За кулисами

«Любовь — блеск солнечный, дождю идущий вслед,

А похоть — мрак грозы вослед за блеском света;

Любовь всегда свежа, как яркий вешний цвет,

А похоти зима приходит раньше лета;

В любви нет жадности, — в обжорстве похоть мрёт;

В любви — всё истина, а похоть вечно лжёт».

— Уильям Шекспир.    За окном поместья, как всегда, бушевал сильнейший ветер, сметающий все на своем пути. Из-за тумана картина за окном представляла собой лишь сине-фиолетовую пелену, в которой лишь иногда просвечивались части скал, которые, судя по всему, были на этаже повсюду. Не редко случались обвалы – скалы разрушались и превращались в булыжники, которые тут же подлавливал ветер и уносил куда-то вверх, где эти камни и ждала смерть. Эта участь была уготована любому, кто осмелится выйти наружу во время сезона штормов – который длился практически весь год, и лишь на месяц покидал эти земли, чтобы дать передышку его обитателям – быть разорванным в клочья и стать лишь трудно узнаваемым куском плоти. К счастью, обитателям особняка ничего не угрожало – в этом, по крайней мере, была заверена лидер этажа. «Внутри безопасно, — пронеслась в голове фраза старого друга, — вам не о чем переживать».    Но Бобби все равно переживала. Она переживала каждый раз, когда смотрела на кружащиеся в прекрасном, и одновременно смертельном танце, вихри; она переживала каждый раз, когда, идя по коридорам поместья, слышала потрескивания окон или чувствовала вибрацию пола, как будто он в любой момент мог уйти из под ног. В конце концов, это поместье и все его обитатели были для медведицы семьей, которую она очень любила и которую боялась потерять. Она не хотела вновь остаться одна – одна, на пустом этаже, наедине с собственными мыслями и тревогами – поэтому, не смотря на все заверения Буббы, на все его «исследования», она не переставала бояться потерять все то, что ей удалось заиметь: семью, теплый и уютный дом, жизнь. Она уже потеряла члена семьи по собственной глупости, и больше не планировала терять кого-то еще. — «Внутри безопасно, вам не о чем переживать» —    Допив, уже неизвестно какой по счету, бокал вина, Бобби поставила опустевшую емкость на подоконник и, повернувшись, оглядела беглым взглядом свои покои. Некогда пышная и роскошная, во всех смыслах, комната – окрашенная в приглушенно-красные и фиолетово-синие тона, пахнущая ароматами роз разных сортов – ныне, словно, утратила былые краски и красоту. Цвета были еще приглушённей, чем обычно; от аромата, что властвовал в этом месте ранее, остался лишь слабый запах засохших и завядших роз, который было не способно уловить обоняние обычного человека. Сама Бобби также претерпела внешние изменения: на ней больше не красовались черный лифчик и чулки, поверх которых была накинута шикарная мантия; теперь это была самая обычная серая рубашка и короткие шорты, которые Берхаг одолжила у одной из своих подчинённых. Бобби и раньше никогда не волновалась по поводу своих одеяний, лишь на время выступлений, по настоящему, показывая свою страсть к перевоплощениям, однако ее нынешний образ вызвал вопросы даже у жителей ее этажа, которые лучше других знали вкусы своей госпожи.    Первыми, кто заметил изменения в поведении медведицы, были ее ближайшие слуги. По началу, они не придали этому особого значения, поскольку госпожа и раньше, бывало, грустила, однако быстро приходила в себя после бокала красного вина или ночи с кем-то из них. Но когда прошло несколько дней, а после и неделя – Бобби все еще ходила грустная и, словно, опустевшая – бить тревогу начали уже не только слуги, но и окружение за их приделами. Они пытались поговорить с медведицей, помочь почувствовать себя вновь любимой. За это, разумеется, Бобби была очень им благодарна, даже нет, более чем благодарна, поскольку это, пусть и не много, но согревало ее застывшую во льде душу. Однако знали бы они истинную причину ее апатии, то не были бы столь напористы и, возможно, оставили бы Берхаг в покое. «Мне даже противно находится рядом с тобой, не то что, говорить», — эхом раздавшаяся в голове фраза вынудила слезы вновь подступить к уставшим от недосыпа и нескончаемого плача глазам Бобби.    