Однажды, когда мы взрослеем

————

Нужно срочно взять себя в руки. Нельзя быть таким податливым и готовым на все. Вай должен, он просто должен мыслить здраво. Вай замечает, как Корн замедляется на секунду посреди комнаты, все еще не оборачиваясь. Плечи его напряжены. Он глубоко вдыхает, и спина при этом заметно поднимается, а затем делает еще несколько шагов, тяжело опускаясь в свое старое кожаное кресло за рабочим столом. Вай следует его примеру — садится в свое более удобное кресло в нескольких метрах от него, и это немного успокаивает нервы, приводит в чувства. Все происходящее становится похоже на деловые переговоры, напоминает о том, сколько раз в этих стенах они обсуждали дела бара, спорили, ругались, либо, напротив, отмечали успехи. Сидели вот так друг напротив друга и разговаривали о закупках, изменениях в меню или проставленных сменах после закрытия. Вот так же разворачивались боком к своим массивным, заваленным бумагами и канцелярией столам. Иногда что-то выпивали, иногда даже ужинали, если времени совсем не хватало. И сейчас, сидя здесь, Вай почти может убедить себя в том, что все так и есть — просто очередной рабочий спор. После которого жизнь Вая точно никогда не останется прежней. Он опускает стакан на край столешницы рядом со стопкой чеков, пальцем продолжает водить по стеклу вверх-вниз. Закидывает ногу на ногу и поднимает взгляд на Корна. Тот смотрит на него, но не в глаза. Его темный, прицельный взгляд следит за движением руки Вая по стакану. За тем, как скользят пальцы. Как будто в этом простом жесте заключена вся разгадка мира. Или во всяком случае разгадка их миров конкретно. Тишина тянется, густая и упругая, давит на барабанные перепонки, звенит в ушах. Вай не выдерживает первым. — Что вообще с тобой не так? — спрашивает он, и его голос звучит тихо, почти буднично, нарочито спокойно. Но Корн от этих слов напрягается еще больше. — Это просто один из посетителей, со мной постоянно пытаются познакомиться, ты не замечал? А сейчас ведешь себя так, будто реально ревнуешь. Вай заканчивает, намеренно вкладывая ироничные нотки в интонацию, как бы высмеивая само предположение. Как если бы было очевидно, что это просто невозможно. Никогда и ни за что. В глубине души Вай ожидает услышать смех и даже готовится его неуклюже подхватить, чтобы не казаться еще более жалко. Но Корн не смеется в ответ, даже не улыбается. — Я всегда замечал, — говорит он. Поджимает губы и молчит еще несколько секунд, будто взвешивая каждое следующее слово, прежде чем выдохнуть: — И всегда ревновал. Просто сейчас как-то… не смог стоять в стороне. Вай чувствует, как земля уходит из-под ног, хотя он все еще сидит в кресле. Пытается не сосредотачивать внимание на внутреннем землетрясении — на том, как все естество отзывается на эти слова диким, ликующим чувством. Он корит себя за эту слабость, впивается пальцами незанятой руки в подлокотник кресла и подхватывает стакан, чтобы поднести к губам. Подмечает между делом: — Ты же видел, что мне плевать на этого парня. — И все равно, — упрямо, почти по-детски говорит Корн. Он отводит взгляд, и теперь смотрит куда-то поверх головы Вая, на беспорядочно приклеенные к стене цветные стикеры с напоминаниями, цифрами и глупыми рисунками. — То, как он на тебя смотрел… Меня это бесит. Всегда бесило, — он делает паузу, глотает. — Просто раньше я мог держать себя в руках, потому что точно знал, что не могу тебя ревновать всерьез. Вай наклоняется чуть вперед, не сводя глаз с профиля Корна, с его напряженной челюсти. — А сейчас, — произносит он медленно, четко выговаривая каждое слово, — значит, ты решил, что можешь? — Нет, — глухо и без раздумий отзывается Корн, прикрывая глаза. — Думаю, нет. Вай щелкает пальцами перед своим лицом, улыбается с оттенком презрения. — Вот именно, — подтверждает он, и с мстительным удовольствием наблюдает, как по лицу Корна пробегает мучительная судорога. — Не забывай об этом. — Но, пожалуйста, давай поговорим, я… — Я же сказал «ладно», — перебивает Вай, его голос становится ледяным, как у следователя. — Мы говорим. Только тогда по порядку. Почему ты избегал меня? — Мне нужно было время, — повторяет снова Корн, и в его интонации слышится настоящее отчаяние, хриплое и беспомощное. Он проводит руками по лицу, словно бы пытаясь стереть всю усталость, собраться с мыслями, но по выражению лица Вай понимает, что удается ему не слишком хорошо. Когда Корн опускает руки, он говорит: — Я… Я ведь все испортил. Ты не понимаешь? Я переступил черту, я разрушил все, что у нас было. Нашу дружбу. Все эти годы. — Он делает небольшую паузу, и следующие слова выходят из него уже с громким, горячим чувством: — И я не знал, как это починить! Я не знал, что тебе сказать теперь! — Попробовал бы начать с правды, — говорит Вай, чувствуя, как дрожат теперь не только руки, но и весь он изнутри, ставит стакан на место, опасаясь выронить. — Я испугался, — вырывается у Корна, он вскидывает голову, и в его глазах — та самая, дикая, неприкрытая паника, которую Вай угадывал все эти дни в нем с той самой ночи. — Я испугался, что ты возненавидишь меня! Что ты будешь смотреть на меня, как на того, кто хотел воспользоваться тобой, когда ты был пьян! Как на того, кто разрушил твои отношения! — Придержи коней. Мои отношения были трупом еще до той ночи. И ты мной не воспользовался. Я был трезвее, чем ты. Я отдавал отчет своим действиям. Корн замирает, переваривая это. Взгляд лихорадочно бегает по лицу Вая, как будто ищет подтверждения, ложь это или нет. — Но… Ты расстался с ней? Из-за того, что было? Или, — Корн усмехается без намека на веселье, — правда ради того, чтобы перепихнуться со мной? Вая окатывает злость с головы до ног — ледяная, колючая, та, которую он годами учился в себе топить, чтобы не встревать в неприятности; та, которую не удается держать на коротком поводке, когда дело касается кого-то из самых близких. И особенно — когда речь идет о Корне. Слова его настолько унизительные, неправильные, что Вай ощущает тошноту. Он приподнимается на своем кресле, опираясь ладонями на подлокотники, и бросает едко: — Боже, какой ты еблан! Да, я правда разорвал свои годовые отношения только ради того, чтобы один раз переспать с тобой. Поздравляю, ты угадал, гений. Дышать становится тяжело, и он делает резкий шаг в между их столами. — Это была плохая идея, мы не будем разговаривать. — Нет, погоди! Корн вскакивает на ноги так быстро, что кресло с грохотом откатывается назад и ударяется о стену. В два шага он настигает Вая у самой двери и хватает за локоть, разворачивая к себе и удерживая на месте. Его пальцы впиваются почти до боли. — Прости! Это было тупо. Я просто… — бормочет сбито Корн, бегая беспокойным взглядом. — Я в шоке, знаешь? Я не это имел в виду! Я не хотел этого говорить. Просто… Я не знаю, что думать! Ты говоришь одно, а я слышу другое, и в голове каша, и я… Вай не пытается вырваться. Он просто стоит, напряженный как струна, под его руками, и смотрит на Корна. Его собственный взгляд — выжженный и бесконечно усталый. — Я изменил ей, — сухо говорит Вай, прерывая бессвязный поток Корна. Корн замирает, словно пораженный молнией, и смотрит в ответ, как если бы не понимал смысла этих