поэтому Вай понимает — он изменил своей девушке. Предал Мэл. Доказал в очередной раз, что не заслуживает ее. Не заслуживает ее доброты, терпения и наивной веры в то, что их помолвка — не сплетня, а реальное будущее. Поэтому принять решение — не сложно. Это не выбор между двумя людьми. Это выбор между ложью, в которой он почти захлебнулся, и правдой, в которой придется выживать. Поэтому Вай не откладывает свое решение в дальний ящик — у них обоих выходной, ему нужно только приехать в бар ближе к вечеру на собеседование, он это помнит. Поэтому все утро они с Мэл дома. Мэл почти не разговаривает с ним, вид у нее мрачный, настороженный, как бывает всегда, когда он сильно провинится. Вай спал на диване, справедливо наказанный за позднее возвращение и все пропущенные звонки. И не только за это. Ходит кругами по залу, борясь с головной болью, и думает, как начать разговор. Думает, думает, думает. Ищет формулировку, которая будет честной, но не жалкой, будет правильной, но не ранит слишком сильно. — Вай. Голос Мэл строгий, усталый, как у учителя, который в сотый раз делает замечание нерадивому ученику. Он останавливается, оборачивается. — Хватит мельтешить, голова уже болит. Она смотрит на поверх экрана ноутбука. Ее глаза — пронзительные, красивые, карие (но совсем не такие карие, как у Корна), всегда умные и всепонимающие. В них сейчас нет понимания. Только усталое раздражение. Вай действительно любит ее. Она очень хорошая. Очень умная. Справедливая. Терпеливая до святого. Она заслуживала лучшего, а получила его — закрытого, саркастичного и упрямого Вая, живущего в какой-то параллельной реальности, где главным героем всегда был кто-то другой. Всегда не она. Не было ни дня, когда Вай заслуживал ее. Не было ни дня, когда Вай на самом деле ее хотел. Это жестоко. Это просто смешно. Он позволил этой девушке войти в свою жизнь просто потому, что она пришла к нему сама, такая изящная и заботливая, и Вай, оправдывая себя этим, рухнул в этот омут с головой в новой попытке забыться, в новой попытке заменить, в попытке жить дальше, зная, что Корн уже строит отношения с кем-то другим. Он изменял ей на протяжении всего прошлого года. Пусть не физически. Пусть только мыслями, взглядами, всей своей тоской, направленной на другого человека. Он был неверен ей с самого начала. А вчера добавил к моральному предательству и физическое. Падать ниже уже попросту некуда. И теперь от этого дна нужно оттолкнуться, чтобы, наконец, сделать что-то правильное. Объясниться и отпустить. Вай делает глубокий вдох, словно собирая остатки сил в этот самый момент. И подходит к дивану. Садится на расстоянии, почти на самый край, и бросает настороженный взгляд. — Нам надо поговорить. Мэл закрывает ноутбук и отодвигает на журнальный столик с такой готовностью, словно только этого и ждала все утро. Вай не уверен, что именно она считывает по его лицу — тени вчерашней пьянки, вину, обреченность или решимость. Но что бы это ни было, оно заставляет ее сдвинуть аккуратные брови чуть ближе к переносице. Но она смотрит на него. — Я так и подумала. Вай же в ответ отводит взгляд. Трус. Он ненавидит себя в эти минуты. Вай не привык бояться. С подросткового возраста он был закален в драках — вспыльчивый, несдержанный, всегда готовый броситься в бой, даже если противник сильнее и превосходит числом. Часто отхватывал от старших, но никогда не боялся получить новый удар. А теперь — боится. Страх скручивает внутренности холодными щупальцами. Потому что он сам собирается нанести удар, и эта боль, которую он причинит, совсем незаслуженна. Потому что знает — нужно было сделать это раньше. Гораздо раньше. Потому что знает — это не нужно было даже начинать. Уж точно не доводить до такой степени, когда их зубные щетки стоят в одном стакане, а общие друзья вовсю обсуждают дату несуществующей свадьбы. — Надеюсь, о том, почему ты вчера не брал трубку и приехал так поздно, еще и пьяный? Или о том, откуда у тебя эти странные покраснения на шее, так похожие на следы… зубов? Мэл не кричит, она вообще почти никогда не кричит. Спокойная, рассудительная. Она просто выкладывает факты между ними, как карты на стол. И Вай напрягает плечи. Чувствует, как под ее взглядом кожа горит там, где вчера были губы и зубы Корна — конечно, она не могла не заметить. Сам Вай заметил только утром, стоя в ванной у зеркала. Ну что за идиот. — Да, об этом, — тихо соглашается Вай. — Просто я… Вчера в баре… Слушай, я перешел черту. Мне очень жаль. Я, — он прикрывает на секунду глаза, — поцеловал другого человека. И… Сбивается с мысли, совсем не знает, как закончить. Слова уплывают от него, как щепка в бурном потоке стыда. И что? И почти переспал? И был готов на все? И сделал бы это снова, несмотря ни на что, если бы не обстоятельства, прервавшие (если бы не твои звонки, которые были совсем не вовремя, кстати)? И самое главное — что этот «другой человек» — его близкий друг, мужчина и, конечно же, тайная любовь всей его жизни? Поэтому он замолкает, упирается локтями в расставленные широко колени и просто смотрит в пол, сидя к ней боком. Ему стыдно. Ему противно от самого себя. Он знает, что должен все рассказать прямо сейчас. Но слова застревают. Он не знает, что сказать дальше. — Это Корн? Имя простреливает между ними со звуком треснувшей лампочки. Вай морщится. — Почему ты сразу так решила? Вай знает, что она имеет право знать правду, но все же эта ледяная уверенность в ее голосе так сильно удивляют, что заставляет почти инстинктивно включить защитный режим. — Хочешь сказать, что это забавное стечение обстоятельств? — медленно проговаривает Мэл, и голос ее становится чуть острее, но все еще спокойный, будто бы даже насмешливый. — Корн бросает Бинай, а через пару недель ты… изменяешь мне с кем-то в баре? Иногда Вай проклинает тот день, когда они с Корном решили познакомить своих девушек. Он молчит, не решаясь сказать ни «да», ни «нет». Молчит, зажатый в тиски между необходимостью выложить правду и страхом перед весом этой правды. — Корн тебе рассказал, почему они расстались? Он тебе сказал? Когда он с силой заставляет себя поднять взгляд, Мэл не выглядит удивленной, но кривит губы в сердитой гримасе, которая искажает ее обычно мягкие черты. — Какое это имеет значение сейчас? — вырывается у Вая, и он сам слышит в своем голосе слабость, попытку уйти от ответа. На лице Мэл появляется что-то вроде торжества. — Видимо, не сказал. Это деликатная тема, конечно, и прости, что я говорю об этом, но… Мы с Бинай подруги, она со мной поделилась. Я понимаю, почему Корн тебе не сказал. Внутри Вая натягивается тетива, по жилам струится раздражение — усталое, выгоревшее. Хождение по краю сейчас вызывает только эти ощущения, хотя он и осознает, что сам загнал себя в эту ловушку. — Да что не сказал? — Мы отмечали день рождения Пи`Рат, помнишь? — Ну. Улыбка на ее губах неестественная, полная иронии и яда, проходится мурашками по коже. — Они с Корном расстались как раз после этого. Вы так хорошо проводили вдвоем время. Ты и Корн. Мы с Бинай сидели отдельно, вы — отдельно, все были довольны. Так, видимо, и полагается у счастливых пар, да? Вы вообще никого вокруг не замечали, все время смеялись, хватались друг за друга, как первоклассники, вместе пили. Такие счастливые. Вай помнит тот вечер, конечно. Пару недель назад. Не было ничего особенного. День рождения общего приятеля. Помнит легкость, с которой они болтали все вместе шумной компанией, помнит, как они с Корном были неумолимо рядом, сколько бы людей не приходило и не уходило. Помнит, как Корн положил руку ему на шею, склоняясь ближе, чтобы сказать какую-то глупую шутку, над которой они смеялись только вдвоем, потому что никто больше ее не слышал. Никто бы больше ее не понял. Он помнит, что было весело и хорошо. Так хорошо, что он забыл обо всем на свете — как бывает часто рядом с Корном и только рядом с ним. — И… так что, Бинай вроде как расстроилась из-за этого? — Вай настороженно хмурится, выпрямляет спину, чтобы сесть увереннее. — И устроила скандал? Из-за того, что Корн на дне рождения Пи`Рата уделял мне чуть больше времени? — Чуть? — Мэл издает короткий, безрадостный смешок. — Дорогуша, все время Корна — твое время, не