Всего неделю назад, в ее покоях – месте, которое медведица считала своим храмом, безопасным для себя местом – развернулся целый спектакль, оставивший у ее актеров крайне неприятное и противное послевкусие. По крайней мере, Бобби искренне надеялась, что не она одна испытывала то же чувство – тот же страх и ту же боль – и вовсе не из чувства злости, а, скорее, из надежды, что «второй актер» не был столь серьезен; что сказал все те слова на эмоциях и что ему было не все равно на медведицу. Она утешала себя лишь одной этой мыслью, которая, с каждым прошедшим днем, рушилась, становясь все менее и менее реальной. Раньше, если пес говорил что-то, будь то случайное оскорбление или колкий комментарий, то он в то же мгновение поправлял себя или просил прощение; сейчас же прошла неделя, и от пса не было никаких новостей. Он не пришел извиниться перед Бобби лично, он не позвонил ей, чтобы предложить встретится и все обсудить. Пес просто исчез, будто его никогда и не было; будто все те совместные ночи, что он и медведица провели вместе: все те страстные поцелуи, игривые укусы и мягкие прикосновения их тел – ничего не значили и были лишь пустым, глухим, бело-черным шумом. «Мерзость, — вновь послышался голос. — Хватит притворяться, что тебе не всё равно». — М-мне не всё равно, — ровно также, как и тогда, дрожащим голосом, пытаясь отвести взгляд и сдержать всё сильнее начинающие подступать к глазам слезы, промолвила Бобби. «Перестань шмыгать, и смотри в глаза, когда с тобой говорят», — потребовал голос.    Бобби прекрасно понимала, что это всего лишь ее воображение; что Догдэй не стоит сейчас перед ней и что ей ничего не угрожает, однако она не могла остановить себя. «Тебе уже тридцать, а ведешь себя как маленькая девочка», — насмешливо сказанные слова вызвали только еще большее желание зареветь.    Дыхание участилось, в ушах появился слабый звон. Создавалось ощущение замкнутости, словно стены стали сужаться, запирая Бобби в узкую, вакуумную клетку, в которой она однажды очнулась. Голос, где-то в недрах подсознания, лишь продолжал шептать полные яда слова, будто он точно знал, на что нужно было надавить, чтобы вызывать больше слез: «Это все твоя вина». — Н-нет, — всхлипывая, еле слышным голосом, промолвила медведица. — «Хватит притворяться, что тебе не всё равно» — — Н-н-нет...    Сдерживать плач просто не оставалось сил; слезы текли из глаз ровно так же, как это было в день ссоры. Душу охватило то же чувство горечи, та же боль, что и тогда – в момент произнесения ее возлюбленным всех этих слов, что ранили медведицу до глубины души. — «Мерзость» — — «Мне даже противно находится рядом с тобой, не то что, говорить» —    Тени полу освященной комнаты, будто стали темнее, начали тянуться к беспомощной медведице, которая ничего не могла предпринять, ровно так же, как и тогда. Лишь мгновение, и вот, подняв голову и направив свой взор в сторону двери, пред глазм Берхаг предстало две точки – бледно-белые точки, которые смотрели на нее: пронзающе, осуждающе. Они смотрели, своим бледным огнем освещая сгустившуюся вокруг медведицы мглу, не излучая тепла, не излучая сожаления – лишь холод. Они смотрели на нее, прямо как в день ссоры: молча, терпеливо, будто наслаждаясь происходящим. Слова были не нужны, все уже было сказано за них – вся желчь, весь яд, все мысли – настоящие мысли; те, о которых Бобби никогда бы и не узнала, ведь маска лидера не дает трещину, и никогда не давала, лишь сейчас, все стало слишком очевидным, но от того и не понятным. А точки, чтобы хоть как то прояснить эту неизвестность пропали – просто испарились, стоило Берхаг на миг прикрыть усталые глаза. На их месте осталось лишь воспоминание, которое, все эти дни – мучительнейший для Бобби период – продолжало пожирать ее изнутри, оставляя после себя ничего, кроме обрывков картинок былых дней. Конечно, пройдет время, и Бобби престанет лить слезы – через неделю, месяц, а может и через год – но может ли разбитое сердце – погруженное во мрак и скорбь сердце – все еще продолжать любить и радоваться жизни как прежде? «Может ли сломленное сердце продолжать биться?»