слов. — Я не мог больше оставаться с ней. Дело не в том, что я тогда сказал. Не ты разрушил мои отношения, это сделал я. Я сам, ясно? Я расстался с ней только потому, что это было правильно. И это только моя ответственность. Корн несколько раз открывает бестолково рот, но не находит, что сказать, и закрывает его снова. Пальцы слегка разжимаются на локтях Вая, но он не отпускает. — Но мы… — Это измена, еще какая, — твердо добивает Вай, без лишнего огорчения, просто озвучивает неоспоримый факт. — Это был мой выбор, ты не целовал меня насильно или вроде того. И, если помнишь, даже после ее звонка я хотел продолжить. Так что это уже слишком. Я никогда не изменял в отношениях. — Он делает небольшую паузу. — Во всяком случае физически. Корн моргает, его брови сдвигаются к переносице. — Физически? Что это значит? Вай вскидывает голову выше в снисходительной манере. — Что такое «физически»? Корн морщится, делая шаг ближе. — Не ерничай, пожалуйста. Вай пожимает плечом, чувствуя, как от этого движения пальцы Корна вздрагивают. — Тогда не задавай тупых вопросов. — Что значит, что не изменял физически? А как еще? Вай замирает, смотрит в эти знакомые, темные глаза, полные такой мучительной, неподдельной жажды правды, что его собственная защита трещит по швам, осыпается, как старая штукатурка. Он делает глубокий, обрывистый вдох, и звук этот слишком громкий в тишине между ними. Опускает взгляд, смотрит на воротник рубашки Корна всего в нескольких десятках сантиметров от него. — Мысленно, — говорит Вай тихо, будто выскребает слово из самого горла. — Мысленно я изменял годами. Всем, с кем я был хоть сколько-нибудь за эти пять лет. Он слышит, как Корн задерживает дыхание. Чувствует, как взгляд его становится тяжелее, пристальнее. — Почему? Простейший вопрос. И самый невыносимый. Вай поднимает глаза, и на его лице теперь — чистое раздражение. — Ты еблан, честно? — Да господи, Вай! Корн хлопает ладонью по двери над головой Вая, и та жалобно трясется на петлях, разнося дребезжащее эхо по кабинету. Вай не вздрагивает, но инстинктивно зажмуривает глаза в ожидании, что следующий удар придется по лицу. Знакомый, старый язык их юности. Удар, который расставит все по местам и очистит сознание лучше любых слов. Но удара нет. Только шумный, прерывистый выдох. Горячий воздух обжигает лоб. Корн почти нависает над ним, опираясь ладонью в дверь и заполняя все пространство собой. Вай чувствует его жар, его запах, и от этого сейчас совсем не по себе. — Перестань прятаться за своим сарказмом хотя бы сейчас! Мы договорились все обсудить. Вай медленно открывает глаза. Сначала видит только воротник рубашки Корна, мятый, чуть отставший от шеи. Затем — линию напряженной челюсти, тень щетины на скулах. Он поднимается выше. Встречает взгляд Корна. В этих темно-карих глазах бушует ураган: ярость, которая уже перегорела, оставив после себя пепел страха, растерянности и, как ни странно, решимости. — Ты… хочешь, чтобы я объяснялся? О чем? Ты ведь и так уже все знаешь. Морщины на лбу Корна сходятся еще сильнее, образуя глубокую борозду между бровей. Он выглядит так, словно считает это полной чушью. — Нет. Я ничего не знаю. И не знаю, кто я теперь. Для тебя. Мы все еще друзья? или просто партнеры по бизнесу? Я для тебя — человек, который все испортил? Или тот, кого ты… ну… — Корн замирает, не решаясь договорить. Словно боится, что если произнесет это вслух, оно материализуется — либо как благословение, либо как окончательный приговор. Вай нервно скидывает с себя его руку, и тот не сопротивляется, делает шаг назад, позволяя дистанции между ними снова образоваться. Он опускает руки вдоль тела, стоит виновато, как побитый щенок. — Тот, кого я что, Корн? — спрашивает Вай, облизывая пересохшие губы. — Договаривай. — Тот, кого ты… — он тяжело сглатывает и отводит взгляд. — Мог бы простить? И кто мог бы тебе понравится? В другом смысле. В теории? Он добавляет эти последние два слова быстро, как оправдание. Как будто пытается сделать вопрос безопасным, гипотетическим. Как будто сам боится веса настоящего ответа. И нет, конечно «как будто» здесь полностью неуместно. Вай шумно вздыхает — звук проходит между ними, словно бы сотрясая стены. По спине, от копчика до шеи, пробегает ледяной холодок, как от сквозняка, хотя одно-единственное окно в их кабинете закрыто. Холодок этот от простоты и сложности вопроса, который висел между ними невидимым баннером все эти годы, но только сейчас, наконец, был задан вслух. Но только теории. Это правда, правда, правда очень смешно. Ваю почти хочется засмеяться. Но, возможно, чуть позже. Сейчас он пытается поймать взгляд Корна, чтобы понять, увидеть там что-то. Но Корн не хочет на него смотреть, заламывает без конца пальцы, судорожно высматривая что-то на своих ботинках. Тогда Вай сдается. Он не может больше находиться к нему так близко — либо бросится на шею, либо зарядит кулаком. Поэтому он медленно проходит мимо, обратно к своему креслу, падает в него, словно подбитый, и немного прокатывается по полу, откидываясь спиной. — Какой же ты все-таки еблан, ну серьезно. Я уже, блядь, люблю тебя, идиот, — говорит Вай резко, грубо — не как трогательное признание, а как обвинение. Хватает свой стакан, тут же запивая слова алкоголем, чувствуя, как лед неприятно бьется о зубы. — Ты реально все еще не понял? Я люблю тебя годами. Он выдыхает последние слова, и с ним из груди будто выходит что-то огромное и тяжелое, что давило на легкие все это время — с третьего курса, каждый день. Остается только пустота, легкая дурнота и тишина, полный штиль. Сказать это вслух оказалось проще, чем ему думалось раньше. Сказать это вслух после всего сделанного уже не так страшно. Корн стоит к нему спиной, и Вай видит, как он вздрагивает. Как плечи его напрягаются, лопатки сходятся под тканью рубашки. И затем он медленно оборачивается — движение тяжелое, будто против огромного сопротивления. На лице — чистое неверие. Эмоции сменяют друг друга слишком быстро: шок, ужас, растерянность, вопрос, а следом за ними — что-то неуловимое, теплое и хрупкое. Он судорожно вдыхает, и ноздри его дрожат от усилия. Смотрит на Вая такими большими глазами, будто тот только что произнес заклинание на неизвестном языке и продемонстрировал настоящую магию — материализовал дракона, например, или исполнил все его мечты. В общем, довольно глупое, типично корновское лицо, которое, тем не менее, Вай тоже любил, каким бы идиотом он прежде сам себя от этих мыслей не чувствовал. — Так что, — продолжает Вай, так и не дождавшись ответа, — можно еще поспорить, кто кем намеревался воспользоваться. Он иронично смеется, пытаясь придать голосу и всему своему виду пренебрежительности, беззаботности, но коленка под столом нервно дергается мелкой неконтролируемой дрожью. И Вай цепляется за стакан настолько сильно, что пальцы белеют, а стекло вот-вот выскользнет из рук или треснет под давлением. Он пытается смотреть смело Корну в глаза, но взгляд упрямо скользит по переносице, губам, бровям, куда угодно, только не в зрачки. Все же немного страшно. Вай бы соврал, если бы сказал, что не боится. — Что? — это даже не вопрос, а просто звук, вырвавшийся из пересохшего горла Корна. Он судорожно