замечал? Ты живешь не со мной, а… в этом баре, с ним. И все эти ваши шутки, ваши общие истории, ваше взаимное обожание… Или как это назвать? Это все не «чуть», Вай. Но, знаешь, нет, Бинай даже на это смолчала. Как и я. Они приехали домой после праздника. Занялись сексом. Надеюсь, такие подробности тебя не смущают? Она делает паузу, словно действительно дожидаясь ответа Вая, но он не отвечает. Слушать что-то такое от своей девушки — почти дико. Не то чтобы он хотел обсуждать интимную жизнь Корна. Не то чтобы он хотел слышать подробности, тем более, от кого-то другого. Но он не отвечает, просто ждет. Мэл вздергивает бровь, и голос ее становится сухим и расчетливым: — Корн, ну знаешь, обычно тихий во время секса, сдержанный… А что? Девушки иногда обсуждают такое… Ты же не думал, что мы только о шоппинге говорим? Так и… И в тот вечер в какой-то момент Корн был куда активнее, был страстным и инициативным. Ну, со слов Бинай. Она очень удивилась, но но хорошем смысле, само собой. Кому бы не понравилось? Вот только потом он… Корн, в смысле, он назвал твое имя, представляешь? Твое имя. Черт, во время секса. Воздух вырывается из легких Вая с тихим свистом. Мир вокруг сужается до маленькой точки в пространстве, до этих негромких, но тяжелых слов. Что? Его имя? Как Вай должен это представить? Она что, с ума сошла? — Конечно, Бинай была в шоке. Смотри, ты сам в шоке. Мэл бесцветно улыбается, окидывая оценивающим взглядом лицо и позу Вая, Вай в ответ молча поджимает губы. — Просто мы… — Мэл коротко вздыхает, почти неловко. — Слушай, вы всегда были чудные, ладно? Немного в своем отдельном мире. Это… было странно, но мы обе правда хотели верить, что это просто такая крепкая дружба с каким-то дебильным заскоком. Я все понимаю, вы вместе с университета, у вас бар и все такое. Мне даже завидно было, что у вас такая, ну, связь. Но иногда между вами проскальзывало что-то такое… И затем она прерывается, просто смотрит, и в ее взгляде теперь нет ни злости, ни торжества. Только бесконечная усталость и сожаление. Трещины разочарования, что умножают душевные терзания. Вай видит, как она осыпается. Он хочет переспросить, что-то сказать, но все еще медленно переваривает услышанное, осторожно проворачивает в своей голове и подбирает слова. — Что-то такое по типу, когда Корн что-то рассказывает, и ты так его слушаешь, и ты так смотришь, боже, с таким вниманием, что тебя вообще ничего не волнует вокруг. Или как иногда вы заигрываете друг с другом на людях, и это, вроде, смешно, но в какой-то момент начинает казаться, что, если продолжать смотреть, это равносильно подглядыванию. Ты понимаешь, о чем я? Все это время между вами была своя территория, куда вы никого не пускали, и, наблюдая за всем этим мне иногда начинало казаться, что здесь что-то не так. Но я так старалась это отрицать, думала, что это глупо. Вы бы просто были вместе, если бы хотели, разве нет? Поэтому мы с Бинай… без конца убеждали друг друга, что просто фантазируем лишнего. Но слушай, называть имя друга, когда ты в постели со своей девушкой… это не очень по-дружески, как считаешь? Вай будто бы вообще не способен никак считать. Он сидит парализованный. Разум все еще отказывается обрабатывать эту информацию. Сказать что-то все еще не получается, язык прилип к нёбу, и он просто качает головой, не только отвечая на ее вопрос, но и отрицая всю эту чудовищно неправдоподобную реальность, в которой оказался. Весь его мир попросту переворачивается в эти минуты, и он лихорадочно обдуывает, анализирует все последние годы. Мэл дает ему полминуты, но не слишком великодушна, что в ее положение вполне оправдано. Тогда она закусывает губу, смотрит в окно и с сухим огорчением продолжает: — Ну, а когда Корн, видимо, понял, что облажался, он просто предложил разойтись. Он даже не смог объяснить толком ничего. Хотя Бинай и так уже поняла, после всего, что было, сложно поверить, что это просто случайность. Вот тебе и красивая история. Тишина после ее слов густеет, становится физической субстанцией, давящей на барабанные перепонки. Вай быстро-быстро моргает, не глядя куда-то конкретно, и повторяет услышанное про себя еще несколько раз. Он назвал твое имя. Во время секса. — Зачем ты вообще мне это рассказываешь? Мэл молчит некоторое время, смотрит на Вая с некоторым сожалеем, будто на несмышленного ребенка, которому отчаялась объяснять прописную истину. — А ты бы не хотел знать? Хочешь сказать, тебе плевать? — спрашивает едва слышно, но остро. — После того, как Бинай рассказала мне про это, я все ждала, когда же между вами что-то изменится. Несколько недель гадала, искала какие-то следы вашей связи, боялась, что ты просто… уйдешь к нему. Но ты оставался и как будто ничего не поменялось. Тогда я по дурости решила, что, возможно, ты ничего не знаешь и действительно воспринимаешь Корна не больше, чем друга. Но вот теперь ты заявляешься домой в таком виде и говоришь мне все это… Что я должна думать? Что ты хотел от меня услышать в ответ? Просто скажи уже правду. Это был Корн? Вчера? С тобой? Он медленно поднимает голову к потолку, чтобы ненадолго разорвать зрительный контакт. Не может выдержать ее взгляд, который сейчас полон одновременно колкости и последней надежды, что он все-таки скажет «нет». Его собственная квартира, его стены, его мебель, которую когда-то он покупал лично — все вдруг кажется чужим, наблюдавшим за его многолетним самообманом. — Ты был с Корном? — спрашивает она снова, теряя остатки терпения. И Вай отпускает эту ложь. Ломает все бесповоротно, когда говорит: — Да. Мэл впервые за утро выдыхает с таким шумом, будто выгоняет из легких все накопившееся напряжение. Вай все же видит, как ее плечи, только что напряженные, резко опускаются и сутулятся, а на лице проступают более живые эмоции. В глазах застывают слезы, но она держит их до последнего. Вай не смеет к ней прикоснуться. Руки, лежащие на коленях, кажутся чужими, грязными. Он чувствует себя паршиво. Не как предатель, а как палач, который только что опустил топор, глядя в глаза человеку, которого обещал оберегать. — Почему вы?.. Зачем вы вообще?.. Ты ведь… Ей все никак не удается договорить, она давится словами, сжимает челюсть ненадолго, сдерживая гримасу. Еще секунду назад Мэл была решительной и холодной, но, кажется, последнее подтверждение ломает что-то в ней, и теперь она смаргивает слезы и медленно дышит. — Просто если бы это был какой-то случайный человек, это было бы… Нет, это ужасно в любом случае, но, если бы это был кто-то другой, знаешь, это не было настолько отвратительно и подло. Но Корн… После всего, что уже между вами было? Вай, что это все значит? Какого вы нам голову вообще морочили, если вы? Как давно это… между вами? — Я… Мы… нет, — Вай запинается, мозг лихорадочно ищет слова, которые не сделают еще хуже. — Мы никогда. Это был первый раз. И мы… У нас не дошло до секса. — И зачем-то из него вырывается следом это жалкое: — Мы просто друзья. После вчерашнего звучит нелепо. Даже в его собственных ушах. Мэл взрывается хохотком, истерическим и коротким. — Вай, вы не просто друзья, боже! — голос прорывается сквозь смесь плача и смеха, сдавленный и полный неподдельного ужаса. — Это было давно заметно! Не строй из себя идиота, я знаю, что ты умный парень. И не будь я так слепа, тоже поняла бы это раньше. Черт. Она поднимает голову, вытирает лицо ладонями, оставляя размазанные тени от туши под глазами. — Значит, что, ты… его любишь? Дыхание Вая замирает. Он кусает внутреннюю сторону щеки. — Мэл, — пытается уклониться, голос тихий, почти умоляющий. — Пожалуйста, ответь честно. Я хочу знать. И я имею право знать. Вай закрывает глаза. Говорить это вслух здесь, ей, — это последнее кощунство. Но и последняя честность, которую он ей действительно должен за месяцы обмана. Он страшно напортачил, и уже не в первый раз, столько всего сделал неправильно. Отнял у нее столько времени. Так что, пожалуй, быть честным до конца — это меньшее, что он может. Вай сцепляет руки в замок, снова устраивая локти на коленях, переплетает пальцы между собой с такой силой, что становится больно. — Да, — говорит он. Тишина. Потом тихий, прерывистый вдох. — Как давно? — Пять лет. Новая волна