За кулисами

      Если бы Крафти спросили, что она больше всего любила в своем этаже, то, наверное, ее ответом была бы ночь, вернее, наблюдение за ее наступлением. Тем, как ее прохладные руки окутывают этаж, постепенно погружая его во мрак – нежный и отстраненный, готовый поутру покинуть это место, мрак. Тем, как рабочие постепенно покидают заводы, чтобы отправится обратно домой, к своим семьям, если таковые имеются, или к своим предметам, которые они собрали с различных уголков этажа, или же просто украли у соседей; это ведь, как-никак, этаж Жадности. Тем, как фонарные столбы постепенно открывают свои сонные веки и озаряют владения единорога намеренно приглушенным светом, что создавало незабываемую атмосферу, которую можно было увидеть лишь в ночное время суток.             Однако, если наступление ночи и все те прелести, что приходили с ней, Крафти любила, то вот приходившую с ней опасность – нет. Как бы на этаже, в этот час, не было красиво, вместе с тенями и мраком на сцену выходили разбойники, которые жаждали поживиться чем-то ценным; чем-то, что потом можно будет продать кому-нибудь за хорошую цену, или обменять на что-нибудь полезное, в виде новой одежды, или предмета быта. Из-за них, безопасность улиц в такое время сводилась к минимуму, из-за чего гулять в одиночку становилось очень рискованно.       Но для Крафти, с ее магией и способностями, этот риск не был чем-то удивительным, пусть часто ее и отговаривали от ночных прогулок по городу. Чаще всего, отговаривал ее именно Догдэй, которому было некомфортно от осознания того, что его подруга – столь хрупкая и нежная – ходит одна в такое время суток. «А если что-нибудь случится? Ты же знаешь, я этого не переживу, — говорил он ей во время таких разговоров. — Кто знает, какие психи бродят по улицам. Что если им взбредет в голову не только обокрасть, но и что похуже?»       От этих воспоминаний из губ вырвалось продолжительное мычание. С одной стороны: тогда было забавно слышать эти упреки, в которых читалась искренняя забота о благосостоянии подруги, чему Крафти в то время была несказанно благодарна. А с другой: все это время, было ли то беспокойство искренним?       От этих мыслей пробежал холодок по коже, а шерсть на спине встала дыбом. В голове всплыл их разговор с Бобби – казалось бы, всего неделю назад единорог и подумать не могла, что ее отношение к Догдэю изменится навсегда – те ужасающие подробности, с которыми она описывала случившееся с ней, не давали ей спать вот уже долгое время. Перед глазами все еще стоял образ высокого пса, со стеклянными, будто мертвыми глазами, смотревшими прямо в душу, который в приказном тоне требовал медведицу не плакать, вытереть слезы и посмотреть на него. В голове даже вспыхивал образ того, как этот же пес – не Догдэй, которого единорог знала – своими холодными руками берет Бобби за голову  и принудительно заставляет взглянуть ее – теплыми и заботливыми – глазами в его – стеклянные и пустые – глаза, не выражая при этом никаких эмоций, кроме одной: эмоции полного безразличия.       Крафти вновь охватил холод. Рассказ медведицы был слишком красочен, чтобы она могла слышать этот холодный голос прямо у себя за спиной: это дыхание, этот, словно механический, скрежет зубов. Однако обернувшись, все это исчезло, оставив лишь пустоту, которая была слишком темна, чтобы быть обычной пустотой переулка. Хотелось укутаться в теплую шаль: накинуть ее на себя, чтобы та защитила от этого холода и укрыла от страха, но, увы, шаль осталась в теплом доме, – забытая в спешке на вешалке возле камина, который заботливо ждал ее возвращения, – как и чашка чая, и тарелка вкусного кремового пирога, которую оставили на кофейном столике ее слуги. Крафти бы с удовольствием развернулась и отправилась обратно к себе домой; уселась бы в теплое меховое кресло подле камина и начала бы с удовольствием, за двоих, уплетать вкусный кремовый пирог с этажа Чревоугодия; потом бы приняла горячую ванну с пенкой и легла бы спать, укутавшись в мягкое одеяло. И она бы с удовольствием сделала все это, если бы не назначенная