облизывает губы и делает короткий, совсем несмелый шаг вперед, опирается на шкаф справа, как если бы опасался не устоять на ногах. Слабак — ядовито думает Вай, но эта мысль тут же тонет в волне собственной слабости. — Ты слышал меня. Но что насчет тебя? Я… вроде как узнал узнал, из-за чего ты расстался с Бинай. — Что? — все так же потерянно и бестолково повторяет Корн. Его брови сдвинуты, взгляд мутный, будто он все еще пытается переварить первое признание. Вай поживает плечом, откидываясь на спинку стула, начинает раскачиваться из стороны в сторону, легкими, почти незаметными движениями. Старый нервный тик. Хватка на стакане расслабляется, теперь он просто держит его, посматривая на розовый мягкий цвет напитка. — Ты забываешь, что наши девушки — ну, бывшие девушки — подруги? Мир сплетен очень тесен. Она сказала, что ты думал обо мне, когда был с ней в постели. Это правда? По лицу Корна пробегает тень всепожирающего стыда и досады, даже легкого самоотвращения. Он опускает глаза, и пальцы сжимаются в кулак там, где лежат на шкафу. Но он остается на том же месте и ничего не говорит, собираясь с мыслями. — Я… — выдыхает Корн, наконец, но голос его почти беззвучный, и Вай больше читает по губам, чем слышит: — Да, это правда. Вай судорожно анализирует, думает, пытается оставаться в порядке. Он уже не чувствует торжества, слишком уставший от всего, что за сегодня произошло, но это не мешает поражаться раз за разом все больше. Не мешает в голове бегать простой и грубой мысли: Ахуеть, ахуеть, ахуеть, ахуеть. Он не знает, что делать дальше. Корн тоже не слишком помогает, полностью поглощенный своим самобичеванием. В попытке собраться с мыслями Вай цепляет пальцы рук в замок и складывает на коленях. — Я расстался с Мэл до того, как она мне об этом рассказала, если что, — решает уточнить на всякий случай, не уверенный, собирается ли Корн винить себя за это. — Но когда она рассказала, — он останавливается, выдерживая взгляд, который Корн наконец поднимает. В нем теперь — испуг. — Я просто думаю, что если после двух лет отношений с хорошей девушкой ты называешь в постели мое имя, это должно что-то значить, да? Должно же? — Он опускает веки на несколько долгих секунд и прислушивается к своему дыханию. — Я совсем тебя не понимаю, Корн. Ты жалеешь, что так случилось? Что это привело к вашему расставанию с Бинай? Ты… хотел бы вернуть ее? И хотя Вай все еще не до конца осознает происходящее, не может все еще понять отношение Корна к нему, но подтверждение слов Мэл, та самая пронзительная ревность, что обожгла Вая не так давно в зале, те беспредельно честные слова: «я всегда ревновал» дают ему реальную, весомую надежду на то, что это все правда, он не надумал. Это действительно может быть. Не ошибка. Не просто какое-то мимолетное помутнение и похоть. В случае, если Вай просто понял что-то не так, разочарование будет почти смертельным. Но, если Вай понял все верно, то… Он даже не может представить, потому что это слишком шикарная, слишком смелая мысль. — Черт, Вай, нет, я ведь!.. — почти кричит Корн, вырываясь из оцепенения, но голос все же срывается на полуслове, превращаясь в хриплый выдох. Он отталкивается от шкафа и делает еще один шаг к нему. Теперь их разделяет только угол стола. Он дышит тяжело, грудь вздымается. — Нет. Никогда. Я не рад, что это произошло, не рад, что причинил ей боль, но… Он зажмуривается на секунду, собирая слова в кучу, выстраивая их из хаоса в голове и садится на край стола, глядя на Вая сверху вниз. Судорожно сглатывает то ли усмешку, то ли нервяк, но губы изгибаются в безрадостной гримасе, от которой волосы встают дыбом на затылке. — Слушай, я никогда… У меня не получалось с другими. Я столько пытался… Корн прерывается вздохом. Хватает стакан Вая, поспешно делает один жадный глоток, и когда опускает обратно, снова заставляет себя смотреть на Вая, хотя Вай и видит, как непросто ему это дается. — Но все всегда шло по одному месту. Даже не знаю, как у меня получилось так долго быть с Бинай. Не в плане, нет… Не в том смысле, что она плохая. Черт, нет, просто я… Просто она была такой искренней со мной, а я только думал о том, как ты сегодня пошутил или выругался, и улыбался, как идиот. Или она хотела говорить о свадьбе, а я подсчитывал, сколько дней мы с тобой не виделись, когда ты уезжал в командировку. Она хотела, чтобы все правда было серьезно, но я, блядь… просто никогда не мог, слышишь, не мог без тебя. Последние слова он произносит с такой горькой, самоуничижительной иронией, что Вая передергивает. От этого, и от того, насколько же это все ему самому знакомо. Насколько же это все отражало его жизнь. Корн сглатывает. — Я просто замыкался в этих отношениях с ней. Боялся все закончить, потому что… Я опасался, что если останусь один, буду свободен, то не смогу удержаться, сорвусь, скажу или сделаю по отношении к тебе что-то, чего потом не смогу объяснить. И тогда наша с тобой дружба — все, что у меня было, — рухнет. Корн сжимает кулаки, устраивая их на своих бедрах, плавает взглядом по стенам и подвесным полкам. — Ну и, как видишь, так оно и вышло. Не прошло и месяца, как я остался один, а уже не смог удержать себя в руках. Вай сидит перед ним, словно парализованный. Ему кажется, что он слышит абсолютную чушь. Ему кажется, что он вообще только что придумал в своей голове все эти слова, горькие признания и искреннюю вину. Это просто какой бред. Это все неправда. Не может быть правдой. Но Корн стискивает челюсть крепче, сидит в напряженной позе, и Вай медленно обрабатывает информацию, глядя на него снизу вверх. Он совсем не понимает, что с этим делать теперь. И почему все именно так. Они чувствуют одно и то же. Или что-то очень похожее. Теперь Вай в этом не сомневается. О боже, могли ли случится что-то еще глупее? — Но… блядь, почему ты не сказал? — вырывается у Вая. Вопрос звучит не как обвинение, а как крик отчаяния. Корн смеется — коротко, горько, и этот звук похож на лопнувшую струну. — О чем сказать, Вай? Ты разве не видел? Я всегда думал, что ты просто… просто делал вид, что не замечаешь? И был за это даже благодарен. Потому что так мы могли оставаться друзьями. А я научился жить с этим. Вай хмурится. Его собственный мозг, лихорадочно перематывающий пленку воспоминаний, не может найти в ней того, что видит Корн. — С чего бы? Я не делал вид, — говорит он с силой, отталкиваясь от спинки кресла, чтобы сидеть прямее, запрокидывает голову и смотрит Корну прямиком в глаза, когда тот оборачивается к нему. — Ты ведь… прикалывался? Я всегда знал, что твое отношение — это такая игра. И мы играли вместе. Это была ведь наша динамика. Вай снова припадает к своему стакану, допивая остатки, больше даже не коктейль, а просто растаявшая вода, но он смачивает горло, и это придает ему сил продолжать. На секунду в нем пробивается остаток раздражения, хотя до этого казалось, что все оно уже полностью выжжено и выкошено в нем. Он закусывает губу, а затем говорит: — Ты же сам начал! Все эти «дорогой», все эти подмигивания, флирт и все остальное на показ… Ты же сам все это затеял! Это не могло быть всерьез. — Я всегда относился к тебе серьезно, — упрямо заявляет Корн, качая головой. — Даже когда шутил. Особенно