смеха-плача, более тихая, но и более безнадежная. — Вай, ты серьезно? — она всхлипывает, затем откашливается. — Пять гребанных лет? Ты… А я? Чем мы занимались с тобой эти… полтора года? Ты просто морочил мне голову? Вай торопливо встает, чтобы дойти до кухни, где наливает в стакан воды. Возвращается так же быстро — не тянет время, во всяком случае, не специально. Чувствует себя обязанным позаботиться о ней в последний раз, когда довел до такого. Мэл молча принимает стакан с водой, но не пьет, просто смотрит на воду. Вай передает салфетки — она берет их тоже больше машинально, никак не комментирует. Все так же ждет ответа. И тогда Вай понимает, что нет, он все же тянет время. И больше тянуть некуда. — Прости, — говорит он, оставаясь стоять над ней в нескольких шагах. — Прости, я знаю, я ужасен. Мне так жаль. Просто… Я пытался. Клянусь, я пытался быть тем, кем ты хотела меня видеть. Вернее, я и сам хотел быть таким. Я хотел быть другим. И чтобы у нас все получилось. Я хотел быть с тобой! — Он вздыхает, прерванный новым тихим всхлипом, наблюдает, как Мэл все-таки пьет воду и прикрывает глаза. Говорит настойчивее и громче: — Ты замечательная. Я просто тебя не заслужил. Мэл смотрит на него, и в ее мокрых глазах нет уже ни надежды, ни даже раздражения. Только горечь окончательного поражения напополам с отвращением. — Это правда. Потому что ты был со мной так долго, но никогда не был со мной на самом деле. Твое тело здесь, а голова — там, с ним. Ты постоянно о нем говорил, и я это терпела. Ты срывался к нему по первому же зову, и я списывала это на то, что у вас общий бар и проекты. Ты переписывался с ним просто постоянно, и я понятия не имею, о чем, но ты всегда был таким счастливым — ты был таким счастливым только с ним, ты вообще знаешь? И ты… Боже, ты приводил его к нам домой на ужин, когда я хотела устроить романтический вечер на двоих. Ты просто… всегда, черт возьми, с ним. В этой вашей дурацкой дружбе-вражде, — она давится смешком и снова пьет. Отставляет затем стакан на стол и гладит себя по руке. Шепчет совсем разбито: — И я так устала. Устала ждать, когда ты наконец посмотришь на меня так, как смотришь на него. Устала от этих слухов о помолвке, которые я сама и распустила, дура, чтобы как-то… привязать тебя к реальности. К моей реальности, понимаешь? Потому что тебе на самом деле это не нужно все. А я не хотела принимать, потому что была глупо влюблена и очарована. Мэл делает паузу, вытирает лицо салфеткой, и когда она поднимает в следующий раз голову, Вай ужасается — темные, размытые полосы туши под глазами, похожие на следы от ударов, сами глаза красные, огромные и полные тоски, но слез в них больше нет. Она смотрит прямо на Вая и зачем-то силится изогнуть губы в улыбке. — Так что да, ты меня не заслуживаешь, а я не заслуживаю тебя. Она произносит это тихо, почти философски, будто подводя итог сложному уравнению. Всхлипывающая дрожь проходит по ее плечам, когда она сморкается в ту же салфетку. Затем опускает руки на колени, сжимая их в слабые, беспомощные кулаки. — Прости, — все, что может сказать Вай. — Мэл, пожалуйста, прости меня. Мне… мне так стыдно. Мне очень… жаль. Эти извинения ничего не весят. Они ничего не меняют. Но сказать что-то еще он не в силах. Мэл медленно качает головой, встает с дивана — движения медленные, будто даются с трудом. — Не переживай, никаких скандалов, — говорит она уже сдержанно, почти дипломатично. — Мы взрослые люди. Оба ошиблись. Я тебя не ненавижу, но ты правда сделал мне очень больно. И надеюсь, что тебе будет хотя бы немного так же больно, как и мне. Просто для урока. Вай молча соглашается и принимает каждое слово. Мэл проходит мимо, намеренно обходя на дистанции и больше старается не смотреть в его сторону. У самой двери в спальню оборачивается, но взгляд устремлен куда-то в район его груди, словно не может заставить подняться выше. Вай почти благодарен ей за это. — Разберись в этом бардаке уже, наконец. Потому что иначе ты просто сломаешь кому-нибудь жизнь. Или свою собственную. А меня достало переживать из-за тупых мужчин. Я соберу свои вещи и съеду к вечеру. — Нет, подожди, я могу уехать на пару дней. Чтобы ты… чтобы ты могла… — Не надо, я соберу все сегодня. Мне не нужны твои подачки. — Тогда я оставлю тебя, — предлагает он, понимая, что это единственный способ сохранить для нее хоть каплю достоинства в этом процессе. Она медленно кивает, принимая условия. — Я завезу ключи в бар. — Ты уверена? — Я не собираюсь прятаться после того, как ты мне изменил. Я завезу ключи в бар по пути к маме. Эти слова звучат уже колюче и совсем отстранено. Вай понимает. Она приедет в их бар, который стал символом всего этого кошмара, и вернет ключи от его квартиры. Сделает это с поднятой головой, потому что она — не виноватая сторона. И она хочет, чтобы он это помнил. Ваю ничего не остается, кроме как сказать: — Хорошо. И она выходит за дверь. Вай остается стоять посреди гостиной, слушая эти звуки — звуки стирания ее присутствия из его жизни. Смотрит на пустое пространство, где она только что сидела. На салфетку, скомканную и брошенную на диван. На пустой стакан на краю стола. На серый ноутбук, строгий и аккуратный, который они выбирали вместе, когда Мэл получила хорошую работу полгода назад. Утекает несколько минут, когда он приходит в себя. Неуклюже бредет к креслу, чтобы взять свои уличные вещи, переодевается. И, схватив телефон, выходит из квартиры. Он спускается по лестнице с девятого этажа медленно, как в бреду, каждый шаг отдается тяжестью в висках. Садится за руль, но не заводит мотор. Просто сидит, глядя на серый бетон подземной парковки через лобовое стекло. Он очень виноват. Столько всего в своей жизни он сделал неправильно. Столько раз делал другим людям больно. И Вай знает — он совсем не хороший человек. Искренне пытался им стать еще со второго курса, пытался быть лучше, быть добрым и понимающим, брал пример с Прана и, на удивление, с Корна. Иногда Ваю даже наивно мерещилось, что он смог — стать лучше. Например, когда смирился с перемирием между архитекторами и инженерами. Принял компанию Пата и нашел с ними общий язык, чуть позже даже смог признать их забавными ребятами. Или Вай думал, что стал лучше, когда нашел в себе силы прийти к Прану и Пату однажды вечером и усадить их перед собой, чтобы долго и нудно извиниться за свой поступок с раскрытием их тайных отношений. Он был до ужаса искренен в своем раскаянии и даже совсем не пьян, Пат тогда смущенно ворчал, а Пран со слезами на глазах тискал Вая и бормотал всякие глупости. Или когда не раз и не два прикрывал своего лучшего друга и его недалекого парня от остальных, когда те сбегали вместе или слишком подозрительно переглядывались в стенах университета — только он и Корн могли помочь им в поддержании легенды о расставании, поэтому Вай правда старался. Ей богу, по сей день Вай уверен, что если бы не они с Корном, эти двое спалились через два месяца максимум, настолько они вели себя опрометчиво влюбленно и совсем не хотели думать головой. Или когда Вай помогал друзьям с учебой по тем предметам, которые давались ему лучше. Ему приходилось жертвовать сном и собственной подготовкой, потому что он все еще совмещал учебу и работу, и времени у него было крайне мало, особенно на последнем курсе. Но Вай ни разу не отказал друзьям, ворчал совсем миролюбиво и просто для поддержания имиджа, но не сердился на деле. Или когда он взял отпуск на работе и больше недели прожил у Луи после того, как его длительные отношения закончились резко и болезненно, и они с Сейфом буквально вытаскивали друга из депрессии, не оставляя даже на десять минут наедине со своими мыслями. Или когда Вай всякий раз запихивал свое раздражение подальше, помогая Пату устраивать тайные свидания и сюрпризы для Прана, участвуя в выборе подарков и непрерывно терпя сопливо-приторные вздыхания. Или когда Мо попал в больницу со сложным переломом на четвертом курсе, и Вай навещал его едва ли не чаще остальных, просто потому что сам однажды оказался в подобном положении, и знал, каково это — когда к тебе никто не приходит, и больничные стены давят и давят, а ты ничего не можешь сделать. На самом деле, на счету Вая было много