***

   Негромкий звон звонка, гласящий о том, что лифт прибыл на этаж, заполнил коридор на небольшой промежуток времени. Дверцы кабинки распахнулись, позволяя прибывшему гостю сойти на приятные для ног пушистые ковры. Вернее, гость предполагала, что ковры приятны для ног, потому что сама, из-за копыт, была не в состоянии ощутить всю их прелесть.    Крафти Корн была частым гостем на этаже Похоти, настолько частым, что стала здесь, своего рода, прописана. Ей нравилась здешняя атмосфера, приглушенные и мягкие глазу цвета, вкус на которые единорог разделяла с владельцем этого роскошного места, и добродушие местных жителей. Пусть из-за их увлечений и довольно специфических вкусов в выборе партнеров – ведь гомосексуализм здесь был разрешен и очень даже активно практиковался – они, порой, раздражали и бесили единорога, их компания была всяко лучше постоянно косых и чем-то недовольных взглядов служанок ее замка или проходящих на улицах людей, которые, будто, только и ждали подходящего момента, чтобы напасть и поживиться вещями в твоих карманах. Был еще этаж Пикки, конечно, но на нем не было той же умиротворяющей атмосферы, которая царила на этаже Бобби. У свинки это была, как любил выражаться Догдэй: «...Невыносимое и все дозволенное нечто...» — и хоть взгляды Крафти, во многом, не сходились с взглядами рыжего, конкретно в этом вопросе они были схожи. Этаж Пикки действительно представлял собой шумное и некультурное место, в котором нельзя, толком, расслабиться из-за невоспитанных людей. Это, чем-то, напоминало Крафти ее собственный этаж, где царили беззаконие и беспредел. У Бобби же, банально, идя по коридорам можно было ощущать тепло и безопасность, домашний уют и уединение, которые так и веяли от самой же медведицы.    Однако, прибыла Крафти Корн вовсе не для того, чтобы пропитываться тихой и мирной атмосферой поместья – пусть, невзначай, она уже это сделала, банально идя неспешным шагом по коридорам до покоев Берхаг. У нее была назначена на сегодня встреча с Бобби, на которой они должны были обсудить несколько вопросов касаемо их общего дела – производства зелий. Якобы: Бобби придумала новый рецепт для «особого эликсира», который требовал «особого дизайна» для колб. Крафти было, по большому счету, плевать на зелья, да и колбочки-то, в целом, тоже. В этой встрече она видела лишь очередную возможность повидаться с Бобби, которую единорог, в общем-то, и так довольно часто видит.    Специально для такой особенной «бизнес встречи», Крафти даже надела совсем не бизнес костюм, а довольно роскошное розовое платье, с бирюзовыми кружевами и белым жемчугом, украшающим края юбки. На голове красовалась маленькая шляпка-заколка, такого же, как платье, цвета, украшенная белой розой, стебель которой окутывал всю цилиндрическую часть убора, переливаясь черно-серыми цветами. Через плечо Корн, как всегда, была перекинута ее магическая сумка светло-коричневого цвета, с, разумеется, всем «самым необходимым». И пусть светло-коричневый не очень сочетался с платьем, Крафти решила не обращать на это внимание.  Речь шла о бизнес встречи как-никак, ради которой единорожка могла пожертвовать цветосочетанием в пользу практики, да и это «все необходимое», могло понадобиться в любой момент времени. — ...слившись с ее собственными мольбами и увядающим голосом, превратились в тихую мелодию, что эхом отразилась от стен, и постепенно растворилась в них. Это была тихая, никому более не нужная, но все же мелодия, что то появлялась, то пропадала, стоило Крафти Корн на несколько секунду остановиться, чтобы вытереть текущие с глаз реки и вобрать в легкие больше воздуха, а затем вновь заполнить коридоры этой мелодией. Мелодией скорби... —    К своему удивлению, Крафти не встретила на своем пути никаких людей, что, обычно, то там, то здесь бродили по коридорам, выполняя поручения Бобби или, банально, проводили время за поцелуями и обнимашками. Такая пустота была крайне не свойственна поместью, что даже роскошные и излучающие одним лишь взглядом на них свет коридоры, казались нагнетающе жуткими и тихими. У Крафти в груди сразу же появилось чувство настороженности, поскольку она, как владелец этажа жадности, знала толк в нагнетающем чувстве тревоги, что царило на улицах ее этажа, предвещая беду каждому, кто осмелится выйти на улицу с чем-то, что могло иметь цену. «Что-то не так» — промелькнула в голове единорожки мысль.    И это предположение начало приобретать вес, стоило Крафти начать подходить к покоям своей возлюбленной: в коридоре – в глубинах которого и располагалась комната Берхаг – свет был тусклее, чем во всех остальных частях поместья. Некогда в меру яркое, в меру приглушенное освящение, уже лишь стоя в лучах которого хотелось броситься в объятья любимого тебе существа, ныне тонуло в холодной трясине чего-то зловещего – Крафти пока не могла точно сказать, чего именно. Она лишь могла слепо идти по этому прекрасному, в аспектах дизайна, коридору, тени которого медленно сгущались, затаив дыхание, будто готовясь или точно зная, что должно будет произойти, когда единорог выйдет из-за кулис и попадет на сцену одиночества и тоски.    