когда шутил. Это был единственный способ быть с тобой настолько рядом. — Ты рехнулся? Все эти твои заявления никогда не могли быть правдой! — Вай разводит руками, чувствуя, как по новой нарастает отчаяние от этого нелепого многолетнего абсурда. — Ты ведь всегда просто дурачился перед друзьями! Ты говорил: «Конечно, я люблю только тебя, солнце», а потом хлопал меня по спине и ржал с Праном над какой-то херней! — Он без особой силы бьет Корна в бедро просто потому, что это единственное место, куда может дотянуться, но это не помогает унять кипящие внутри эмоции. — Как я, по-твоему, должен был понять, что это серьезно? По каким, блядь, признакам? Почему ты просто не поговорил со мной? Нормально, по-человечески? Корн замирает. Смотрит на Вая, и в его взгляде вдруг проступает нечто похожее на удивление. И на боль. Глубокая, застарелая боль, расходящаяся мелкими трещинами. — А ты? — спрашивает он растерянно, но с ноткой гнева. — Ты сейчас заявляешь, что любишь меня. Не первый год. Но почему тогда ты не поговорил со мной? Нормально, по-человечески? Вай резко откидывается назад, словно от физического толчка. Его рот открывается, но звука нет. Он закрывает рот, кусает щеку несколько раз. — Я… — начинает и замолкает. Потому что ответ лежит на поверхности, и он одинаков для них обоих. Страх. Страх потерять друг друга даже в качестве друзей. Тошнотворный, возможно, иррациональный, но чертовски искренний страх. Сковывающий до самых кончиков пальцев. Как перед пастью чудовища или перед несокрушимой, могущественной стихией, способной уничтожить в одно мгновение. Они с Корном часто делили одни эмоции на двоих. Были до удивительного похожими в своей уникальной разности, чем часто веселили окружающих. И даже это, черт возьми, даже это оказалось у них общим — страх, который не позволял им двинуться все эти года с мертвой точки. Все-таки глупее просто быть не может. — Я же сказал, — шипит затравленно Вай, — я думал, что это просто твои тупые приколы. — А я думал, — безрадостно улыбается Корн, — что ты держишь меня во френдзоне или типа того. Просто делаешь вид, что ничего не понимаешь, чтобы нам обоим было проще. И я, честно, был не против, потому что так я все равно мог оставаться рядом. Мог не потерять тебя совсем. И это неплохо. Вай слушает, и мир вокруг него медленно переворачивается с ног на голову. Каждое слово Корна — это гвоздь, вбитый в гроб его старых представлений. Он чувствует, как что-то щелкает в голове, и последний кусок пазла встает на свое очевидное место. Недоразумение. Колоссальное, чудовищное, многолетнее недоразумение, построенное на взаимном страхе и неверно прочитанных сигналах. — Я бы никогда так не поступил, — говорит Вай, пробивая сказанное сквозь вставший в горле ком. — Ты ебанулся? Я бы ни за что не стал потакать твоим шуткам, если бы знал, что ты серьезен в своих намерениях. Черт, Корн, ты себя слышишь? — спрашивает Вай, вглядываясь в лицо напротив. — Ты всерьез считал, что я настолько ублюдок, что буду играть с чувствами своего друга ради… ради чего? Что за херня? Конечно, я не образец добродетели, и да, я эгоист, но… мы столько лет вместе, мы через столько всего прошли, и ты правда меня совсем не знаешь? Ты думаешь, я способен на такую жестокость по отношению к тебе? Он смотрит на Корна, и в его собственных глазах — не гнев, а глубокая, пронзительная обида. Обида от осознания, что все эти годы они оба страдали молча, каждый в своей камере одиночного заключения, думая, что другой — и палач, и надзиратель. Лицо Корна, секунду назад напряженное от сожалений, теперь медленно меняется, взгляд становится нежным, почти жалостливым — но не к себе, а к ним обоим. Он тянет руку вперед, инстинктивно, но вовремя осекается. Ладонь тяжело опускается на столешницу между ними, как бы обозначая границу, через которую он пока не решается переступить. Вай чувствует, как все его тело рвется навстречу этому жесту, но он впивается пальцами в подлокотники кресла, удерживая себя на месте, чтобы не броситься к Корну самостоятельно прямо в эту секунду, не сбить его с ног и не поцеловать — сейчас не время. Им еще нужно расставить все по местам. После всех недомолвок, что тянулись столько лет за ними. — Я никогда не думал, что ты ублюдок, — говорит после молчания Корн, уже возвращая себе обладание, голос звучит твердо. — Ну, точно не думал так после того, как мы стали друзьями. Отталкиваясь от стола, он медленно проходит и падает в свое кресло, теперь оказываясь к Ваю лицом к лицу. Смотрит все еще тоскливо, но вместе с тем в глазах пылает уверенность — не в их будущем, а в своих собственных словах и чувствах, наконец, высказанных вслух. — Я думал… что ты, ну, просто не можешь ответить мне взаимностью. И что это твой способ… быть со мной. Как бы и отпуская, и не приближая слишком близко. Из Вая вырывается нервный, сдавленный хохоток, больше похожий на стон. Он запускает руку в волосы, оттягивая у корней, пытаясь физической болью заглушить ту, глухую и разрывающую, что сидит в груди. Но боль от понимания, что они были так близко и так далеко одновременно, слишком сильна, и он делает только хуже. — Куда уж ближе, если все вокруг и так считают, что мы встречаемся, и наши девушки, оказывается, все это время без всяких шуток ревновали нас друг к другу? — Ты понял, о чем я говорю. Вай отмахивается, опуская руку. Пальцы еще дрожат. Он чувствует себя выжатым досуха, как лимон, от которого осталась только сморщенная кожура, горький привкус и несколько раздробленных косточек. — Да понял, понял. Просто… черт. Это так глупо. Так нелепо. — Я задумывался над тем, чтобы сказать, — тихо продолжает Корн, взгляд становится отстраненным, будто он смотрит в прошлое, вспоминает и рисует в голове те самые дни. — Правда. Бывало, что я сомневался и начинал верить, что мне не мерещится взаимность. — Она тебе не мерещилась. Корн на эти слова молчит некоторое время, смотрит на свои руки, рассматривает пальцы и форму ногтей с таким изумлением, словно видит впервые, и по его лицу совсем не понятно, рад ли он этому признанию или разочарован. Скорее, он все еще отчасти шокирован. — Еще тогда, на втором курсе, я… — говорит Корн и бросает взгляд исподлобья — быстрый и настороженный, как у загнанного зверя, оценивающего опасность. — Я просто не знал, как еще к тебе подобраться. Мы ведь только-только заключили мир, мы еще совсем недавно дрались до крови и ненавидели друг друга. А потом, когда я узнал тебя немного лучше, я просто сошел с ума. Но ты был таким отстраненным и замкнутым. Ну я и подумал, что, возможно, таким образом завоюю тебя, заставлю обратить внимание на себя. — О, ты определенно заставил, — едко отзывается Вай, продолжая раскачиваться на стуле влево-вправо. — Твое обаяние слона в посудной лавке трудно было не заметить. Корн проглатывает смешок. — Но я был серьезен еще тогда, — повторяет с искренним жаром. — А когда ты стал отвечать на все мои… попытки, а потом смеялся и делал вид, что это ничего не значит, я просто… Не смог сказать правду. Потом у нас это вошло в привычку. И мне нравилось быть ближе к тебе хотя бы таким способом. Это было лучше, чем ничего. Уж явно лучше драк. — Но тебе следовало просто сказать мне все напрямую