встреча, от которой уже поздно было отказываться, ведь уже практически то время, к которому должен будет объявиться тот, кого раньше единорог была бы очень рада видеть, но теперь, лишь одна мысль о нем заставляла легкие сжиматься чаще, а ноги подкашиваться от страха. «Ты справишься, — успокаивала себя Крафти, — это всего лишь Догдэй, вы просто встречаетесь, чтобы обговорить некоторые важные вопросы, вы так уже делали! Все пройдет хорошо... — однако, уверенности не было никакой, — да?» Ей было страшно. Больше не за себя, а за Бобби, ведь это именно из-за нее медведица осталась с разбитым сердцем. Если бы не Крафти, и ее игры в «дочки матери», Догдэй бы, возможно, остался с Бобби, и медведица бы сейчас не лежала в собственной пастели, пропитанная насквозь запахом спирта, без устали употребляемого ей вот уже вторую неделю. Если бы не её эгоизм, то этого разговора бы не было, и не пришлось бы ломать сердце ещё и Догдэю, что сделать для самой Крафти Корн – еще больнее.       Ведь каким бы ни был Догдэй, как бы не был суров и какими бы ни были его методы в борьбе с «грехом» – он всегда заботился о других, всегда старался прийти на помощь в трудную минуту, поддержать, помочь советом. Еще когда они были игрушками в приюте, пес не старался отыгрывать роль «лидера», которую ему навязали ученые, а друга, готового поддержать и выслушать. И пусть «лидер» и следовал правилам больше остальных, оставаясь верным компании до конца – из-за чего многие зверки ему не доверяли, особенно Киккин и Кэтнап, – он никогда не ставил ее выше своих друзей, что и сыграло, впоследствии, ключевую роль в его переходе на сторону Прототипа. Даже после смерти, эта установка сохранилась, и пес продолжал относиться к своим друзьям с достоинством и уважением, – даже к Киккину, пусть его он особо сильно недолюбливал. В какой момент все изменилось, Крафти так и не поняла, но знала, что единственная, к кому он относился лояльно и все еще сохранил прежние чувства, это она сама.       Крафти в целом всегда была особенной в его списке, как она всегда подмечала: Догдэй всегда вел себя с ней особенно нежно, всегда интересовался, как она себя чувствовала, расспрашивал про планы на день и вел себя с ней чрезмерно любезно. Поначалу, это нравилось Крафти Корн: ей оказывает внимание и заботу джентльмен, готовый и с этажом помочь, и советы дать, и основы экономики объяснить – что может быть лучше? Однако со временем, это начало раздражать, как, в общем-то, и постоянные ухаживания пса. Сейчас единорог понимала, что все это: поведение Догдэя, его «особое отношение» к ней и чувства, в которых она была не уверена, но о которых догадывалась, особенно после того, что произошло на этаже Похоти – ее и только ее вина. Веди она себя чуть взрослее, чуть менее эгоистично, всего этого бы не было: ни апатии Бобби, ни ее сломленного сердца, ни предстоящего разговора с псом, ни холода и пустоты, что постепенно образовывалась между ними.       Однако прошлого не изменить – нам всем приходится выбирать, чем пожертвовать, ради собственного счастья, и Крафти сделала этот выбор еще много лет назад. И сейчас она понимала, что ей предстоит встретиться с последствиями этого выбора, стоило ее ушам уловить малейшую вибрацию камня под ногами, а вскоре и громкий топот тяжелых туфель, которые во всей округе носила лишь одна известная ей персона.       — Добрый вечер, Крафти Корн, — раздался из за спины басистый, но в то же время нежный, голос.       Единорог в тот же миг обернулась, чтобы встретится лицом к лицу с его обладателем, и ее сердце пропустило удар, только ее глаза опустились на морду господина, стоявшего перед ней.       — Рад видеть тебя в этот прекрасный вечер, — продолжал он, не прекращая приближаться к ней. — Прекрасно выглядишь, впрочем, как и всегда.       