Пройдя за гобелен к винтовой лестнице, Крафти окутала новая волна напряжения и не уверенности: у лестницы полностью отсутствовал свет. До этого, это и так было довольно темное и жуткое место, чьи тени разбавлял лишь красный ковер и кем-то любезно зажжённые свечи, сейчас же, единственными здесь источниками света были приглушенные лампы коридора, чье свечение не распространялось дальше первой ступеньки, оставляя остальную часть жуткой башни во мраке. Корн, недолго думая, воспользовалась магией и, удерживая небольшой магический шарик у рога, начала подъем по старой лестнице, попутно зажигая этим же шариком потухшие свечи и прокручивая в голове возможные варианты происходящего. Ей действительно хотелось знать, что происходит; найти Бобби в целостности и сохранности при открытии двери в ее комнату, поскольку все, что Крафти видела до этого, безусловно, заставляло напрячься и идти по поместью с приготовленным в голове заклинанием телепортации или вызова магического луча, который бы обездвижил недоброжелателя, но не могло сравниться с одной единственной деталью, что не сразу дошла до единорога – в коридорах не пахло розами, что лишь могло означать, что с Бобби что-то случилось.    Мысль за мыслью, ступень за ступенью, и вот Крафти уже стояла возле еще одной красной шторки, которую сразу же отодвинула с помощью магии. Пройдя по скрывавшемуся за тканью коридору, единорожка оказалась подле красной, резной двери, которая уже и вела в чертоги владелицы этажа. Однако Крафти не спешила поворачивать ручку, поскольку, во-первых – это неприлично, а во-вторых, беря во внимание отсутствующий аромат цветов, тусклое освящение в коридоре перед лестницей и отсутствие света у самой лестницы – Бобби могла быть сейчас далеко не в лучшем расположении духа. Просто уйти Крафти тоже не могла – она проделала весь этот путь не чтобы поцеловать дверь и уйти обратно в свой замок, к тому же, если медведице сейчас нездоровиться, ей могла понадобиться поддержка кого-то из вне. Поэтому, собрав в свое копыто пытающуюся ускользнуть с каждой прошедшей секундой отвагу, единорог постучалась в дверь.    Ответа, поначалу, не последовало. Крафти была оставлена ждать в нагнетающем молчании, которое, в купе с ее волнением, сливалось в не очень приятный коктейль из тревоги и тишины. Попробовав постучать еще раз, на этот раз громче, единорожка дополнительно приложила ухо к двери, пытаясь уловить малейшие звуки. Ответа не последовало, в комнате было подозрительно тихо. «Может, ее нет дома?» — подумала про себя Крафти Корн, и уже развернувшись, хотела было уйти с чувством поражения, как вдруг за дверью послышались какие-то звуки, больше напоминающие шорох.    Не успела единорог повернуться обратно, как дверь комнаты с треском распахнулась, оголяя взор на красную медведицу, что стояла на её пороге. — Догдэй, прости пожалуйста, я знаю, что ошибалась, но я- — начала Берхаг, как тут же оборвала предложение, стоило ее глазам упасть на Крафти.    Корн подпрыгнула от столь бурного и, будто, возбужденного непонятно чем тона Бобби, и в то же мгновение обернулась, чтобы поприветствовать медведицу. Однако Крафти никогда не мола представить себе, что сможет увидеть то, что сейчас находилось у нее за спиной и тяжело дышало: обычно веселая, игривая и распутная – как будто это совершенно нормально предлагать всем объятия и поцелуи – Бобби, ныне стояла с отекшими от слез глазами, в которых белыми линиями выделялись полопавшиеся капилляры, которые лишь подтверждали слезы, и наводили на вполне резонную мысль о том, что медведица плохо спала несколько суток. Растекшиеся по всей морде ручьи туши, ужасная, испачканная во множестве мест рубаха и, как поначалу показалось Крафти, отсутствие какой либо нижней одежды, ненароком, заставили единорожку сделать шаг назад. — Боже, Бобби... — чуть слышно прошептала единорог.    По ощущениям, Крафти смотрела на совершенно иное существо – не свою подругу. Существо, что не следит за собой, что носит совершенно не подходящую к ее внешности одежду, и что, вместо сна, льет слезы по ночам, вспоминая о чем-то горьком и болезненном. Это существо было разбито, напугано – сей страх можно было счесть в глазах медведицы, не нужно было даже искать чего-то в чертах морды, нет, все выдавали глаза – не понимало, что происходит и почему это происходит. Оно, будто, неслышно шептало: «О нет». Было ли это тем, что Бобби никому не хотела рассказывать – тем самым лицом, что скрывалось за маской разврата – Крафти точно не знала, и не желала бы никогда знать. Она вообще не думала, что все это могло приобрести такой оборот – обычная встреча, хах! – а теперь секрет, который никто не должен был знать. — У нее была назначена на сегодня встреча с Бобби, на которой они должны были обсудить несколько вопросов касаемо их общего дела – производства зелий. — — Растекшиеся по всей морде ручьи туши, ужасная, испачканная во множестве мест рубаха и, как поначалу показалось Крафти, отсутствие какой либо нижней одежды, ненароком, заставили единорожку сделать шаг назад. —    Прошло всего несколько десятков секунд, хотя казалось, что длились они долгие часы; ни Крафти, ни Бобби не шевелились, лишь молча смотрели друг другу в глаз. Ни одна не решалась начать диалог, или хотя бы как-то заполнить, начинавшую давить на уши, тишину. Обе девушки были погружены в свои мысли, косвенно, не стоя друг пред другом в данный момент. Обе думали о чем-то своем, каждая просматривала варианты развития событий или слова, что можно было сказать другой. Наконец, первой тишину нарушила Бобби, немного проморгав и протерев глаза, начав: — К-Крафти, дорогуша, ты какими судьбами?    Слова медведицы не сразу отозвались в голове девушки; ей понадобилось некоторое время, чтобы прийти в себя и дать ответ, стараясь не делать акцент на внешности Берхаг и звучать увереннее, чем есть на самом деле: — М-мы договаривалась в-встретится сегодня, помнишь? — Ох, да? Уже вторник?    