и без свидетелей, когда мы уже начали нормально общаться, — настаивает Вай, но в его голосе уже нет упрека. Только тяжелое сожаление. — Теперь я это понимаю, — кивает Корн. Он растопыривает пальцы, сложив ладони в беспомощном жесте на колени, и смотрит на них, потирает, словно вытирая грязь. — И тогда тоже бывали дни, когда я почти набирался смелости, чтобы сказать все, как есть. Когда мы засиживались вдвоем в баре после твоих смен или зависали друг у друга дома. Или шли домой вместе после тренировки. Хотя я думал, что ты и так знаешь о моих чувствах, я правда хотел признаться. Но… — его плечи бессильно опускаются, — каждый раз либо я не решался, либо разговор уходил в другую степь. Либо ты рассказывал мне о какой-нибудь симпатичной девушке с другого факультета. Либо кто-то прерывал нас. А когда на последнем курсе у тебя появился тот парень, Аран, я, ну, просто решил отступить окончательно. Вай устало прикрывает глаза, откидывая голову на спинку кресла. Вспоминает того парня с факультета социологии — милого и обходительного, на год младше. У него были мягкие руки, не знавшие ни драк, ни работы с чертежами, тихий, размеренный голос, который никогда не повышался, даже в споре. Мягкая, застенчивая улыбка. С ним Вай продержался четыре месяца, изо всех сил пытаясь заставить себя влюбиться и, наконец, забыть, как пахнет Корн после тренировки, как он смеется, запрокинув голову, как глупо он таращит глаза, когда не понимает шутку или как громко и смачно ругается, стоит ему проиграть в игре. Аран был искренне хорошим. И был так непохож на Корна — по всем критериям. Полная противоположность. Просто проблема заключалась в том, что этот этот парень старался войти в мир Вая. Корн же был его миром уже тогда. Так что этот эксперимент был обречен на провал с самого начала. Отчаянная, жалкая попытка, которая не принесла Ваю ничего кроме стыда и чувства вины за разбитое сердце. И единственная попытка отвлечься с помощью парня, потому что заглушать чувства, будучи с мужчиной, оказалось еще труднее. Не то чтобы с девушками у него получалось прямо хорошо, но с ними просто все было иначе. Не так больно сравнивать. — Я просто пытался, не знаю, как-то вытравить из себя свою влюбленность, — признается вслух Вай, глядя в потолок, на паутину в углу, которую они так и не смели еще с прошлого месяца. — Это глупо, но я не знал, как еще справляться. А когда у тебя тоже стали появляться отношения, мне совсем ужасно было оставаться одному. Казалось, ты двигаешься дальше, а я застрял в болоте. Поэтому я тоже… находил кого-то. Чтобы не сходить с ума от мыслей о тебе с кем-то другим. — Я буквально делал то же самое, — говорит бесцветно Корн. Вай опускает голову, смотрит на свои колени, на складки на штанах. И в этот момент вся ярость, вся боль, вся обида последних дней — нет, последних лет — окончательно вытекает из него, оставляя после себя только пустоту и одно простое неопровержимое осознание. — Значит, мы оба идиоты, — констатирует Вай с легкостью выдоха. Корн смотрит на него, и на его лице медленно, как восход, появляется слабая, кривая, но настоящая улыбка. В ней — вся их общая, накопленная за годы глупость. Вся абсурдная трагикомедия жизни. Все потерянные безвозвратно дни. — Мы просто пиздец какие идиоты, — охотно отзывается Корн, подъезжая в кресле чуть ближе. Да, просто два идиота, мечущиеся по кругу в попытке убежать друг от друга, находившие временные пристанища в объятиях других людей, только чтобы в конечном итоге снова и снова натыкаться друг на друга — в стенах университета, в баре, на работе, во всей своей дружбе — в каждом дне, потому что вся их жизнь и так была полностью переполнена присутствием друг друга. Только не так, как они оба хотели на самом деле. — Давай, — говорит Вай медленно, наблюдая, как с легким шорохом колесики кресла прокатываются по плитке, — начнем с того, чтобы перестать быть идиотами? Без шуток и страха, что другой не поймет. Потому что, кажется, — фыркает Вай, чешет неловко нос, — мы оба уже все поняли. На очень горьком и болезненном опыте. Он делает паузу, втягивая в себя воздух, и смотрит прямо в глаза Корну. Не в переносицу, не на губы, а прямо в эти темные, красивые и знакомые до боли глаза, в которых сейчас отражается он сам — уставший, растрепанный, но предельно честный. — Я люблю тебя, — говорит Вай еще раз, но уже без отголосков злобы и обидны. Слова звучат ровно, как самая простая и неоспоримая истина его собственной вселенной. — Не как друга. А так, как должен был сказать пять лет назад. Это, блядь, нихрена не шутка. Корн замирает, как если бы услышал это впервые. Все его тело каменеет в кресле. Потом, очень медленно он кивает. Губы, сухие и потрескавшиеся, слегка дрожат, когда он, наконец, открывает их. — И я тебя люблю, — говорит он. Тихо, но четко. — Даже когда мы еще ненавидели друг друга, я тебя любил. Не как друга или врага. И это тоже не шутка. И в тишине, которая следует за этими признания, происходит что-то особенное: весь тот клубок ярости, боли, недоумения и страха, что душил Вай все эти дни — и годы — окончательно развязывается одним рывком. Напряжение в воздухе постепенно меняется. Оно не исчезает, но теряет свою режущую остроту. Притупляется общей усталостью и этим оглушающим, но, как оказалось, очевидным, взаимным признанием. — Что мы будем с этим делать? — спрашивает Вай. Корн задумчиво проводит рукой по затылку, взъерошивая короткие, упрямые волосы. Старый жест, знакомый как собственное отражение. — Не знаю, — честно сознается он. — Когда я думал обо всем этом в течение этих двух дней, я только надеялся, как уговорить тебя не бросать наш бар и нашу дружбу. А когда увидел тебя там с тем мужиком, вообще не строил планов дальше «не дать этому типу увести тебя из-под моего носа». — Как пошло. — Да, пусть так. Но все, что дальше для меня просто… terra incognita. — Выебываешься латинским? Сейчас? Серьезно? — Вай поднимает бровь, но в голосе нет раздражения. — Прости, — виновато улыбается Корн, склоняясь ближе. — Пытаюсь разрядить обстановку. Уголки губ Вая дрожат, складываясь во что-то, отдаленно напоминающее улыбку. И, увидев это, что-то в Корне словно в миг ломается, Вай не может угадать наверняка, что именно, но видит, как все мускулы на лице друга замирают, напряжение стекает с его плеч. Корн задерживает дыхание, смотрит на Вая несколько долгих, тяжелых секунд, будто пытаясь запечатлеть этот момент, эту слабую, хрупкую улыбку. А затем — просто соскакивает со своего кресла одним упрямым рывком, но не встает рядом. Вместо этого падает перед Ваем на колени. Осторожно берет его за обе руки — пальцы, прохладные и немного шершавые, обвиваются вокруг запястий Вая и тянут медленно на себя. Вай вздрагивает, но не от боли или опасения — от того электрического разряда, что всегда проходил между ними. Даже сейчас. Особенно сейчас. — Прости, — выдыхает резко Корн, и это слово, наконец, звучит не как отговорка, а как искреннее, горькое раскаяние. — Правда прости, что заставил тебя ждать, — говорит Корн и прижимается губами тыльной стороне одной из ладоней. — Прости, что испугался и сбежал. — Губы касаются другой ладони. — Прости, что не решился сказать все нормально. — Он целует