От этих слов Крафти передернуло, а в животе что-то больно кольнуло. «С каких пор его комплименты стали звучать так мерзко, он ведь ничего особенного не сказал?» — пронеслось у нее в голове. Возможно, с тех самых, как единорог узнала о продолжительном романе Бобби и Дэя. «Он ведь и ей это когда-то говорил...» — «Прекрасно выглядишь сегодня, Бобби» — — «Рад тебя видеть, ты сегодня просто очаровательна» —             От этого стало мерзко, очень мерзко. Не только от осознания того, что Догдэй вел себя так с Бобби, выражая явный интерес к Крафти, но еще и от того, что и сама Крафти вела себя также по отношению к Бобби. Она испытала это еще тогда, в комнате, это противное чувство осознания собственного двуличия.  Она ведь вела себя ровно также по отношению как к Догдэю, так и к Бобби: проявляя интерес к обоим, при этом, мысленно, уже выбрав кого-то одного. И это ужасно – ужасно противно и омерзительно – вот почему сказать Бобби о том, что она любит ее, Крафти в ту ночь не смогла. Это было бы еще большим лицемерием с её стороны и ранило бы Бобби еще больше, чем помогло – хоть Крафти и признавалась себе, что тогда момент был просто идеальный.             И вот сейчас, единорог стояла перед тем, что сама и создала: перед надеждой на лучшую жизнь, ставшей проклятьем; перед ложью, обернутой в красивую обертку чисто-белого пальто, с не менее белыми штанами и черной, как сажа, рубашкой, через которую не проступал ни единый луч света. Ложь эта была сладка и опьяняюща, – вначале, когда для Крафти было важно установить свой статус среди Зверьков и показать им, что она тоже может и она тоже способна, — но отравляла жизнь, день за днем, возвращаясь в лице напоминания: «Либо Дэй, либо Бобби». Как иронично, что чтобы одуматься, Крафти пришлось стать свидетелем внутреннего опустошения объекта своего вожделения. Ироничным было и то, что навредил ей именно тот, кого Крафти никогда искренне не любила. «Похоже, это судьба», — думала она сейчас, смотря на радостную мордочку пса, чуть ли не вприпрыжку шедшего к ней.       «У меня ведь нет выбора, да?» — прошептала единорог в полголоса.       — И тебе добрый вечер, Дэй, — стараясь скрыть внутреннее волнение, проговорила Крафти.       К этому моменту, Догдэй уже настиг ее и остановился всего в двух метрах от нее – не слишком близко, не слишком далеко, однако все равно достаточно, чтобы заставить Крафти Корн чувствовать себя некомфортно. Виду она не подала, продолжив общение в обыденной манере:       — Я тоже рада тебя видеть. На мордочке Догдэя засияла игривая улыбка. Он подошел чуть ближе, после чего протянул девушке лапу – обыденный жест, приглашающий пройтись по городу и обсудить все самые последние новости, — однако Крафти, немного помявшись, отошла от Догдэя, отказавшись от предложения.       — О-у... — отведя взгляд, опустил лапу Догдэй. — Тогда, у встречи есть повод, я прав? Крафти ответила лишь коротким кивком, после чего тут же отвела взгляд в сторону.       — Я-я бы хотела обсудить то, что не давало мне покоя... долгое время...       Ей было стыдно смотреть в глаза тому, кому она врала долгое время, пусть этот кто-то и навредил той, кто этого не заслуживал больше всего.       — Хм... — многозначительно издал Дэй. — Это как-то связано с твоим этажом?       Крафти отказывалась повернуть голову в сторону Дэя. Она прекрасно понимала, что должна сделать это, ради своего счастья и ради счастья Бобби. Она должна была принять вес тех ошибок, что совершила, и наконец отпустить их, но она не могла посмотреть в глаза тому, кому так же нагло врала, как и самой себе; кем так же пренебрегла, как и своими чувствами. Как бы Крафти не было противно от того, что сделал Дэй с Бобби, что он продолжает делать с собой и с ней самой, она не могла заставить себя разбить сердце тому, кто все это время воспринимал ее всерьез, и не смотря ни на что, продолжал заботиться.       Из бесконечных сомнений, Корн вывело внезапное прикосновение к ее плечу, с последовавшим после прикосновением к ее мордочке  – таким мягким прикосновением, словно тот, кто коснулся, боялся навредить ей. Крафти в этот же миг обернулась к псу, устремив свой взгляд прямо в его глаза, в которых она, к великому удивлению, нашла то, что не ожидала в них увидеть: сияние лучей тепла, подпитываемые яркой искрой надежды и чувств, в которых душа их обладателя тешилась вот уже долгое время. — Или может, — тихо начал он, — ты хочешь мне в чем-то признаться?       