поступков, которые он мог без преувеличения записать в категорию «правильных» или даже «добродетельных». Вай старался быть хорошим другом, хорошим сыном. И иногда позволял себе думать, что изменился, что стал лучше. Что он заслуживает всего, что есть вокруг него — друзья, любовь, работа, благополучие. Но когда Вай думает об этом глубже, когда он остается со своими мыслями наедине дольше положенного, на него неизменно обрушивается осознание, что ни черта подобного — он не стал лучше. Он все еще эгоист. Все еще раздражителен и вспыльчив внутри, хотя и пытается сейчас скрывать это за вежливыми улыбками. Все еще любит уколоть побольнее собеседника, все еще ведет себя высокомерно по отношению даже к друзьям. Вай — это все еще Вай. И он не стал лучше. Никогда не станет. И годами Вай только и делал, что прятал свои чувства за чем-то другим, пытался найти отвлечение — в ком-то другом. Лгал. Лгал. Лгал. Очень много. Своим партнерам — о том, что, конечно, они ему нравятся, конечно, он от них без ума. Родителям — о том, что, да, к тридцати они, пожалуй, дождутся от него внуков. Лучшему другу — о том, что он абсолютно точно счастлив и доволен своей жизнью, и, нет, Пран, нет ничего, о чем я бы хотел рассказать, серьезно. Корну — о том, что они такие замечательные друзья, просто нашедшие друг друга родственные души, взращенные на взаимных подколах, спорах и уважении (скорее это не ложь, а полуправда, но умалчивание не добавляет Ваю баллов). И лгал самому себе — о том, что исправил дурную натуру, о том, что ему ничего не стоит отпустить Корна, когда придет время, о том, что следующие отношения его будут обязательно удачными, обязательно другими, и, наконец, Вай сможет полюбить кого-то другого и сделать все правильно. Вай не может ничего из этого. Вай просто рассыпается на части. Сидит в тишине своей машины, вдыхая медленно запах кожи, бензина и автомобильного ароматизатора. Опускает голову, прижимаясь лбом к рулю. И врет даже сейчас, когда пытается убедить себя, что слезы, обжигающие глаза — это просто результат усталости и похмелья. Он теперь свободен. Один. И эта свобода похожа на открытый люк в ледяную, беззвездную пустоту.

————

Из меланхолии выдергивает телефонный звонок, резкий, слишком пронзительный, и Вай вздрагивает, тут же отрывая тяжелую голову от руля. Телефон неприятно вибрирует в кармане. Вай путается в мыслях и в руках, но все же достает его, смотрит рассеянно и вздыхает со смесью усталости и облегчения. Это Пран. Замечательный, хороший Пран. Голос лучшего друга всегда действует на Вая, как таблетка успокоительного. Пран явно хочет успеть до отъезда наверстать упущенное за эти полгода отсутствия, поэтому зовет Вая посидеть вместе с Луи и Сейфом в кафе. Вай пытается что-то промычать про дела, бар, усталость, но Пран не слушает. В его голосе нет требования, только искреннее, заразительное желание быть вместе, успеть как можно больше. Пран всегда настойчив. И умеет уговорить Вая сделать все, что угодно. И Вай, сидящий в своей тихой и пустой машине, так и не заведя мотор, чувствует, как это предложение становится спасательным тросом, брошенным в болото его самокопаний. Это кажется вполне неплохой альтернативой выходному дню. Так что обещает приехать в назначенное время и проворачивает ключ зажигания. Нет, правда, Вай любит своих друзей по сей день. Вслух не признается, но иногда ему даже не хватает их студенческой компании, той беззаботной легкой дружбы и ежедневных встреч без причины. Не то чтобы они окончательно потерялись друг для друга в пучине взрослой жизни, но встречаться, конечно, сейчас доводится не так часто. Мо и Чанга он видит в основном через Корна, когда те проводят выходные вместе или заходят к ним в бар. Луи после выпуска и вовсе уехал из Бангкока по велению сердца, практически выпал из реальности и отгородился ото всех. Только год назад снова вернулся в их жизни после сокрушительного расставания, был так плох и разбит, что Ваю казалось, будто он никогда не станет прежним. Но Луи снова удивил всех, залечил раны, вернул свое остроумие и решил жить дальше. Не так давно Ваю даже удалось переманить Луи, как талантливого архитектора, в фирму, где работает сам. Еще несколько недель, и он приступит к стажировке, возможно, Вай даже сможет взять с ним общий проект разок-другой. Нет, он ценит свой нынешний коллектив, конечно, но работать рука об руку с человеком, которого знаешь с первого курса, как облупленного — это дело особенное, вызывающее свербящее, но теплое чувство в груди. Он бы позвал и Сейфа работать к ним, но тот все-таки отказался от карьеры архитектора и сейчас находится на этапе «поиска себя». Пока что зовет себя гордым владельцем проблемного зоомагазина, но искренне уверяет всех, что не жалеет ни о чем. Вай с Корном захаживает проведать Сейфа и его зверушек довольно часто благодаря близкому расположению магазина к их офисам. С Праном они и вовсе общаются будто бы не меньше, чем пять лет назад, что забавно, учитывая, что именно он уехал в другую страну. Но Пран это Пран, верно? Никто не может судить Вая за то, что Пран всегда будет занимать особое место в его сердце. Они были лучшими друзьями со школы, еще тогда, когда Вай даже толком не понимал, что такое дружба и был абсолютно невыносим. Конечно, личных посиделок осталось не так много, но у них все еще есть бесконечные дурашливые переписки, вечерние созвоны по выходным и эти шумные, обязательные встречи каждый раз, когда Пран приезжает. О, но ведь и это еще не все. Конечно, ведь есть Пат — этот мерзкий, самый проблемный, самый упрямый инженер с их курса, которого Вай когда-то ненавидел так сильно, что было отвратительно даже играть с ним в одной команде по регби. Ну, а теперь с Патом общаться Ваю доводится даже чаще, чем хотелось бы — то в бар к ним завалится без приглашения, то Корн его притащит просто так выпить или поиграть в приставку, то он увязывается с ними вместе на обеденный перерыв. Вай вообще-то ворчит теперь только для вида, сохраняет репутацию, но с Патом они вполне неплохо начали ладить после всей истории в конце второго курса. Особенно — после того трогательного и долгого откровения, которым тогда Вай осыпал их с Праном в попытке загладить вину. Конечно, Вай и без того знал, что, если большая часть жизни будет наполнена Корном (а его жизнь не просто наполнена, она трещит по швам от того, что на каждым шагу, в каждом миллиметре только Корн, Корн, Корн), это неизменно приведет к тому, что придется терпеть в придачу и Пата. Еще с университета для всех было понятно, что Корн и Пат — не разлей вода, два шумных инженера, соединившиеся в общую идиотию. Отличный дуэт. Года не меняют этого факта, и они даже не удивили никого, когда пошли работать в одну компанию. Кроме того, Пат — возлюбленный Прана. Все дороги, казалось бы, ведут не в Рим, а к Пату, так что Вай просто никак не смог бы избежать его присутствия в своей жизни. Да и не хочет, на самом деле, потому что Пат действительно неплохой парень, с ним весело выпивать и даже смотреть телешоу, с ним можно громко обсуждать звезд и сюжет до тех пор, пока Корн не начинает на них ругаться, чтобы заткнулись. Иногда они с Патом даже объединяются, чтобы выводить Корна из себя. Иногда наоборот — с Корном, чтобы подразнить Пата. Самая худшая комбинация — это когда эти двое сговариваются против Вая, чтобы издеваться над ним, и это настолько же ужасно, насколько нелепо и смешно. Не обидно. Раздражающе иногда, да, но не обидно. По-родному. Конечно, вслух он этого не скажет. Как и многого другого. Но сейчас, спустя годы, Вай может сказать вслух и без стеснений, что они с Патом стали друзьями. А когда Вай признал это в первый раз, Пран, кажется, пустил слезу, а сам Пат выглядел таким польщенным и гордым за себя, что рот его едва не лопнул от улыбки. Вай тогда сказал: «идиоты», но трогательно отвернулся, чтобы не показывать смущенное лицо. Вай сказал: «идиоты», но все же был счастлив произнести это без злобы и провокации. Так что да, Вай любит этих ребят. И скучает иногда за прошедшими временами. И хотя их вернуть уже не получится, он рад, что у них есть возможность строить на прочном фундаменте что-то новое. Это то, ради чего он все еще хочет жить.