костяшки пальцев. — Столько лет. Возможно, если бы не мои тупые шутки, все бы не сложилось… так. Он говорит это все между легкими поцелуями, касается губами каждого пальца по очереди, не глядя в глаза, но вкладывая во все эти движения невыразимую нежность. Вай смотрит, полностью завороженный. Он чувствует каждое прикосновение губ Корна, и ощущает, как каждое из них доходит до самого сердца, как с каждым поцелуем что-то внутри него тает, размягчается, превращается в теплый, податливый воск. Никто, никогда не касался его так. Никакие страстные, развязные и пьяные поцелуи с другими не могли сравниться с этой невинной, почти благоговейной лаской, которая пробуждает в нем сейчас целую бурю. Никто никогда не умел так безраздельно захватывать его внимание, парализовывать одними касаниями и заставлять забыть обо всем, абсолютно обо всем на свете. А Корн все целует и целует, губы его теплые, сухие, и Вай судорожно вздыхает, все еще ощущая разряды тока, проходящие между их кожей. Когда Корн целует последний мизинец, прижимаясь к нему дольше всех, он склоняет обессиленно голову, уткнувшись лбом в правую ладонь Вая. — Да ладно, это правда было весело, — слышит Вай свой собственный голос, тихий и немного хриплый. Он надеется, что в нем читается ободрение, а не дрожь. — И, если честно, именно из-за этих странных шуток я понял свои чувства тогда, — добавляет он, мягко высвобождая руку из чужих пальцев, но не чтобы отстраниться, вместо этого запускает пальцы в волосы Корна, проводит от лба к затылку и повторяет это успокаивающее движение снова. — Прости меня тоже, — шепчет Вай, улыбаясь теперь уже полноценно, без шероховатости и тоски. — Я тоже был не то чтобы очень хорош. Я тоже струсил. Мы оба наделали много ошибок. Но я рад, что мы смогли все прояснить сейчас, а не когда нам уже по сорок. Корн замирает под его прикосновением. Потом медленно поднимает голову и таращится на него глупыми глазами несколько секунд, сжимая в своих руках пальцы Вая чуть сильнее, как будто боится, что это мираж. А затем он просто начинает хохотать — громко, почти истерично. Звук вырывается из его груди, сотрясая плечи, разливаясь по тихому кабинету, и его смех так красив и так заразителен, что ему просто невозможно противостоять. Поэтому Вай даже не пытается. Его собственная улыбка превращается в тихий смешок, а потом и он сам подхватывает эту волну, сначала тихо, сдавленно, а потом все громче, пока не доходит до того, что они просто заваливаются друг на друга под грузом этого смеха. Смех над своей глупостью, над потраченными годами, над всей этой нелепой, болезненной, прекрасной ситуацией, в которой они наконец-то нашли друг друга, находясь на расстоянии руки. И Когда этот хохот постепенно стихает, Вай чувствует слезы, навернувшиеся на глаза, намочившие ресницы. Он моргает несколько раз и, выпрямившись, смотрит вниз, на Корна, который все еще сидит на полу, опираясь на его колени. Его лицо, раскрасневшееся от смеха, кажется таким молодым, таким знакомым и таким невыносимо дорогим. Вай не отпускает руку, вплетенную в волосы Корна. Его пальцы медленно скользят вниз, от темных прядей к линии роста волос, к виску, к горячей, напряженной шее. Он чувствует, как Корн замирает под его прикосновением, как его, только успокоившееся дыхание, снова сбивается. Большие, темные глаза смотрят на него снизу вверх с такой обнаженной преданностью и вопросом, что у Вая пробегает волна жара по спине. Он наклоняется медленно, давая Корну время отпрянуть, если захочет. Но Корн не делает этого. Он только приподнимает подбородок, губы слегка приоткрываются на влажном выдохе. Расстояние сокращается, и Вай чувствует тепло его дыхания на своих губах — снова запах виски, но теперь еще с примесью сока и мяты. И тогда Вай склоняется ниже, закрывая глаза, когда их носы касаются друг друга. Это совсем не похоже на тот пьяный, яростный поцелуй в баре, полный необузданной энергии и невысказанных чувств. Вай лишь слегка прижимается губами к губам Корна, ощущая их шершавую текстуру. Чувствует, как Корн вздрагивает всем телом, и из него выходит тихий, прерывистый выдох облегчения. Пальцы Вая нащупывают биение пульса под кожей — бешеное, хаотичное, повторяющее ритм его собственного сердца. И тогда, найдя уверенность в этом отзвуке, Вай чуть сильнее надавливает губами, и Корн мгновенно отвечает. Вай чувствует, как все его тело отзывается на это прикосновение глубокой, сладкой дрожью. Он наклоняется еще ниже, и его рука на шее Корна мягко, но настойчиво тянет его вверх, навстречу себе. Корн послушно приподнимается с колен, не разрывая поцелуя. Встает, но не выпрямляется полностью, а остается в полусогнутом положении, чтобы не отрываться от Вая, опираясь одной рукой на подлокотник кресла. Поцелуй углубляется сам собой. Робость уступает место растущему голоду, который они оба так долго подавляли. Обе руки Вая крепче обхватывают шею Корна, притягивая его ближе. Корн отвечает тем же — прижимает за плечи к спинке кресла с такой силой, что пластик под ними скрипит. Это поцелуй, в котором растворяются годы ожидания, недосказанности и страха. Когда они наконец разрываются, чтобы перевести дух, их лбы остаются прижатыми друг к другу. Дыхание сбивчивое, горячее, смешанное. Губы Вая горят, распухшие от поцелуя. Он открывает глаза и видит в сантиметре от себя такие же темные, блестящие глаза Корна. В них нет больше ни растерянности, ни сомнений. Только тихое, потрясенное счастье и та самая, знакомая до боли, упрямая нежность. — Вот черт, — хрипло выдыхает Корн, и его губы снова касаются губ Вая в быстром, легком, почти нечаянном поцелуе, как будто он не может поверить, что это разрешено. — Вай. Вай не отвечает словами. Он просто улыбается — широко, по-дурацки, так, как не улыбался, кажется, сто лет. И снова тянется к нему, потому что одного поцелуя оказалось катастрофически мало. Потому что теперь, когда запрет снят, он, кажется, не сможет остановиться никогда. И, судя по тому, как Корн тут же отвечает, погружаясь в поцелуй с новой, жадной силой, он — не один такой. Вай, все еще сидя в кресле, тянет Корна вниз к себе, и тот поддается, почти падая на него, но упираясь руками в подлокотники по обе стороны от бедер Вая. Он опускается Ваю на колени, и их тела прижимаются друг к другу, разделенные лишь тонкой тканью одежды. Язык Корна уже не осторожен. Он настойчивый, властный, исследующий каждый уголок его рта с жадностью человека, который слишком долго голодал. Вай отвечает тем же, вступая в немой, страстный спор за главенство, который они вели годами во всем остальном. Он кусает нижнюю губу Корна, не сильно, но достаточно, чтобы услышать над своим ухом низкий, грудной стон, от которого по его спине пробегают мурашки. Корн отрывается на секунду, только чтобы сменить угол, его дыхание горячим веером обжигает влажную кожу Вая у уголка рта. И Корн снова целует его, глубже, грубее. Руки его покидают подлокотники. Одна из них опускается на бедро Вая, тяжелая и властная, пальцы впиваются почти до боли сквозь ткань брюк. Другая поднимается, чтобы вцепиться в волосы Вая на затылке, и Вай издает сдавленный звук, когда его голова откидывается назад под давлением чужой руки, обнажая горло. Тут же