Догдэй был близко, слишком близко. Его нос практически касался ее, а тело было настолько близко прижато к ней, что Крафти могла чувствовать ритм сердца пса, которое, казалось, еще немного, и вырвется из его грудной клетки. Это был третий раз в ее жизни, когда она находилась к кому-то столь близко, что могла ощущать ритм чужого сердца, и все они закончились ни чем хорошим. — ...еле дышащее тело пернатого лежало на полу, издавая свои последние хрипы... — — «Никто не знает меня...» —             Догдэй же и не думал отступать:             — Если это что-то личное, то мы могли бы прогуляться до моего этажа, а затем и до дома. Я бы поставил чай, а ты, в это время, рассказала бы, что у тебя на душе?             Он подвинулся еще ближе к ней, так, чтобы их носы коснулись друг друга, а между телами исчезли последние намеки на расстояние.             — Я бы с удовольствием выслушал тебя, Крафти. А затем, ты бы могла выслушать и меня.             После этих слов, терпению Крафти пришел конец, и инстинкт самосохранения взял свое:             — Затем, мы могли бы­-             — НЕТ! — закричала она, что есть мочи, оттолкнув пса от себя. Удар копытом пришелся по грудной клетке, от чего и сам пес, в этот же миг, вскрикнул от боли, отпрянув, хватаясь одной лапой за грудь, а второй все еще мысленно держась за плечо Крафти.             — Я хочу вовсе не этого! — вновь закричала девушка, на сей раз тише. — Прости меня, Догдэй, но это не тот вид отношений, которого я хочу.             Пес в тот же миг перевел все свое внимание с места удара на единорога, не понимая, что та имеет ввиду:             — Я не понимаю. Что ты хочешь этим сказать?             Отведя взгляд в противоположную от Догдэя сторону, Крафти всеми силами сдерживала себя, чтобы не дать слабину, а завершить начатое. Как бы не было больно, как бы совесть не ныла о том, что «это неправильно» и «ты не можешь так с ним поступить», единорог понимала, что иначе было нельзя. Из-за нее уже пострадала Бобби, Крафти должна расставить все точки над «и», если не для себя, то хотя бы ради нее.             — Я-я хочу вовсе не того вида отношений, которого хочешь ты, хорошо?!             Догдэй застыл в мертвом молчании. Создавалось ощущение, что, в один миг, тысячи осколков его души разлетелись по всему этажу Жадности, а сердце утратило былой свет, став серой и бесформенной массой – единственным, что поддерживало в нем жизнь. Он попытался подойти ближе к Крафти, но боль в груди не позволила сделать и шаг. Была ли это все еще физическая или уже душевная боль? – Догдэй не знал, как не знал и ответа на вопрос, почему Крафти отвергает его.             — Н-но Крафти... — начал говорить он тихим, чуть слышимым голосом, — я-я не понимаю... почему? Что я сделал не так? Я тебя чем-то обидел? Если так, то прошу, прости, я исправлюсь, я-             — В этом-то и проблема, Дэй, — внезапно перебила его единорог – жест, который она никогда не показывала раньше, — не меня. Ты ни в чем не виноват, просто...             На самом ответственном моменте, из легких, будто выбили весь воздух. Стало тяжело дышать, а ноги, практически, перестали держать тело. Казалось, еще немного, и девушка потеряет сознание, но она держалась. Она сделала глубокий вдох, после чего, наконец, сказала то, что хотела сказать уже долгое время:             — Мне нравится другая, прости...             После этих слов, из под ног Догдэя ушла земля. Казалось, будто его мир треснул, и от него откололась важная для пса часть. «Другую... — пронеслось в голове машинально, — не может же это значить, что она...» В этот момент мир дал вторую трещину, расколов представление пса о своей возлюбленной. «Все это время... все эти дни, проведенные вместе, все это был... спектакль...? Игра?» Стало тяжело дышать. Хотелось вдохнуть больше воздуха, но воздуха не было. Было лишь противное, мерзкое чувство, что своей черной гнилью распространялось по гландам, заполняя легкие, отравляя сердце, влияя на разум. Реальность разделилась на до и после, и Догдэй был полностью бессилен перед ужасающей правдой: его надурили. С ним играли, его использовали, а когда он перестал быть выгоден – выкинули, чтобы заменить кем-то лучше, кем-то симпатичнее, кем-то удобнее.             — Прошу, скажи, что ты врешь, что все это обычная, глупая шутка... — вырвалось, непроизвольно, из его уст.             На это, Крафти лишь покачала головой, все еще отказываясь посмотреть на Догдэя. Это окончательно разбило все надежды пса на то, чтобы все исправить, от чего внутри него что-то вновь треснуло, еще больнее, еще противнее.             В тот же миг, горечь сменилась гневом, а боль сменилась злобой. Пальцы лап сами собой сжались в кулаки, так, что их костяшки приобрели бледно-белый цвет, чего, впрочем, из-за шерсти и перчаток не было видно. Появилось острое желание в один миг бросится на еле стоявшую единорожку, вцепиться когтями и клыками, а после забрать то, что по праву принадлежит ему.             — Я не понимаю... — начал спокойно, – пусть все его существо и содрогалось в этот момент, – Догдэй. — После всего, что я для тебя сделал, Крафти, прошу, ответь, почему? Почему ты так поступаешь со мной? Я был недостаточно хорош для тебя?             На краешках глаз Крафти стали выступать слезы. В этот момент, она чувствовала себя так, словно она предала часть себя, ту часть, которую уже невозможно будет вернуть никоем образом. Однако вторая ее часть, более громкая, красочная, та, что приняла облик Бобби, твердила ей: «Ты все сделала правильно». Поэтому, хоть из глаз единорожки и текли слезы, она была способна улыбнуться, не смотря на них, и прошептать тихо, но достаточно громко для того, чтобы Догдэй мог слышать:             — Т-так будет л-лучше для нас обоих, Дэй.             Чувства Догдэя окончательно отнялись. Он молча поднялся с колен, не произнося ни звука, после чего двинулся в сторону Крафти – медленно, неторопливо. Он подступал к ней, словно хищник, окружавший свою добычу, – да и чего уж скрывать, сравнение было вполне уместным, учитывая то, что он собирался сделать.             — Мне действительно жаль, что все так получилось, Крафти, — начал он тихо. — Мне жаль, что я был недостаточно хорош для тебя, Крафти, мне жаль, что я не сумел спасти тебя от греха, так же, как не сумел спасти Бобби.             После упоминания медведицы, в сердце Крафти что-то дрогнуло.             — Догдэй, что ты- — ей не дали договорить, потому что сильная, мужская лапа схватила бедную девушку за горло и прижала к ближайшей стене так сильно, что ее легкие в то же мгновение покинул весь кислород.             Крафти начала кашлять, хвататься копытами за сжимающую ее горло лапу, в тщетной попытке вырваться из железной хватки. Поначалу, Крафти даже не поняла, что это именно Дэй схватил и прижал ее к стене, так быстро все это произошло. Но стоило ей открыть глаза, по спине прошел знакомый ей холод, а из уст вырвался неожиданный писк. На девушку смотрело два бледных, стеклянных глаза, которые утратили былую лучезарность и радость, что в них присутствовала, оставляя место лишь пустоте и мраку. Именно про этот взгляд рассказывала ей Берхаг, и именно его единорог боялась узреть.                — Но не переживай, — продолжил пес, сжимая горло девушки все сильнее, — я освобожу тебя от него – прекращу твои сомнения и мы снова сможем быть вместе.             По тому, как Догдэй смотрел на нее и что говорил, Крафти была готова к тому, что он задушит ее на месте, тем самым избавившись от того, что в его понимании является грехом. Однако того, что произошло через секунду, после этой мысли, она никак не ожидала: Догдэй поцеловал её. Это произошло так быстро, что мозг девушки не сразу сообразил, что произошло, однако почувствовав вкус ванили во рту, все сразу стало понятно: ее пытаются изнасиловать.             