Получив в ответ неуверенный кивок, Бобби, немного, скривила морду и вновь беглым взглядом оглядела свою подругу. Одетая в красивое платье, которое подчеркивало белоснежную шерстку – пышную и мягкую, как первый октябрьский снег; и заплетенную в косу берёзовую гриву, что, в тусклом свете зажжённых в коридоре свечей, напоминала освещенную луной речку – такую же красивую и нежную, Крафти Корн пришла специально для того, чтобы увидится с Бобби, не просто обсудить формальные дела, а именно что провести время вместе. У медведицы свело живот. Мало того, что она встретила свою подругу в столь непрезентабельном виде и заставила за себя переживать, так она еще и, из-за своего нытья и никак не связанных с единорогом проблем, совершенно забыла о назначенной на этот день встрече. Это было ужасно с ее стороны – наплевать на чувства и личное время, которое она отняла у своей подруги. Если бы не внезапные слова Крафти, которые вернули Берхаг в сознание, она бы вновь заревела горькими слезами прямо перед единорогом, что вызвало бы лишь еще большую истерику: — М-мне, наверное, лучше уйти... — НЕТ! – не дав Крафти закончить, Бобби яростно вцепилась своими лапами в ее копытце, что вызвало невольный вскрик у девушки. — Останься, п-пожалуйста!    На мгновение мир вновь замер в ожидании. Лапы Бобби все сильнее сжимали копытце Крафти, что казалось столь маленьким и хрупким в этот момент. Единорог не знала, что ей сказать, что сделать; последний раз, когда она утишала кого-то, кто не был Догдэем, это закончилось самоубийством и оставило не самый приятный отпечаток на психики единорожки. До сих пор, по ночам, когда свет затухает, уступая царствование мраку, ей мерещатся голоса – отдаленные и тихие, но голоса: голоса дорогих Корн друзей, которых она не смогла спасти в Час Радости и которые пали от рук пытающихся спастись рабочих или от рук собственных. Особенным был голос Киккина: дрожащий от страха, больной и потерявший всякую надежду голос, который всеми возможными словами просил Крафти остаться. «Я быстро, — промчался в голове ее собственный голос, — одна нога здесь, другая там, обещаю».    Обещание, которое Крафти Корн не было суждено сдержать, будто искажённое отражение в ее собственном зеркале, напоминало ей – ты провалилась их спасти, ты провалилась его спасти. И виной тому стала, возможно, случайность, а может, и нет, обвал, который разрушил мост в ту часть Приюта, в которой остался Киккин. К тому времени, как Крафти туда прибыла, было уже поздно: еле дышащее тело пернатого лежало на полу, издавая свои последние хрипы. Крафти плохо помнила, что произошло потом, но что она точно помнила, что ощущала и что слышала, так это слезы, что, слившись с ее собственными мольбами и увядающим голосом, превратились в тихую мелодию, что эхом отразилась от стен и постепенно растворилась в них. Это была тихая, никому более не нужная, но все же мелодия, что то появлялась, то пропадала, стоило Крафти Корн на несколько секунду остановиться, чтобы вытереть текущие с глаз реки и вобрать в легкие больше воздуха, а затем опять заполнить коридоры этой мелодией. Мелодией скорби – ставшей призраком прошлого, что по прежнему преследовал ее, стоило лишь на мгновение закрыть глаза.    Крафти более не желала, чтобы нечто подобное произошло с кем-то из ее друзей – как бы она их не называла, какие бы им клички она с Догдэем не придумывала и как бы не относилась – она все равно их любила, поскольку все они, когда-то, были семьей, а Бобби она любила по особенному, пусть и всячески отрицала эту любовь. Уйди единорог сейчас – на следующий день ее может ждать телефонный звонок, оповещающий о кончине медведицы от передозировки собственными зельями, которые сама же Крафти и помогала создать. Не такой участи Берхаг заслужила, из всех попавших в эту загробную жизнь – не она.    Положив свое второе копыто поверх лап Бобби и начав медленно поглаживать их, Крафти перевела свой взгляд на мордочку медведицы, после чего начала, медленно и тихо: — Х-хорошо, я останусь.    Несмотря на дрожь в собственном голосе, который выдавал явный страх, Крафти старалась не показывать это внешне и звучать увереннее, что, судя по всему, сработало. Бобби медленно и крайне неуверенно ослабила хватку, что позволило единорожке высвободить свое начавшее неметь копытце. — Прости... — тихо промолвила Бобби, на что получила тихое, но понимающее: «Ничего».    Отойдя в сторону, Бобби позволила войти Крафти внутрь, после чего закрыла за ней дверь. Она тихо выдохнула – ее душу окутало легкое чувство спокойствия. На мгновение, когда Крафти уже отвернулась и хотела, было, уйти, в голове медведицы пронеслась мысль о том, что она в очередной раз все испортила, и что теперь еще один друг отвернулся от неё. Она действовала инстинктивно, возможно, из-за слишком сильно пылающего нежелания терять еще больше. И какого было ее удивление, когда вместо криков или вырывания копыта из ее лап, последовало: «...я останусь». Для Бобби это значило большее, чем сама единорог могла представить, даже если ее согласие было лишь плодом «манер» или «жалости», которую мог вызвать жалкий вид Берхаг. Она готова претворяться – столько, сколько потребуется, лишь бы иллюзия хоть чего-то теплого между ней и единорогом осталась. Ведь кроме неё у медведицы все равно никого близкого больше и не осталось. — О стеклышки... — внезапный вздох, за которым последовал голос Крафти, вывел Бобби из размышлений, сконцентрировав ее внимание на подруге. Та, в свою очередь, стояла, с ужасом разглядывая комнату, которая ещё неделю назад пестрила красками и пахла сладким ароматом духов, что так сильно любила единорог. — Что здесь случилось?..    Бобби в этот же момент охватил еще больший стыд. Она, мало того, забыла о том, что ее комната была ни в самом лучшем виде для принятия гостей, так еще и ее собственный внешний вид оставлял желать лучшего. «Молодец, Бобби, как всегда на высшем уровне», — колко пронесся комплимент, когда-то сказанный ей после выступления одним из зрителей. — Это... — попыталась придумать отговорку Берхаг, — Ха-ха, вот это я кулёма! Последние дни выдались та-акими загруженными, что я совсем забыла прибрать у себя, ха-ха!    