чувствует, как губы Корна покидают его рот и спускаются ниже — по линии челюсти, к подбородку, к той чувствительной точке под ухом, а затем, наконец, к самой шее. — Корн. Его собственные руки скользят под рубашку Корна, нащупывая горячую, гладкую кожу спины, прощупывая каждый позвонок. Он слышит, как его собственное дыхание превращается в прерывистые, неконтролируемые всхлипы между поцелуями, которые Корн теперь разбрасывает по ключицам. На мгновение Корн замирает в его руках, прерывая поцелуи, и Вай инстинктивно останавливается тоже, приоткрывая глаза. — Да… — говорит хрипло Корн куда-то в шею Вая, но прерывается и сглатывает, целует еще раз, но затем говорит уже четче: — Нам… нужно вернуться. В его голосе нет энтузиазма, только неизбежность, и Вай его прекрасно понимает. Понимает всем своим существом, которое рвется протестовать. Он с усилием поворачивает голову влево и смотрит на настенные часы. Вечер в самом разгаре. Друзья ждут. Шум, свет, вопросы. Их нет больше получаса. И Ваю до тошноты не хочется туда возвращаться. Не хочется ничего, кроме как остаться с Корном еще хотя бы на час другой, на всю жизнь. Только вдвоем. Но, конечно, Корн прав. Черт возьми, как же он прав. Вай ненавидит это, ненавидит мысль о том, чтобы выйти и столкнуться с реальностью, когда его собственный мир только что взорвался и перезагрузился. Но Корн прав. Они не могут просто остаться тут до закрытия или даже уйти. Это будет бегство. И после всех тех лет, что они бегали друг от друга и собственных чувств, прятались за шутками и нелепыми отношениями не с теми, еще одно бегство, теперь уже от друзей, собравшихся у них в баре, кажется просто чудовищным. Они явно им задолжали немного правды. — Знаю, — вздыхает Вай спустя время. Корн поднимает голову и целует в губы — уже не страстно, а ласково, утешающе, как будто пытается передать этим прикосновением всю свою поддержку. Руки, которые секунду назад впивались в плечи с силой, граничащей с болью, теперь нежно поглаживают их, скользят по локтям, успокаивая дрожь. — Боже, какой кошмар, — говорит Вай ему в губы. — Они там, наверное, уже разнесли половину бара в щепки своими догадками. Корн тихо смеется — коротко, счастливо, отрываясь от его губ. Он все еще сидит у него на коленях, и теперь смотрит сверху вниз. В его взгляде — нескрываемое, почти нелепое обожание. Кожа горит румянцем, глаза мутные, довольные, и Вай видит в них свое отражение — такого же растрепанного, потерянного и невероятно счастливого человека. — Зато теперь Мо будет считать себя гением детективного жанра до конца своих дней, — подначивает Корн, вызывая у Вая долгий, мучительный стон. — Да они все… — Вай проводит рукой по лицу, будто пытаясь стереть с него следы поцелуев, следы той невероятной слабости, в которую только что погрузился. — Да и черт с ним, с Мо. Страшнее Прана ничего не будет. Он сейчас там… я даже не знаю что он думает, что делает. — Готовит мне долгую и мучительную смерть, — предполагает Корн, и его улыбка становится еще шире, ослепительной и абсолютно бесстыдной. В ней нет ни капли страха или стыда. — Боюсь, что и мне тоже, — усмехается криво Вай, выпрямляя спину и обнимая Корна, прижимается щекой к плечу и смотрит на дверь, ведущую из их тихого кабинета в живой, шумный хаос бара. — Он не знал? — спрашивает Корн, обнимая в ответ, гладит по спине. — Нет, я… Не знаю, просто никому никогда не говорил. А ты Пату рассказывал? Корн склоняется, целуя в макушку, задерживается в такой позе и молчит. — Мы с тобой недаром так хорошо сошлись, — говорит он вдруг, и в его голосе слышна чуть горькая ирония. — Столько лет скрывали даже от лучших друзей. Я тоже никому не говорил. Только, конечно, без конца шутил на эту тему, но никогда не решался сказать прямо. Но думаю, что Пат знает. Вай прикрывает глаза, зарываясь сильнее в складки одежды Корна, вдыхает его родной приятный запах — древесный парфюм, алкоголь и этот неповторимый, чистый запах его кожи, чуть солоноватый от пота. Дышит им и пытается впитать это спокойствие и уверенность, которые, кажется, теперь излучает все тело Корна. — Я не знаю, как смотреть им в глаза, — признается Вай, и его голос звучит так беспомощно, что становится стыдно. — Так же, как и всегда, — без раздумий заверяет Корн. — Они все наши друзья. Да, будет неловко. И они уже, наверное, все поняли. — Вот именно, — тянет Вай. — Они, блядь, все поняли и устроили такое шоу. Корн снова смеется, и смех этот вибрирует у Вая в костях. — Ладно, это мы его устроили. Еще на третьем курсе. — Ты устроил, — вставляет ворчливо Вай, не переставая обнимать. — А ты поддержал. — Потому что ты еблан. — Ну вот кто бы говорил. От этих слов на губах Вая против воли дрожит улыбка. Он фыркает, проводя носом по твердой ключице Корна, оставляя на коже невидимый след. — Ладно, вот что, — говорит Корн, сжимая пальцы на плечах Вая и отстраняя от себя, чтобы посмотреть в глаза. Вай неохотно поднимает взгляд и тонет в этих карих глазах. — Если вдруг будет совсем невыносимо, просто смотри на меня. Он ободряюще улыбается, и его улыбка — ослепительная, чуть кривая от счастья, и это совсем не та улыбка для публики, не та, что завлекала клиентов или демонстрировала нахальную дерзость. Эта улыбка всегда, еще в годы учебы, была только для него одного. — Или смотри на них, но просто помни, что теперь у тебя есть я. Рядом. И что мы прошли через худшее друг с другом. Через ненависть и молчание, через годы тупой тоски по своей вине. А этот вечер… этот вечер мы просто переживем, как очередной пустяк. Вай тихо, трепетно смотрит на него, широко раскрыв глаза, и чувствует что-то совершенно непреодолимое, что-то, что не вписывается ни в какие рамки. Чувствует что-то огромное, теплое и светлое, что рвется изнутри наружу, грозя разорвать его на части от переизбытка. Это чувство слишком велико для его тела, ему тесно под ребрами, оно просится в мир криком, смехом, слезами — чем угодно. Он чувствует безграничную, всепоглощающую любовь к этому человеку. Теперь у тебя есть я. И теперь Вай может думать об этом. Может говорить об этом. По-настоящему. Без внутренней оговорки, без горького послевкусия: «как друг». Корн тем временем встает по весь рост и тянет Вая за собой. Вай покорно встает, его ноги немного ватные, но взгляд не отрывается от лица Корна. Корн быстро, почти небрежно целует его в кончик носа, заставляя Вая удивленно моргнуть и сбросить наваждение. — Ну же, согласен? — шепчет Корн, его губы в сантиметре от губ Вая. Но Вай медленно, сбрасывая с себя последние прутья сопротивления, кивает, выпуская весь воздух из легких. — Да погнали. Куда мне деваться, — говорит он тихо. — Но это в любом случае будет кошмар и позор. Ухмылка на губах Корна становится ярче, почти трескается по швам. В глазах вспыхивают искорки старого, озорного хулиганства. — Эй, хуже того парного костюма на хэллоуин, думаю, ничего уже не будет, скажи? Это правда был полный провал. А еще они тогда так напились, что едва не разнесли половину общежития, пытаясь доказать, чье чудище страшнее. Потом валялись в обнимку на полу в коридоре, пока разгневанный Пран не приволок их обратно в комнату. Вай толкает его в плечо и шипит рассерженно: — Ты же обещал никогда