Крафти начала брыкаться, пытаться вырваться из мертвой хватки Догдэя, но все было без толку, ведь Догдэй только сильнее сжимал ее шею, вынуждая прекратить любые попытки вырваться. Он проник своим языком в ее рот, чем вызвал у девушки только больший приступ паники. Он водил своим языком по ее зубам, сплетал их языки вместе, после чего проникал им еще глубже, что провоцировало рвотный рефлекс. Тело немело, конечности отказывались слушаться, из глаз реками текли слезы отчаянья, в то время как по рту распространялся до мерзости приторный вкус ванили.             Догдэй проделал это раз пять, пока, не прильнув к девушке в шестой, не полез второй лапой под ее одежду. Крафти вновь предприняла попытки вырваться, но все было тщетно. «Если так все продолжится, он возьмёт меня прям здесь!» — пронеслась в голове мысль. Оставалось последнее средство, которое бы помогло Крафти спастись, но она очень сильно не хотела, чтобы до этого дошло. «Прости, Догдэй...»             Рог девушки заискрил, наполняясь энергией, после чего вспыхнул ярко-красным светом и выпустил из себя луч энергии, попавший прямо в спину Догдэя. В тот же миг, он отпрянул, начав кричать от боли. Однако не успел он одуматься, как в него уже прилетел второй луч, попавший прямо в грудь. Луч был достаточно сильным, чтобы откинуть Догдэя на сотню метров, из-за чего он врезался спиной в стену одного из домов и потерял сознание.             В тот же миг, как сознание прояснилось, а контроль над телом вернулся, Крафти бросилась прочь от пса. Заклинание его не убьет, но выиграет достаточно времени, чтобы можно было удалиться из этой части города в тихие районы, где относительно безопасно в ночное время суток. Но, не пройдя и половины пути, ноги девушки окончательно подкосились, и она упала на колени, не в силах продолжать бежать. Все это: ситуация с Бобби, ее собственные чувства и эмоции, Догдэй – обернулось слишком плохо, чтобы быть правдой. Крафти никогда не могла подумать, что кто-то, из всех людей в этом месте, из всех игрушек, оказавшихся здесь после смерти, именно Догдэй станет тем, кого она будет бояться больше, чем смерти. Он совершил непоправимое, посягнул на ее жизнь, попытавшись «исправить», путем совокупления с мужчиной – им.             Из глаз, от этих мыслей, вновь хлынули слезы.             — Все это слишком много, слишком много! — проговаривала сквозь слезы, единорог. — Я не просила об этом, почему, почему я?! Я не просила любить женщин, я не просила этого ужасного и уродливого тела, я не просила этой судьбы!             В отчаянии, Крафти Корн подняла голову, устремив свои полные слез глаза, вверх, к звездам. Ее тело дрожало: от холода, от переполняемого ее в этот момент страха, усталости. Голос ломался через каждое слово, но Крафти продолжала усердно говорить, обращаясь к единственному, кто сейчас был рядом с ней:             — Если Ты есть, молю, ответь, за что мне все это? Я просто хотела быть любимой, я просто хотела найти того, кто мог бы понять и принять меня такой, какая я есть. Я не хотела зла Бобби, я не хотела зла Догдэю, тогда почему мы страдаем? Мне говорили, это место должно стать раем, тогда почему для меня оно стало адом? Почему я вынуждена жить в постоянной боли и притворятся, что все хорошо? Если это твой рай, то я не хочу больше в нем жить, слышишь? НЕ ХОЧУ!             И Господь услышал мольбы своего дитя.             Ровно через минуту, после того, как Крафти адресовала свою мольбу Богу, что-то, или, вернее будет сказать, кто-то, ударил ее в живот, после чего по телу расплылась немая боль. Крафти даже не почувствовала, как это произошло, восприняла лишь отдачу, последовавшую после удара. И в следующее мгновение, она уже лежала на холодном асфальте, окруженная лужей густой, алой крови, запах которой подхватил ветер, и словно сигнал, распространил по округе.             В тот момент – Крафти, по-настоящему, была счастлива. Вся внутренняя боль и все сомнения в один миг покинули ее тело, как сознание проваливалось в глубокую тьму подсознания. На губах заиграла улыбка – искренняя улыбка, которой не было на них довольно долгое время.             — Спасибо, — было всем, что прошептала девушка, прежде чем окончательно потерять сознание и провалится в глубокий сон, которого ее уставший разум так давно жаждал.             В глубокий, успокаивающий сон, длинною в жизнь.