Крафти прекрасно понимала, что это ложь. Она знала свою подругу, и знала, что она ни за что бы не оставила комнату в таком состоянии, каким бы ее день не был тяжелым. Однако вместо того, чтобы указать на это, Крафти лишь молча кивнула, решив не давить дальше. Это Пикки бы в такой ситуации начала задавать вопросы или Хоппи начала бы давить и выпытывать информацию. Крафти же не хватало ни сил, ни желания; она не хотела еще больше смущать и расстраивать подругу. — Хорошо, — слабо процедила Крафти, нервно потирая локоть.    Со стороны Бобби последовал слабый, но удовлетворяй выдох. Она даже не знала, что задержала дыхание. Она делала это так часто, что это стало получать у нее неосознанно.    Повернувшись к подруге спиной, Бобби направилась к бару, который, со стороны входной двери, располагался по правую сторону от ее кровати. Открыв его, медведица достала два бокала и, обернувшись к единорогу, еще рассматривавшей беспорядок в комнате, предложила: — Не хочешь выпить?    Внимание Крафти моментально сосредоточилось на медведице, державшей в руке два бокала. На мордочке Бобби красовалась улыбка, но Крафти прекрасно понимала, что она просто хотела перевести тему и отвлечь внимание от произошедшего пару минут назад. — Я, пожалуй, откажусь, — тихо пробормотала единорог, — да и тебе советую, — еле слышно добавила она.    Последнюю часть предложения, Бобби, видимо, не услышала, потому что убрала обратно в бар только один бокал. — А я, пожалуй, выпью, — уверенно сказала медведица и направилась к стоявшей на трюмо, возле кровати, бутылки с красным  вином.    Налив в бокал немного, Бобби поднесла его к губам и жадно поглотила содержимое. Затем она налила еще немного, а затем ещё и еще. Крафти оставалось лишь смотреть на это, не произнося и звука – боясь произнести и звук. Еще минуту назад она была наполнена смелостью и решительно была готова помочь Бобби с проблемами, с которыми та столкнулась. Но сейчас вся эта смелость ушла, стоило ей лишь увидеть, к чему эти проблемы привели медведицу. Сначала опустевшие бокалы и бутылки, лежавшие на полу ее комнаты, затем сама комната, полностью посеревшая и потускневшая, остававшаяся без должного ухода явно больше двух или трех дней. А теперь Бобби, которая жадно, прямо на глазах у единорога, поглощала содержимое бутылки, очевидно стараясь скрыть испытываемый ей стресс. В голове крутился лишь один вопрос: «Что послужило причиной этому?»    Наконец напившись – а общей сумме Бобби выпила четыре бокала – медведица поставила бутылку обратно на трюмо. Сев на кровать, Берхаг удовлетворительно вздохнула, расплывшись в вялой улыбке. Крафти ничего не оставалось, кроме как сесть рядом и неуверенно тереть копыто об копыто, сидя, будто, за несколько километров от этого места. Она умоляла, чтобы все это было обычным сном, чтобы Бобби, одетая в лохмотья, ее комната, не видавшая «женской руки» неделю, была лишь гнусной шуткой ее мозга, лишь странным кошмаром, на почве ее собственных переживаний перед встречей с медведицей. Что Крафти проснётся ото сна, протрет веки, позволяя пелене сна сойти с ее глаз, затем оденется и как ни в чем не бывало, пойдёт на запланированную с Бобби встречу, на которой они смогут вдоволь посмеяться со странного кошмара. Медведица, как всегда бы придумала странную трактовку сна, по типу: «У-у-у, вижу, что в скором времени ты встретишь свою вторую половинку», или: «На день рождения тебе подарят надувную лодку». Как бы Крафти хотела, чтобы это было простым сном. Но вот она сидела в комнате Бобби, ощущала слабый, еле уловимый аромат роз, слышала потрескивание свечей, чувствовала собственные прикосновения к оголенным частям копыт. Всё это было не сном, а жестокой реальностью, которую, увы, отрицать не получится, как бы сильно Крафти не хотела этого.    В комнате вновь воцарилась тишина, разбавляемая дыханием обеих подруг и тиканьем часов. Крафти хотела начать диалог, хотела спросить Бобби о произошедшем, но внутренний голос, который с каждой секундой становился громче, говорил ей, что она не справиться, что она вновь никого не сможет спасти и снова всех подведёт. Что её лучший друг вновь погибнет, потому что она была не осторожна. Поэтому она молчала, ритмично делая вздохи, стараясь успокоить свою колеблющуюся душу. Диалог начала Бобби: — Ну-с, так как ты поживаешь? — сказала медведица так, будто ничего не произошло.    Крафти какое-то время молчала, не решаясь поднять голову и взглянуть на собеседницу. Затем мысль о том, что молчание было еще хуже, чем простой диалог, даже в таких странных обстоятельствах, ведь оно может натолкнуть Бобби на мысли, что между ней и Корн что-то изменилось и что единорог больше не чувствует того же комфорта, что и раньше. Поэтому вздохнув, она начала, стараясь говорить самым обычным тоном: — В-все хорошо. За неделю не произошло ничего интересного, как обычно все, хе-хе. — Это хорошо, — отведя голову, улыбнулась Бобби. — У меня все тоже неплохо, вот, неделю назад у нас вновь было выступление. На этот раз, правда, все прошло не очень... гладко, но я уверена, что при должной подготовке, в следующий раз все будет превосходно!    Крафти лишь кивнула, все ещё продолжая смотреть в никуда. Её взгляд, невольно, скользнул на стоявшую на трюмо бутылку вина. Её живот свело от мысли о том, что всего пару минут назад Бобби опустошила четыре бокала за считанные секунды, как будто это было обыденное дело, после чего она села на кровать в полупьяном состоянии и теперь говорит, что все хорошо. Был ли это тот спектакль, что ввел Бобби в такое состояние, или же что-то ещё, Крафти не знала, но это было что-то, что задело медведицу до глубины души. Почему ей казалось, что она знала причину состояния подруги.    