об этом не вспоминать. Корн ловит его запястье, притягивает ближе, и Вай, потеряв равновесие, снова падает в его объятия, упираясь подбородком в воротник рубашки. — А ты обещал никогда в меня не влюбляться, — дразнит Корн, и в его голосе плещется чистейший, ничем не разбавленный восторг. Он произносит это как величайшую победу, как самую удачную шутку на свете. Вай намеренно наступает ему на ногу носком своего ботинка — не сильно, скорее предупреждающе, как бы напоминая, кто здесь на самом деле главный саркастичный зануда. Он и правда обещал. Но уже давая обещание, нарушил его заранее с десяток раз. — Я тебя пырну и спрячу труп в шкаф. Корн беззаботно хохочет прямо ему в волосы. — Пат не позволит тебе это сделать. Вай откидывает голову назад, чтобы бросить взгляд, полный вызова. Теперь, когда за ними не скрывается боль, эта знакомая перепалка кажется чистейшим, самым прекрасным флиртом на свете. — Ты видишь Пата здесь? — спрашивает со скепсисом Вай, оглядываясь по сторонам с преувеличенной серьезностью. Корн смеется, берет за руку, сплетает пальцы, и их ладони идеально подходят друг другу, как будто созданы для этого. — Уверен, если я начну громко кричать, — говорит Корн, целуя их переплетенные пальцы, — мой лучший друг меня услышит на другом краю света и прибежит на помощь. — А я боюсь, как бы он или кто-то еще и без того не решил прибежать, — безрадостно замечает Вай, стараясь не концентрироваться на прикосновениях слишком сильно — боится, что, если это продолжится чуточку дольше, он не сможет заставить себя оторваться от Корна никак, и тогда они точно не доберутся до зала. — Ладно, идем. Вай отстраняется первым, нехотя выпутывая руку. Делает несколько шагов к двери, но останавливается посреди комнаты с внезапным осознанием. Оборачивается к Корну. — Но если они начнут спрашивать про то, что между нами, что сказать? — Мы вполне можем им сказать правду, — мягко говорит Корн, подходя следом. — Не обязательно в подробностях. Скажем, что да, у нас были, эм… невыясненные вопросы? Звучит нейтрально. И что теперь мы… — он снова осекается, глаза чуть сужаются, взгляд становится вопрошающим. — Мы ведь теперь вместе, так ведь? Вай задерживает дыхание, и эти слова кажутся слишком откровенными и оглушающими, хотя, казалось бы, все, что они сказали и сделали до этого, как раз и предполагало нечто подобное. Но Вай понимает сомнения Корна, оно читается и в его собственном следующем выдохе. Потому что после стольких лет непонимания и страхов есть вещи, которые им обоим нужно произнести вслух, чтобы они обрели физическую форму. Фундамент, на который можно опереться. — Да, — говорит Вай, не опуская взгляд и вкладывая в это слово всю накопленную за годы решимость. — Мы вместе. Тень сомнения на лице Корна растворяется, сменяясь такой яркой, безудержной радостью, что Ваю на секунду кажется, будто в кабинете стало светлее. Корн тянется рукой, и его пальцы запутываются в темных, растрепанных прядях Вая. Он не поправляет их, а наоборот, еще больше взъерошивает, с нежностью настоящего хулигана. — Да что ты делаешь, — бормочет Вай, инстинктивно отмахиваясь. — Ты выглядишь, будто только что проснулся, — хихикает Корн проказливо. — А ты делаешь только хуже. И на себя посмотри вообще. Тогда они замирают, рассматривая друг друга с внезапной, критической серьезностью. И затем, будто по невиданной команде, синхронно поворачивают головы к большому зеркалу, встроенному в дверцу шкафа. Отражение говорит само за себя. Они не выглядят неприлично, но хаотичный отпечаток эмоционального разговора явно читается. Волосы дыбом в разных местах, рубашка Корна помята на плече, где Вай в нее цеплялся, а футболка самого Вая выбилась из-под пояса джинсов. Без слов они подходят к зеркалу чуть ближе, становясь плечом к плечу. Их движения синхронны и полны странной, почти супружеской привычности, будто они просто утром у зеркала в спальне собираются на работу. Вай с силой заправляет футболку, поправляя складки на бедрах. Корн проводит ладонями по волосам, пытаясь пригладить непослушные пряди, затем большими пальцами расправляет воротник своей рубашки. — Просто это так странно, — задумчиво говорит Вай, глядя на их двойное отражение. — В плане, что будет странно сейчас вот после всего этого идти к ним. Корн ловит его взгляд в зеркале и улыбается. — С ними всегда странно. Но в этом же и вся прелесть? Вай закатывает глаза, отворачиваясь от зеркала. — Ну какой же ты романтик, меня прямо тошнит. — Неправда, ты очарован. Это настолько нелепо и в то же время честно, что последние льдинки напряжения в Вае трескаются и рассыпаются с тихим звоном. Из него вырывается нечто среднее между фырканьем и смешком. Он качает головой, как бы отмахиваясь от этой клоунады. Однако его взгляд, скользнув по Корну, снова цепляется за деталь — небольшую, но раздражающую. Неудовлетворенно цыкает. — Ну нормально поправь, в чем проблема? Корн вскидывает брови, словно не понимая, о какой проблеме вообще идет речь, а Вай решает не дожидаться от него больше ничего, просто шагает снова ближе и принимается яростно расправлять складки на рубашке, задирая и поправляя воротник с такой концентрацией, будто от этого зависела судьба их общего бизнеса. — Да нормально же было, — стонет Корн. Вай шлепает его по протянутой руке. — Если уж выходить на позор, то хотя бы в приличном виде, — шипит он, поднимает взгляд. — Хотя с твоей-то рожей это вряд ли поможет. — Моя рожа, как ты ее называешь, завоевала не одно сердце, я тебе напомню! Да и к черту рубашку. Главное — это встретить наше публичное унижение с улыбкой! С гордо поднятой головой! — Ну да, — без энтузиазма отзывается Вай, неохотно опускает руки. — Теперь сойдет. — Но задерживает взгляд на длинной сильной шее чуть дольше, чем того требовала ситуация. И затем, раздражаясь от своей же чрезмерной чувствительности, он мстительно щелкает пальцем Корну по носу и говорит: — Жаль, что исправить можно только одежду, а вот испорченную натуру — нет. Корн охает совсем ненатурально. — Ох, какой же ты жестокий! — Я просто устал, — отмахивается Вай с тяжелым вздохом, делает первый шаг к двери, затем, вспомнив, возвращается, чтобы подхватить свой пустой стакан. — Так что идем, пока я не передумал. И если Мо скажет хоть слово про «я же говорил», я за себя не ручаюсь. Корн догоняет его мгновенно, задевает ласково своим плечом и тянется, чтобы открыть дверь самостоятельно, но перед этим оборачивается к Ваю, чтобы заговорщически подмигнуть. — Договорились. Я буду держать тебя за руку, а ты просто притворяйся, что ненавидишь это. — Не придется притворяться, если ты не перестанешь ухмыляться, как полный кретин. — Ну вот, — ноет Корн, пытаясь скрыть улыбку, пропускает Вая вперед, — первая ссора в качестве возлюбленных, что же делать. Вай останавливается, чтобы отвесить Корну легкий подзатыльник, но смотрит на него с чувством, в котором смешались все оттенки их долгой истории. — Корн, ты ужасен, — говорит он напоследок и идет вперед. И слышит, как за спиной плавно закрывается дверь, а уверенные шаги Корна подстраиваются под его собственные. И пусть все еще немного страшно, это ведь всего лишь немного. Не то, с чем бы он не справился после всего, что уже было.