————

Вай добирается с пробками почти вовремя, но все равно оказывается последним. Находит их столик у самого окна, залитый слепящим послеполуденным солнцем в окружении живых цветов. Пран, заметив его первым, уже машет, улыбаясь своей открытой улыбкой на загорелом лице. Рядом Луи, все такой же насмешливый и слегка сонный, и Сейф, чуть пополневший с их последней встречи, но по-родному шумный и безалаберно веселый. Они обнимаются — крепко, по-дружески. С Праном обмениваются задорным хлопком по плечу, потому что виделись буквально вчера. — Садись, садись, попробуй, что я заказал! — Пран отодвигает для него стул, и его движения полны такой радости и энергии, что Вай на секунду чувствует себя обманщиком, пришедшим на праздник в траурной одежде. Но он искренне, чертовски рад видеть их. Садится на предложенное место, и разговор, который на секунду замер из-за его появления, тут же набирает обороты. Пран с жаром рассказывает о Сингапуре, о своей работе там, шутит про безумные цены и карликовость территории, но затем уже более серьезно с восторгом описывает все преимущества инфраструктуры. По традиции, конечно, каждый из них рассказывает об успехах и проблемах на работе. Луи, очутившись в привычной среде, подкалывает всех, вспоминая общие студенческие проделки, Сейф жалуется на дожди и символично проливает на себя чай — это все кажется таким родным и милым, что тяжесть на сердце действительно отступает временами. Вай пытается угнаться за сумбурным темпом диалогов друзей, но бесконечно выпадает, цепляясь только за какие-то обрывки шуток и фраз. Заказывает что-то наугад, пробует странный чай Прана, который ему кажется слишком сладким, затем пьет свой кофе медленно и вдумчиво, пытаясь больше улыбаться и меньше смотреть в стену. — У вас-то что, как с баром, Вай? Разорились уже? — спрашивает Сейф с таким видом, будто бы он вовсе не заглядывал к ним две недели назад и не видел ситуацию своими глазами. Вай вздрагивает, будто разбуженный. — А, да, — говорит он потерянно, но затем, сталкиваясь с недоуменными взглядами парней, вспоминает вопрос. Натягивает на себя снисходительную улыбку, выученную до идеала, и говорит: — Да не дождешься, наживаемся изо всех сил на инженерах и архитекторах. — Ну ты посмотри на них! Вот так и работает сансара. — Не думаю, что здесь это уместно. — И вообще, вам очень повезло, что у вас уже была готовая клиентура, когда вы открылись. — Да, но мы привлекли и новую. Теперь этот бар не только для студентов. — А тот красавчик-бармен еще работает? — вмешивается Луи, внезапно приосанившись, словно ожидая, что Вай, как фокусник, достанет бармена из нагрудного кармана. Вай только хмыкает. — Если ты про Чета, то мы его недавно уволили. Вай всегда говорит это простое и веское «мы», даже когда речь идет только о нем. Даже если это было только его эгоистичное решение. Просто потому что он и Корн — это уже неразделимый союз, самый правильный и в то же время нелогичный симбиоз из всех возможных. Луи разочарованно вздыхает, остальные смеются. — Братан, вы с Корном правда настоящие тираны, — Сейф закидывает руку на плечи Ваю. — А мне Корн говорил, что только Вай тиранит персонал, — замечает Луи. Это вскользь промелькнувшее имя «Корн» падает на стол, как камешек в лужу. Вай чувствует, как его лицо на мгновение застывает, и голова снова уже заполняется различными неконтролируемыми мыслями. В этот момент он успевает заметить, как Пран, самый проницательный из них, слегка настораживается, бросив быстрый взгляд, но, видимо, пока решает не вмешиваться. Вай понимает, что это означает. Это означает, что Пран начнет активнее за ним наблюдать и присматриваться. Поэтому, не желая нарваться на серьезный разговор, старается вести себя, как обычно, чтобы не вызывать вопросов. Вай даже не помнит, что отвечает на подкол Луи, но что-то точно отвечает, а затем запивает слова крепким кофе и ехидно щурится, стараясь оставаться «самим собой», что бы это теперь ни значило. Разговор плавно перетекает к другим темам — к общим знакомым, к скорому увольнению Луи, к предстоящему концерту, на который они планируют сходить вчетвером, как в старые-добрые. И Вай все пытается встроиться — открывает рот, чтобы сказать что-то о группе или расхвалить в тысячный раз свою компанию, куда он так мастерски переманил Луи (чем безмерно гордится, конечно), но мысли почти каждый раз обрываются на полуслове. Он либо говорит что-то очевидное и совсем не остроумное, либо просто замирает сидит с полуоткрытым ртом, не понимая совершенно, что пытается сделать. Все слова вытекают из его головы еще до того, как он успевает за них ухватиться. Ничего не выходит, ничего, ничего. Он только медленно попивает остывший кофе и нервно дергает коленкой под столом, даже не замечая этого. — Эй, Вай, ты в порядке? — внезапно все же спрашивает Пран, перебивая Сейфа, рассказывающего о новом виде змей, которых он закупил для своего магазина. — Ты какой-то… странный? Дерганный. И молчишь. Луи и Сейф тоже перестают говорить, смотрят на него. Вай, чувствуя себя нелепо, заставляет на лице появиться улыбке — широкой и, как он полагает, совсем неестественной. — Перепил немного вчера, вот и не выспался. Порядок. И видит, как они переглядываются — медленно, осторожно, словно полагают, что таким образом это не будет настолько очевидно для него. Как родители, обеспокоенные поведением замкнутого подростка. Вай раздражается. Знает: они ему не верят, но решают сильно не наседать. Ладно, этого достаточно пока что. Поэтому он припадает губами к кружке и искренне жалеет, что здесь не подают кофе с коньяком. — Кстати, я давно к вам не заглядывал, — внедряется Луи с улыбкой, ласково толкая Вая в плечо. — Нужно поддерживать нашу родную дыру. — Что еще за «дыру»? — ощетинившись, переспрашивает Вай, но даже недовольства или насмешки в его голосе нет — вообще ничего. — Да я так уж, любя, конечно, — отвечает Луи и гладит теперь Вая по руке на манер попытки утешить. — Учитывая, сколько мы наливаем вам бесплатно, это еще кто кого поддерживает. — Ну-у, не бурчи, разные бывают дни. Когда есть возможность, мы всегда платим. Твоему красавчику-бармену я даже хорошенькие такие чаевые оставлял, — с грустной улыбкой делится Луи и следом укладывает голову на руки: — Как же я теперь без него? — Почему номер его не попросил? — Да мне нравилось в баре у тебя с ним флиртовать. Так уже не интересно. — Ну извини, что работал он плохо. — Зато какой зад! Вай морщится, изображая отвращение. — Не особо смотрел, но допустим. — Тебе и не положено на других засматриваться, конечно, ты у нас уже занят, — с хитрющей улыбкой подмечает Сейф, и совсем непонятно, кого именно он имеет в виду. Обычно, когда он говорит таким тоном, это всегда означает намек на их с Корном отношения. Вай решает просто многозначительно хмыкнуть и отвлечь всех, подозвав официанта. Каждый