Отбросив нагнетающую мысль, Крафти, все же, набралась смелости продолжить вести диалог, спросив первое, что пришло в голову: — Что за выступление? — Мюзикл, — ответила Бобби, повернув голову к подруге, — «Пираты Пензеса». Я, вроде, рассказывала тебе, нет?    Подумав, в голове единорожки всплыли воспоминания их разговора с медведицей, который проходил месяц назад. Тогда Бобби делилась с Крафти своей любовью к постановке мюзиклов и хвасталась большим послужным списком уже поставленных в ее театре. На очереди был очередной, который должен был стать «подарком» для какого-то её друга. Крафти, в тот день, сразу поняла о каком «друге» шла речь, и теперь то странное чувство, будто она знала причину состояния Бобби, получило обоснование. Крафти, невольно вздрогнула: — Да, рассказывала. Он, вроде, должен был быть подарком для `Дэя, да? — после упоминания пса вздрогнула уже Бобби, невольно отведя взгляд. — Да, — подтвердила она, — должен был...    После слов Бобби наступила неловкая тишина. Крафти, наконец, подняла голову, смотря на явно расстроенную мордочку своей подруги. В её взгляде вновь читалась та же боль, что была там, когда медведица схватила её копыто и молила остаться. В нем вновь читалась тоска и одиночество, которое медведица испытывала и о котором никому бы не смогла рассказать, даже если бы захотела. Ей было больно, не физически, что было ещё больнее. Видя этот взгляд, это состояние, Крафти просто не смогла сдержаться: — Это как-то связанно с вашими отношениями, да?    По началу Бобби ничего не ответила, просто молча смотрела в окно, за которым свистел ветер. Крафти уже начала бояться, что что-то снова сделал не так, пока Бобби, наконец, не вздохнула и повернулась к ней, прерывая давящую тишину: — Это так очевидно, хах? — со слабой улыбкой процедила Бобби.    Крафти уже было хотела сказать, но ее перебили: — Я просто не знаю что делать, Краф’, — вновь опустив взгляд, сказала Бобби. — Ему, как будто, все равно. Что бы я ни делала, как бы не старалась угодить, он как будто этого не замечает. Когда я прошу провести со мной время, он говорит, что занят, когда предлагаю где-нибудь погулять, он отказывает, когда я приглашаю его на спектакли, он отказывает, говоря, что занят или придумывая еще какую-нибудь херню. Мне... мне просто обидно, понимаешь? Что когда я прошу сделать что-то для меня, он отказывает, а как только нужно сделать что-то для него – пожалуйста, Бобби же дурочка, с удовольствием поможет своему любимому Ди-Ди, — сжав лапы в кулаки, Бобби ударила одной из них по кровати, что вынудило Крафти вздрогнуть.    Единорог понятия не имела о том, что Бобби все это время проходила через подобное. Ей было ужасно обидно за подругу и ужасно стыдно за себя. Ведь Крафти прекрасно знала, почему Догдэй игнорировал медведицу и отказывался от любого предложения провести время вместе, даже от самого незначительного. Потому что пес был влюблен не в Бобби, а в Крафти и это ранило еще сильнее. Ведь теперь её возлюбленная сидела перед ней и в полупьяном состоянии изливала душу, будто Крафти была её последней надеждой избавиться этого желчного чувства внутри. Единорог продолжила слушать: — А потом, он, он, — гнев и обида превратились в тоску, в практически отчаянье. С глаз Бобби потекли слезы, которые она уже была не в силах сдерживать. — Он просто взял и накричал на меня, говоря, какая я никчемная и ужасная актриса. Говоря, что никогда не полюбил бы эгоистичную дуру, вроде меня! — закрыв морду руками, Бобби начала тяжело дышать, не в силах остановить слезы.    В коридоре за дверью с характерным звуком потухли свечи, что услышала Крафти. Лепестки сгнивших роз стали еще тусклее прежнего, свертываясь в спираль, словно исчезая прямо на глазах. Ветер, гулявший за окном, усилился, начал свистеть и завывать так, словно это был голодный волк, не евший неделями и жаждущий, во что бы то ни стало, достать и убить свою жертву. Крафти запаниковала: — Бобби, послушай, ты вовсе не самовлюбленная и вовсе не дура, та такая, какая ты есть.    Крафти думала, что медведица послушает, но на ее слова был процежен смешок, а затем еще один – горький, полный несказанной обиды и сомнений: — Такая, какая я есть, хах. А кто я есть, Крафти? — посмотрела на подругу Берхаг. — Если бы я знала, кто я. Если бы другие или ты знали, кто я, если бы хоть кто-то знал, возможно, все было бы проще... — Бобби, поверь, я знаю- — НЕТ, НЕ ЗНАЕШЬ! — резкий крик заставил Крафти немедленно замолчать, с застывшим на её морде шоком. За окном раздался раскат грома, на долю секунды осветивший полу мрачную комнату. В свете молнии, Корн просто не узнавала подругу. — Никто не знает, кто я, никто! Все видят лишь версию меня, лишь образ. «Веселая и прекрасная, вечно танцующая и поющая», — издевательским тоном пародировала голос «публики» Бобби, — на самом дела лицемерная и глупая, поверившая в то, что сможет кого-то полюбить, дура. Просто дура и Догдэй был полностью прав обо мне!    Шторм за окном постепенно ослаб, продолжив бушевать своим обычным ритмом. Бобби периодически шмыгала, пытаясь вытереть стекающие с ее глаз слезы. Крафти лишь молча сидела, боясь произнести хоть что-нибудь еще. В конце концов, Бобби вновь начала: — Я... я просто не хочу, чтобы вы думали обо мне как о ком-то, кем я не являюсь, — дрожащим голосом прошептала Бобби вставая с кровати, чтобы затем выйти в центр комнаты и начать делать то, что у нее получается делать лучше всего. Петь:

Взгляни - и скажи мне, кто я есть?

Зачем я, почему?

   Обращалась она, очевидно, к единственному присутствующему в этой комнате зрителю – к Крафти. Единорог проследовала глазами в то место, в котором стояла Бобби, полностью сосредоточив своё внимание на ней.

Назови дурой и это так

Я не знаю, кто я...

   Отвернув свой взгляд от подруги, Бобби начала жестикулировать, указывая то на себя, то на воздух, будто представляя, что перед ней кто-то стоит.

Это смешно, я столь смешна.

Никто не знает меня.

   В этот момент, перед ней действительно стоял кто-то, кто-то из далёкого прошлого, те, кого она могла назвать друзьями. Удивительно, как нашла она их в маленьком школьном кружке по подготовке к спектаклям и утренникам, что проводились там периодически. Что, даже не смотря на это, она и эти маленькие друзья продолжали играть на музыкальных инструментах и проводить время на сцене, отдавая себя этим небольшим спектаклям. Бобби погрузилась в  воспоминания: во времена, в которые все было так хорошо и беззаботно, когда все были друг у друга, и этого им было достаточно.

Во мне было столько мечтаний:

Сладких и веселых.

   Ныне все изменилось, сама Бобби изменилась. Былые мечты канули в небытие, оставшись лишь эхом прошлого, что преследовал Берхаг до сих пор. Она все еще мечтала о той жизни, жизни там, в мире людей, о жизни актрисы, которой всегда хотела быть. Но эти мечты, скорее, горечь и слезы по невозможному, нежели что-то, что можно было назвать настоящей мечтой.

Ныне они всего лишь прах

Увядающий прочь.

   С каждым прошедшим годом, с каждым месяцем, она все старше, все взрослее, а на её мольбы так и не пришло ответа. Лишь тишина, утопающая в бесконечном океане ветра и слез.

Время – не друг, бежит вперед;

Все гадаю, кто я.

   И эта тишина не помогает, лишь заставляет гадать медведицу о своем предназначении, о том, кем она хотела бы быть, о том, как она хотела бы, чтобы ее видели другие.

Лик ли я нынешней драмы?

Лицо ли прошлых теней?

Та ли я, кто последней уйдет?

   Знала бы Бобби, как близки её собственные переживания той, кому она пела эту песню. Крафти Корн, все еще сидевшая на краю кровати и внимательно слушавшая то, что пыталась донести до нее Бобби, проводила параллель с собственными проблемами, с собственными страхами, с собственными желаниями. Она хотела быть как все, хотела, чтобы другие видели в ней взрослую, ту, кем она хочет себя видеть. В этой погоне она потеряла себя настоящую, полностью уйдя в тот созданный ей образ, отдав себя ему. Они с Бобби были так похожи и не похожи одновременно.

Взгляни – и скажи мне кто же я.

   Обращение к себе вновь заставила Крафти выйти из своих размышлений и переключить свое внимание на Бобби. Только в этот раз, смотря на нее совершенно иными глазами. И смотрела она на ту, кто, будто, окончательно отчаялась.

Зачем я, почему?

Выживу ли, кому не плевать?

Если видят лишь образ...

   Бобби вновь начала плакать, произнося последние строчки её песенного монолога дрожащим, еле держащимся голосом.

Не знает никто – и даже ты,

   Жалобный взгляд медведицы пробудил в Крафти знакомые и до костей пробирающие эмоции, которых она давно не испытывала. Перед её глазами вновь предстала картина умирающего Киккина, которого она не смогла спасти при жизни. Снова она услышала его хрип, снова она услышала ту мелодию – за словами Бобби.

Никто не знает меня...

   В комнате вновь воцарилась тишина, разбавляемая плачем и всхлипами Бобби, которая, упав на колени, закрыла мордочку лапами, стараясь вытереть льющиеся реками слезы.

   В этот момент Крафти тихо подошла к Бобби и, наклонившись, обняла её, что ввело медведицу в ступор. — Я знаю, кто ты, — чуть слышно, ели сдерживая слёзы, промолвила Крафти. — Ты – моя подруга, которой я дорожу больше всего на свете. Ты та, с кем я готова общаться каждый день и ты та, кто делает день других светлее. Ты удивительный человек, Бобби, и ни что это не изменит. — И именно это было тем, чего Бобби не хватало услышать – чего-то простого, чего-то искреннего.    Объятия были возвращены, и теперь уже две подруги сидели в полумраке, освещенные лишь слабым светом из окон башни. Они плакали, плакали так много, что одежда обоих намокла от их слёз, но отстраняться никто не хотел. Это был хрупкий момент, настолько хрупкий, что малейшее движение, невзрачное и неаккуратное, могло сломать его, как первый весенний цветок, что вылез из под снега – такой же нежный и хрупкий. — Спасибо, — чуть слышно сказала Берхаг, крепче сжимая спину подруги.     Сквозь слезы, Крафти лишь горько улыбнулась и сама укрепила объятия.    Так они просидели вплоть до момента, пока со стороны Бобби не начались слышаться посапывания. Немного отстранившись, Крафти обнаружила, что Бобби уснула. Должно быть, выпитое ранее вино и весь этот коктейль из эмоций лишил медведицу последних сил. «Бедняжка», — сказала про себя Крафти, вытирая с глаз подруги невысохшие слезы.    Аккуратно, стараясь не разбудить её, Крафти воспользовалась магией, чтобы поднять ту в воздух и уложить в кровать. Отняло это у единорожки немало сил, поскольку Бобби была далеко не легкая, а поднятие тяжелых предметов все ещё являлось некоторой проблемой. К счастью, всё обошлось, и Крафти успешно уложила Бобби в кровать, накрыв одеялом. Медведица что-то бормотала во сне: что-то про Догдэя, что-то про театр и как она любила его. Крафти также удалось разобрать слова о приюте, что, немного, кольнуло её сердечко. Хотя это было не совсем важно, поскольку для единорога было главное то, что её подруга была цела и что хотя бы эту ночь она сможет спать спокойно. И Крафти убедиться в том, чтобы это действительно было так, и чтобы сон медведицы ничто не потревожило: ни кошмары, ни любопытные слуги. К тому же, самой Крафти нужно было многое обдумать: Бобби, её отношения с `Дэем, ее собственные отношения с ним. В конце концов, ей тоже нужен был банальный отдых и минутка на то, чтобы ответить на вопрос: «Что будет дальше?».