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❀

            Обычно горевшие яркими цветами свечи, сегодня, были особенно тусклы и безличны, соответствуя общей атмосфере вокруг. Некогда красочные стены, погружавшие каждого пришедшего в атмосферу уюта и тепла, блекли, теряя свои тона прямо на глазах. Обшивка стен сыпалась, оголяя серый бетон, сокрытый под ней. Цветы в коридорах завяли, гобелены намеренно были сняты и заменены темными занавесками, ставшими символом траура и скорби. За окнами не было сильного ветра, что был характерной особенностью этажа и стал уже белым шумом для его жителей, вместо него шел тихий, умеренный дождь, что лишь изредка стучал по окнам, давая о себе знать. Вокруг не было ни души: ни в спальнях, в которых обычно было полно народу, ни в кухнях, ни в зонах для спа, ни в оранжереи, – которую все равно забросили, ведь все цветы в ней уже как дня три умерли – все собрались в одной комнате, достаточно большой, чтобы уместить как местных жителей, так и пришедших гостей.             Сегодня состоялись похороны.             — И да пребудет с тобой дух, что укажет тебе дорогу в мире мертвых, — тихо начал говорить Кэтнап, стоя на сцене украшенной белыми розами – любимым цветком погибшей, символизирующим невинность, честность и искреннюю, чистую любовь. — И да отступят силы тьмы, что сподвигли тебя на свершение греха страшного. И да прольют слезы ангелы, что оберегали тебя от напастей, но от этой не уберегли, ибо вина эта их, и их одних, ведь не спасли они твою душу от дьявола мерзкого.             На трибунах собрались толпы, чего еще ни разу не видел этот зал: все жители этажа Похоти пришли сопроводить в последний путь ту, кто подарила им всё и кто была для них всем: лучшим другом, любовницей на одну ночь, верным наставником, верным товарищем, сильным лидером, заботливой мамой. Кто-то плакал, кто-то старался утешать других, предлагая объятия, кто-то же просто сидел вдали от всех, мертво смотря в никуда.             Впереди всех сидели другие представителе этажей: всегда радостный и отважный Киккин, который сегодня был совсем не радостным; всегда знающий что сказать и чем помочь Бубба, который сейчас был потерян в собственных мыслях, ведь ему не было что сказать; анархист Пикки, характером схожая с Киккином, тешилась в объятиях Буббы, стараясь сдержать поток слез, которые все не переставали литься из ее глаз. И, конечно же, Хоппи, смелый и сильный капитан, руководитель целой армии, ныне молча сидела поодаль от всех, смотря пустым взглядом на гроб, стоявший позади фиолетового кота. Он был столь безмятежен, столь молчалив и спокоен, прямо как та, что сейчас лежала в нем, укутанная в теплую мантию, одетая в строгий, красный костюм, что так изящно подчеркивал ее фигуру. «Она всегда была столь красива? — увидев ее так впервые, подумала Хоппи. — Почему я раньше не замечала?» Никто не замечал. Никто, ведь все были слишком заняты, чтобы хоть раз прийти на ее выступление и оценить красоту в полной мере. Все видели в ней лишь объект, красивую куклу, для которой в жизни были важны две вещи: секс и алкоголь. Возможно, верно говорят, что чтобы начать ценить что-то, нужно этот что-то утратить. И Хоппи, кто больше всех не воспринимал умершую всерьез, теперь понимает это как никогда.             Но ведь уже поздно сожалеть о чем-то, верно? Ведь Бобби эти сожаления больше никак не помогут.             — И да оставят твой покой проблемы мирские, что все это время твой разум терзали. И обретешь покой ты в мире Его, ибо его мы просим простить тебя, ибо ты не виновна в содеянном. И пусть сегодня ты спишь глубоким сном непробудным, я хочу, чтобы ты знала, что ты навсегда останешься в сердцах тех, кто любил тебя, а любили тебя все собравшиеся.             Из уст Хоппи вырвался слабый смешок. Она правда любила Бобби, но не ценила, не воспринимала всерьез. Всегда считала ее слишком глупой и наивной, чтобы считается с ее мнением. И пусть любовь действительно была, она не вернет того, что было упущено. А упущено было все.             «Простишь ли ты меня, Бобби...»             — И воспоют тебе ангелы колыбель нашу, что мы сегодня поем тебе в горе и любви. И да найдешь ты счастье в жизни новой, что Он подарит тебе. И да найдешь ты и семью, и друзей новых, что будут также любить тебя. И не забудем мы тебя, Мишель, и будем помнить о тебе всегда, неся память о тебе в наших сердцах, как о хорошем наставнике, матери, актрисе... и друге.             После этих слов, прослезившийся священник опустил голову, приняв позу для молитвы.             Все присутствующее в зале тоже встали, начав молиться за упокой той, кто успел стать частью семьи. В зале воцарилась гробовая тишина, нарушаемая стуком дождя по стеклам поместья. И лишь Хоппи, не смотря на принятую ей позу для молитвы, думала вовсе не о ней. Ее мучал другой, более важный вопрос: «Почему Бобби совершила самоубийство сразу после того, как до Зверьков дошла информация о том, что Крафти при смерти, и как с этим связан Догдэй?»

Песня для титров: «Мир из Осколков»