заказывает себе новую порцию кофе или чая, а Сейф еще и внезапно заявляет, что успел проголодаться с обеда, поэтому просит голландские вафли. — А вы уже нашли замену? — спрашивает Пран, когда официант отходит от их стола. — Еще нет, — отвечает Вай. — Но сегодня собеседование назначено. Какая-то девушка, не знаю, ее Корн где-то нашел. Сейф хрюкает, сверкнув весельем в глазах. — Корн и девушка в одном предложении? — Страшно, — с преувеличенной скорбью в голосе присоединяется Луи и качает головой. Сейф склоняется ближе к Ваю и спрашивает с таким видом, будто действительно боится: — Не ревнуешь своего пса? Ваю хочется провалиться сквозь землю. Ваю хочется врезать Сейфу. Или себе. Или Корну. Но он знает, что должен как-то весело отреагировать на этот вопрос. Вай знает, чего от него ждут. — Я своего пса и так на цепь не сажаю. — Может, уже и пора, — философски замечает Сейф и нетерпеливо крутится на стуле, ожидая свой заказ. — Пусть резвится, пока может. — Ну ладно, — встревает снова Луи, скидывая с себя смешливость, — в общем, нужно собраться, раз Пран приехал на целых две недели. Да ведь? Вай почти стонет от неудовольствия, но лицо Прана, бывшее до этого внимательным и обеспокоенным, в момент проясняется, поэтому Вай знает — это уже решенный вопрос. — О! Как насчет этой пятницы? — предлагает Пран. Взгляд Сейфа блестит от неподдельного восторга, что Ваю кажется, еще немного, и он отрастит хвост, чтобы им повилять. Даже про свои вафли забывает. — Отлично! А инженеров зовем? Луи закатывает глаза, пытаясь изобразить недовольство, но улыбка на лице безбожно портит образ. — Ну а куда без них? Вай и Пран в любом случае притащат своих парней. Вай замечание решает проигнорировать, а вот Сейф вполне справедливо парирует: — Корн буквально владелец этого бара. — Да какая разница, — отмахивается Луи. — Я, если честно, соскучился по этим инженерным засранцам. Когда мы собирались в последний раз так все вместе? — С полгода назад. — Еще и без Прана, непорядок. И так они уходят в новые дебри разговора. Вай поглядывает на них, кивает невпопад, продолжая безнадежно отставать от поезда их болтовни, который давно уже ушел вперед, оставив его одного на пустом, залитом солнцем перроне. Он хочет быть здесь. Правда хочет — смеяться над их шуткам, шутить самому, делиться своими проблемами, быть частью этого круга света и тепла. В голове крутятся обрывки фраз, старых студенческих приколов, но язык кажется ватным, тяжелым, как будто он разучился формировать звуки. Он открывает рот, чтобы вставить что-то остроумное про профессора, который когда-то завалил их всех на экзамене, но вместо этого издает лишь тихий, невнятный звук, похожий на смешок. Сейф, сидящий напротив, бросает на него быстрый, ничего не значащий, взгляд и продолжает слушать Прана. Внутри — только холодная, гулкая пустота и одна мысль, которая эхом отдается в этой пустоте. Он назвал твое имя. Во время секса. И что теперь Вай должен делать с этой информацией? Как ему это вообще… трактовать? Значит ли это, что Корн тоже что-то к нему чувствует? Что-то, действительно выходящее за рамки их дружбы и шуточного флирта? Значит ли это, что их поцелуй, эта грубая, пьяная ярость и жажда, не была ошибкой в полном смысле? Есть ли шанс, что за этим стоит что-то большее, чем просто плотская потребность одинокого и тоскующего человека, переживающего разрыв? Или же они просто так заигрались, что в пьяном мозгу Корна что-то заклинило разок-другой, что привело к таким последствиям, и только для Вая действительно значило намного-намного больше? На телефон вдруг приходит короткое сообщение, Вай нервно проверяет чат с Корном: «Не смогу приехать сегодня, извини. Проведешь собеседование сам? Доверяю твоему выбору» Эта фраза — «доверяю твоему выбору» — звучит не как комплимент, а как отстранение. Как проведение границы: отныне мы — деловые партнеры. Ты сам по себе. И я сам по себе. И больше ничего. Корн не пишет ему больше ничего. Ни о чем не спрашивает. Не рассказывает, где он и как он. Вот и все. Эта чужеродная вежливость скрипит на зубах. Обычно Корн не пишет так. Не старается быть правильным. Выглядит так, будто он долго обдумывал, как подобрать слова. А ведь прежде этого им не требовалось. Вай не решается ответить, просто ставит реакцию и убирает телефон в карман, боится, что, если будет держать его в руках и дальше — просто сорвется и напишет что-то, о чем позже, непременно, пожалеет. Ему и без того хватает в жизни причин для сожалений. Пожалуй, можно хотя бы сегодня не добавлять новых. Ему почти до злости смешно с этой отмазки, с этой тактики — просто спрятаться, избегать. Корн никогда-никогда не был трусом. Был идиотом, был прилипалой, был задирой и дипломатом даже, если нужно. Но трусом? Чтобы вот так спрятаться, поджать хвост? Это совсем не в его духе. Вай бы и не поверил, узнай от кого-то другого. Но ему не нужно узнавать от других, он видит это вполне четко прямо сейчас: Корн не хочет видеть Вая. Корн избегает встречи с ним, черт возьми. Вай бы мог настоять, мог бы начать ругаться, в конце концов, он может поехать к Корну домой — боги, у него даже ключи есть от его квартиры, они ведь очень, очень близкие друзья. Он мог бы просто приехать и заставить объясниться здесь и сейчас. Он почти уверен, что этот кретин не посмеет закрыть дверь перед его лицом. Но Вай не хочет — если Корн не чувствует в себе на это сил, зачем заставлять. В конце концов, Вай свою позицию, кажется, выразил достаточно четко и ясно, насколько был способен, когда не желал отпускать Корна, не желал прекращать тот бардак, что они наворотили. И если Корну после этого нечего ему сказать, то лучше пусть и правда не появляется. Вай не может нормально дышать. Он смотрит через окно на пеструю, суетливую улицу, но не видит ее. Видит только темноту бара, горячий взгляд Корна, его губы, его руки, слышит их дыхание, их голоса, смешивающиеся в единый странный калейдоскоп, и это дурманит, это пугает, заставляет бояться встречи с Корном и желать ее больше всего на свете. Вай не знает, что думать и как собрать себя обратно в человека. Он только что разрушил всю свою привычную жизнь. Жизнь, в которой все было четко и правильно: его стабильные отношения с Мэл, его замечательная дружба с Корном. Все, как в чертеже. А теперь ничего. Когда он вернется вечером домой, его встретит только тишина и пустые полки, где раньше были вещи его девушки. Когда он заглянет в свой телефон, он не увидит таких привычно-дурных сообщений Корна, которые обычно тот шлет ему в день пачками, стоит им ненадолго расстаться. Вай так сильно облажался. Вай так сильно не знает, что делать ему теперь и нужно ли что-то с этим вообще делать. Возможно, ему стоит просто плыть по течению и не пытаться больше ничего изменить — он сделал достаточно херни, это правда. В этом Вай всегда был особенно профессионален.

————

Еще минут через двадцать они вчетвером вываливаются на тротуар в объятия влажного, теплого воздуха. Вай чувствует похлопывание Луи по спине, слышит крикливое напутствие Сейфа, а затем они оба разбредаются кто куда. — Подбросить? — спрашивает он Прана, уже поворачиваясь к своей машине, припаркованной в двух шагах. — Да нет, я прогуляюсь, — Пран пожимает плечами, оглядывая улицу, но взгляд не скользит по фасадам. Он возвращается к Ваю и застревает на его лице. И вот она — та самая тишина-вопрос, тяжелая и звонкая. Солнце падает Прану за спину, отчего лицо оказывается в легкой тени, а глаза — два темных, слишком внимательных уголька — выглядят слишком проницательными. — Мне показалось, — начинает Пран, и его голос тише, чем минуту назад, словно он собирается озвучить какой-то секрет, — или у вас с Корном не все в порядке сейчас? Сердце Вая совершает в груди один резкий, неровный толчок, будто споткнувшись. Хотя Вай знал, что этого следовало бы ожидать. Он даже старался себя подготовить к этому разговору. И все равно не успел. Заставляет мышцы лица оставаться неподвижными, даже губы не позволяет себе сжать. Нельзя скривиться. Нельзя себя выдать. В целом, если постараться, Вай хороший актер. Столько лет Вай притворяется кем-то другим. Столько лет он не давал Прану повод беспокоиться слишком сильно. Не давал поводов никому практически. Вай многое умел скрывать в своей жизни, знал, как играть с мимикой так, чтобы это казалось правдой. Поэтому это ничего, он справится и сейчас. — Почему ты решил? — спрашивает в ответ, голос ровный, почти ленивый. Опускает руку в карман, нащупывает холодный металл ключей, сжимает их так, чтобы зазубрины впились в ладонь. Пран не отвечает сразу. Он поджимает губы, и на обычно мягком лице появляется морщинка сосредоточенности между бровей. Он смотрит. Просто смотрит на Вая, и этот взгляд кажется физическим. Давящим на самое сердце. — Не знаю, — наконец, почти с досадой, выдыхает Пран. — Ты как-то обычно… — он машет рукой, словно отгоняя неудачное сравнение. — Ладно. Может, это не с Корном связано, может, что-то с Мэл? Просто похмелье обычно превращает тебя в злого демона, но сегодня ты не злой, ты… Ну же, что случилось? Простой, прямой вопрос лучшего друга. Искренняя, незамутненная забота. Она бьет в самую слабую точку, в ту самую трещину, которую только что искал его взгляд. Вай почти готов сломаться, Вай почти хочет сломаться — схватить лучшего друга за руку, затащить в свою машину и рассказать все-все-все, что наболело. С Праном всегда легко и приятно обсуждать любые проблемы. Просить советы. Помогать самому. Они ведь лучшие друзья. Ваю почти до тошноты стыдно, что столько лет он не рассказывал даже ему, что на самом деле для него представляет их с Корном странная игра в тяни-толкай-флиртуй. Вай знает, что Пран поймет. Пран, чья собственная любовь когда-то была тайной за семью печатями. Пран, который всегда хранил все его секреты — от мелких школьных обид до первых взрослых разочарований. Вай даже сам не понимает до конца, что именно заставило его столько лет молчать и скрываться. Вай знает, что Пран заслужил знать правду. Но это… Возможно, сегодня Вай и сделал бы это, возможно, нашел бы в себе силы и смелости быть откровенным до самого конца. Только если бы не нужно было торопиться в бар. Взгляд автоматически скользит вниз, к циферблату наручных часов. Да, у него есть еще дела, ведь теперь он взрослый человек, у него буквально две работы. Времени на самокопания попросту нет. Но он может выбрать меньшее из зол — дать Прану полуправду, чтобы тот отступил. А позже он подумает, что делать дальше. Поэтому Вай делает глубокий вдох, поднимает голову. На его лице с таким трудом, будто из застывшего гипса, возникает что-то, отдаленно напоминающее беззаботную улыбку. — Мы с Мэл расстались, — говорит удивительно спокойно, почти тепло. Глаза Прана стекленеют, несколько секунд он просто смотрит на Вая с отвисшей челюстью, и Вай даже хочет рассмеяться, такой он сейчас забавный. Но смех не выходит. Ничего не выходит. — Вы? — наконец, выдыхает Пран, подходит на шаг ближе. — Ого. Но почему? Вы же… — Я не хочу жениться на ней, — отрезает все так же ровно Вай, пытается сделаться хоть немного расстроенным, разочарованным, изобразить из себя что-то, чтобы выглядеть правдоподобно подавленным от расставания, как и полагается людям в таких ситуациях. Но этого не получается тоже. Он теперь просто никакой. Пран замирает, будто превратившись в статую. Вай видит, как брови его взлетают к волосам, как глаза еще сильнее расширяются от шока. Он ненадолго задерживает дыхание, затем смотрит за спину Ваю на его машину, будто ожидая увидеть подробности где-то на пыльном капоте. — Но… — растеряно начинает Пран. — Вы вместе уже больше года. И ты был с ней таким счастливым. А вчера, когда говорил о ней, все было хорошо, разве нет? И ведь ты сам сделал… — Я не делал ей предложение, — пожимает Вай плечом. На секунду удивляется, как так вышло, что даже его лучший друг не знал правды. На самом деле, в последние года они просто редко обсуждали личную жизнь Вая — по инициативе самого Вая. — Знаю, знаю, как это выглядит. Но я не хотел этого. Она просто наговорила что-то подругам, это разлетелось. Мне было все равно. Наверное, нужно было сразу остановить все это, но, слушай, я проебался. — Но когда?.. — Мы сегодня утром поговорили. Решение, в общем-то, обоюдное. Пран молчит, переваривая. Его умный, быстрый мозг, должно быть, лихорадочно перебирает факты, ища в них изъян, логику, хоть какой-то смысл. Вай словно бы даже видит, как в его глазах мелькают отблески вчерашних разговоров, улыбок, которых на самом деле не было. Создается картина, и она не сходится. Вай наблюдает за этой внутренней работой со стороны и бросает мимолетно снова взгляд на часы, но не двигается, чтобы уйти. — Почему ты не говорил раньше ничего об этом? — Мне как-то в голову не приходило. Правда. — Но... Ты слушаешь постоянно мои жалобы и нытье насчет Пата! Мы всегда обсуждали... — Прости, я знаю, говено вышло, — заискивающе улыбается Вай. — Я не хотел скрывать, просто правда как-то не нашелся пока что. — Но, — голос Прана звучит приглушенно, все еще с оттенком шока, — черт, Вай, дружище… Ты должен мне все рассказать. Как ты вообще после этого? Он выглядит искренне сочувствующим и обеспокоенным. Вай сдерживает порыв завыть в голос — едва ли во всем этом фарсе он тот, кого нужно жалеть. На душе очень погано. Он улыбается уже более естественно, мягко и целостно. — Пран, все нормально, — заверяет, кладет свободную руку на плечо Прана, сжимая. Думает про себя, что довольно странно подбадривать другого человека после новостей о своем расставании. Наверное, Пран хочет сделать наоборот, но Вай не даст ему такой возможности. Точно не сейчас. Вай видит — Пран действительно расстраивается. Расстраивается куда больше самого Вая. И уже хотя бы поэтому Вай не заслуживает никакой жалости и сопереживания. — Правда, извини, что не сказал сразу. Там немного запутано все случилось. Но я рад, что мы расстались. — Рад? — Пран, я не любил Мэл. И был не лучшим парнем для нее. — Но ты говорил, что любишь ее. — Мне так казалось. — Тогда… — начинает Пран, и его взгляд становится еще более пристальным, сканирующим. Вай чувствует, как этот взгляд начинает разбирать его по кирпичикам, и он знает — Прану не понадобится много времени, чтобы его разобрать, если он сильно захочет. Ваю очень тяжело лгать лучшему другу, когда тот задает верные вопросы. Уж Пран знает, на что и как давить. — Это… странная херня, — говорит Вай, отводя глаза с извиняющейся усмешкой, которая должна выглядеть смущением. — Давай как-нибудь поболтаем об этом позже, а? Мне уже нужно ехать, по правде. Собеседование. Пран молчит еще секунду. Глаза все еще читают, все еще сомневаются, но несмотря на все свое упрямство, Пран всегда уважал чужие границы, он понимает, что, помимо прочего, у каждого из них есть дела. Поэтому решает не давить — пока что. Пран никогда не сдается, он дает отсрочку. И Вай так сильно благодарен ему за это. — Ладно, — говорит Пран, рассеянно поправляя на плече сумку. — Давай я приеду сегодня вечером в бар? Но Вай этого пока что не очень хочет. — Сегодня будет загруженный день. Корн занят, так что я за двоих. — Тогда завтра? Правда, вечером у меня ужин с родителями, но днем… Вай качает голов с понимающей улыбкой. — Завтра у меня на работе завал, я буду весь день в офисе, — отвечает вполне честно. — Да ничего. Давай в пятницу как раз найдем время поговорить, ладно? Пран вздыхает, и его лицо смягчается в привычную, открытую улыбку. — Хорошо. Но если что, звони обязательно. Я приеду или хотя бы так поговорим. — Договорились. Тогда до пятницы, — кивает Вай все с той же улыбкой. Но как только он отворачивается обратно к машине, улыбку смывает волной. Садится на водительское место, захлопывает дверь. Тишина салона обволакивает его, как саван, и он тут же запускает двигатель, включает кондиционер. Через лобовое стекло видит, как Пран, засунув руки в карманы, неспешно поворачивается и уходит вдоль улицы, к парку, растворяясь в потоке людей. Только когда силуэт друга окончательно исчезает из вида, Вай снова опускает голову на руль, прижимается лбом к прохладной обивке. Закрывает глаза всего на несколько долгих секунд. Сидеть так в одиночестве, когда все наваливается слишком сильно, уже давно вошло в привычку. Ему это нужно. Это помогает. Небольшая передышка перед тем, как снова надеть костюм взрослого и серьезного человека.

————

В баре его уже ждут. Вай берет свой ноутбук и приглашает девушку присесть за один из самых дальних столиков — бар только готовится к открытию, кроме персонала никого нет, а из колонок играет расслабляющая музыка просто для фона — ребята всегда перед открытием и после закрытия включают что-то такое на свой вкус, и Ваю самому даже нравится. Он привычно общается, стараясь не зацикливаться на мысли, что это первый раз, когда собеседование он проводит один — обычно они всегда делали это вместе с Корном. Всегда вместе. Сердце сжимается от мысли, что, возможно, такова теперь будет их новая реальность — холодный расчет и исключительно деловое партнерство. Ничего большего. Но следом за этими мыслями настойчиво пробивается надежда, что все не так однозначно. Если то, что сказала Мэл, правда, возможно, у Вая есть шанс на то, что Корн тоже неравнодушен к нему. Его чувства, возможно, не так безответны, как он думал все эти годы. Вспоминая все взгляды, слова и прикосновения Корна той ночью, Вай ощущает жар по всему телу и отказывается признавать теперь, что это все действительно на сто процентов вызвано было лишь тоской после расставания и алкоголем. Даже если есть один жалкий процент против этого, Вай хочет за него уцепиться. Надеяться страшно, надеяться тошно, но он не может себя заставить перестать. Потому что он только притворяется взрослым и сильным человеком. На деле — он все такой же эгоистичный и обиженный ребенок. Хочет надеяться на исполнение тайных желаний и хочет себя за это проклинать. Дружбу, кажется, они уже разрушили, но что, если есть хотя бы крошечная вероятность построить что-то другое? Вай хочет узнать от Корна правду, Вай хочет поговорить с ним, до этих пор он просто теряется в догадках, одновременно и сожалеет, что поддался тогда, втягивая Корна в пьяный поцелуй, и млеет от этих же мыслей. Но ничему из этого Вай не дает пошатнуть свое состояние внешне, пока он занят работой. Он задает девушке по имени Санья нужные вопросы во время собеседования, сам дает нужные ответы, улыбается нужной улыбкой. Потому что он знает, кем именно он должен быть здесь и как себя вести. Видит перед собой заинтересованные глаза, слышит уверенные ответы, узнает, что она сама студентка третьего курса того же университета, где учились и они в прошлом. Это приятное совпадение, но, конечно, никак не влияет на окончательное решение. Только потому, что Вай видит в Санье искреннее желание работать и обучаться, он легко решается дать ей шанс. Проводит краткий инструктаж и просит приступить к стажировке завтра. Голос его звучит ровно и профессионально. Санья благодарит буквально за все, глаза ее сияют. Вай отводит свой взгляд к монитору, делая вид, что проверяет расписание. Внутри него — разбитое стекло. Но ничего странного за ним не наблюдается. Он все тот же. Он — владелец бара. Начальник. Тот, кто держит все под контролем. Весь остаток дня он тратит на суету — следит за персоналом, обходит зал, поправляет неуклюже поставленный стул, делает замечание официанту Доу насчет пятна на фартуке, проверяет накладные от поставщика, сверяет цифры. Делает вид, что не хочет напиться прямо за баром и выжрать весь запас виски. Отвечает время от времени Прану на сообщения — видимо, тот решил, что Ваю сейчас, как никогда, нужна хотя бы дистанционная компания, поэтому он пишет обо всем, скидывает разные видео, про Мэл или Корна больше ничего не спрашивает, проявляет деликатность и просто напоминает о своем присутствии. В этом есть свое приятное маленькое утешение. А ближе к закрытию, когда бар почти пуст, Вай запирается в кабинете. Их с Корном кабинете. Здесь везде Корн — его куртка висит на спинке стула, любимая ручка валяется на столе, какие-то спортивные журналы и несколько оставленных фантиков из-под конфет, потому что, конечно, Корну всегда очень лень пройти два шага до урны. Маленькая фигурка динозавра у компьютера, которую он купил на ярмарке вместе с Ваем два года назад. Старые открытки на стене — от друзей и их семей, что забавно, они вешали их здесь, а не дома. На диване большой черный плед, который Корн притащил из дома тоже давным-давно — в первые недели после открытия, когда у них было так много работы, что они иногда оставались здесь на ночь и спали на одном диване, пинаясь и забрасывая друг на друга ноги. Здесь везде Корн. Это их кабинет, в котором они начинали этот странный путь с баром. Провели столько времени вместе и только вдвоем, что становится тошно. Даже в воздухе витает запах Корна — смесь одеколона, его любимой газировки и чего-то неуловимого, но что всегда напоминало о Корне — его естественный запах. Вай старается об этом не думать, но садится за его стол, не за свой, потому что компьютер всегда стоял именно у Корна, а там — необходимые файлы. Вай садится и начинает проверять отчеты. Кресло Корна всегда казалось Ваю крайне неудобным и мягким, но сейчас не кажется. Стол Корна прежде казался каким-то чересчур громоздким и заваленным хламом — теперь не кажется. Он сидит за столом Корна, водит мышкой по коврику, который тоже покупал в свое время Корн, затем заносит информацию в журнал его ручкой, вертит в другой руке его брелок — Корну подарил кто-то из младших студентов на выпускной. Корна слишком много. И все равно не хватает, потому что сам он не здесь. И оттого это незримое присутствие в других мелочах сейчас ощущается совсем не как утешение — как насмешка, грубая, едкая. От этого крутит живот, от этого болят виски и пересыхает во рту. Вай даже не знает, где сейчас Корн. Чем занят, может, зависает с Патом, хотя, скорее, Пат полностью поглощен своим возлюбленным. Так что, наверное, Корн дома. Вай опять хочет написать, спросить, потребовать разговора. Но он потерпит. Ничего. Он взрослый человек. Прежде всего — работа. И Корн, если не хочет его видеть, пусть идет к черту. Вай научился уважать его выбор, даже если не всегда соглашался с ним, даже если сейчас ему хочется рвать на себе волосы. Когда персонал уже готовит заведение к закрытию, его телефон вибрирует. «Я пришла, чтобы отдать ключи.» Он устало проводит рукой по лицу. Потом медленно поднимается, выходит из кабинета. Барная стойка освещена только дежурным светом, у зеркальных полок крутится их опытный бармен, Сомчай, не обращая внимания на Мэл — ее давно все знали, а потому никто не спрашивал, зачем и к кому она пришла. Мэл стоит именно там. На том самом месте, но с обратной стороны от того, где вчера вечером Вай сидел на столешнице, а Корн стоял между его ног. Где они целовались так, что мир перевернулся. Теперь там стоит она в своем элегантном плаще и сумочкой через плечо. Ее лицо бледное, но спокойное. Мэл выглядит так же бесподобно, как в тот день, когда они познакомились. Мэл выглядит такой же чужой, как тогда когда они еще не знали имен друг друга. Происходящее кажется настолько чудовищно абсурдным, что у Вая на секунду темнеет в глазах. Но Вай упорно держит лицо. Он подходит, не говорит «привет», просто останавливается на почтительном расстоянии и вежливо кивает. Мэл молча вынимает из сумочки связку ключей и протягивает. Сомчай из своего угла теперь посматривает с интересом, но, конечно, старается не сильно это показывать, боится выговора. Вай замечает все равно. И ему, если честно, плевать. Он берет ключи, чувствуя на пальцах холод металла. Чувствуя этот же холод на своем сердце. Окончательную точку во всей этой неправильной истории с этой прекрасной девушкой, которая, как он раньше считал, могла бы стать для него спасательным кругом и привести в порядок его жизнь и чувства. Очень эгоистично. Совсем в духе Вая. — Спасибо, — говорит он спокойно. — Береги себя. — И ты, — отвечает Мэл так же сдержанно, без интонации. Глаза ее скользят по пустому бару, будто ищут что-то. Ищут Корна, догадывается Вай. Ему даже хочется узнать, что движет ей в этот момент: может, ненависть или любопытство? Желание, понять, что же в этом человеке такого, что ради него можно разрушить все? Или желание сказать пару слов не очень лицеприятных? Вай не может прочитать. Спросить вслух он, разумеется, не посмеет — он мудак, но даже в нем есть капля порядочности. — Прощай, Вай, — говорит Мэл тихо и поворачивается к выходу. — Пока, Мэл. Глаза Сомчая, наблюдающего со стороны, расширяются от осознания, когда Вай оборачивается к нему, чтобы завести разговор о работе. Бармен ничего лишнего не говорит, но по нему и так все ясно. Вай стонет про себя — на утро про его разрыв с Мэл будет знать весь персонал. Все любят сплетничать о начальнике, не правда ли? Уж его ребята точно такой возможности не упустят. Но на самом деле, думает следом, он это заслужил. Пускай.