LIMEN

— Почему буквы такие сложные! Что это за закорючки… Маленькая Мариса — всего пять лет от роду, но временами казалась существом, развитие которого движется не вперед, а назад, к какой-то первобытной форме жизни. И всё же иногда её можно было застать с выражением лица, совершенно не соответствующим возрасту: будто она раздумывала о смысле существования или о том, стоит ли мир продолжать вращение. Стоило лишь кому-то заметить эту глубину взглядом — и она мгновенно растворялась, словно и не была. Сейчас Мариса сидела рядом с девочкой своего возраста — с той, которую легко можно было бы назвать её подругой, если бы сама девочка не реагировала на это слово резким, ледяным «нет». Эта вторая — Агнес — выглядела утомлённой Марисой до степени лёгкой ненависти. Но выражение лица её не менялось никогда: каменная маска, выточенная из чего-то чересчур взрослого. Она просто смотрела на Марису с тихим отчаянием человека, который проклинал судьбу за свою слабость — за то, что когда-то согласился дружить. Этот злосчастный день случился недавно — месяц или два назад. Тогда Мариса подошла к ней, долго смотрела, будто выбирала жертву, затем расплылась в улыбке и провозгласила: — Ты! Да-да, именно ты! Ты будешь моим другом. Пошли! И, схватив Агнес за локоть, утащила прочь. Мариса часами тараторила ей об эмоциях — каждое «радуюсь», «злюсь», «расстроилась» относилось к таким мелочам, что Агнес порой хотелось схватить мир за горло и встряхнуть его. Она согласилась сначала лишь из любопытства — хоть что-то, хоть одна яркая точка в этом одноцветном существовании. Но любопытство имеет мерзкое свойство быстро выгорать. — Агнес, я видела, вы подружились с Марисой. Она забавная и милая, правда? В этот раз Элеонора мучила теперь уже ее длинной беседой о друзьях. Элеонора начинала раздражать её ничуть не меньше Марисы. Но, в отличие от детей, эта взрослая обладала странным, тягучим очарованием — смесью тепла, уважения и хищного любопытства. Она слушала так внимательно, что Агнес позволяла ей то, чего не простила бы никому другому. Элеонора будто искала сущность там, где её не могло быть; будто копалась взглядом в душах детей, как археолог в слоях погибших цивилизаций. — Да, она смешная, но немного идиотка. Вы так не считаете? — спокойно, почти нежно произнесла Агнес. Говорить с Элеонорой было приятно. С ней можно было говорить. Для взрослого, заточённого в теле ребёнка, это — высшая роскошь. — Почему же вы так говорите? — спросила Элеонора тем же неизменным ровным тоном. Агнес сидела так, как не сидят пятилетние дети — с прямой спиной, сложенными руками, холодным взглядом. Она была пугающе неподвижна. Даже Зирион её опасался. Да и вообще — по его словам, дети в этом месте были «какие-то не дети». Уж слишком серьёзные глаза. Слишком точная речь. — Тебе нужно пообщаться с тем плаксой. Уверен, вы прекрасно поладите… — вставил Зирион. Он, девятилетний, низкий ростом, выглядящий на все семь, рассчитывал, что на фоне пятилеток будет царём. Но жизнь решила иначе. Сначала Юлий, закатывающий глаза на каждое его слово. Теперь Агнес, которая посмотрела на него так презрительно, что он почти услышал звук собственного самолюбия, падающего с высоты. Она даже усмехнулась. Зирион почувствовал, что скоро взорвется. Но не взорвался. Уселся, сжав губы, и молчал. Элеонора не ругала его — наоборот, будто мысленно поблагодарила. — Действительно! Отличная идея. Он умный малый. Он вам точно понравится. Она улыбнулась — той самой своей фирменной улыбкой, предназначенной для детей и экспериментов. Поднялась, достала конфеты, погладила Агнес по голове и проводила до её комнаты.

***

— Эй, ты! Да-да, ты, пацан! — Мариса наконец добралась и до меня. Урок — ну, уроком это назвать трудно. Учительницы, как всегда, нет; класс живёт собственной жизнью, хаотичной и шумной. Рядом сидит Генри — великий и ужасный соплежуйчик. Сегодня он даже эволюционировал: попытался заглянуть ко мне в книгу и что-то пробормотать через забитый нос. Я, конечно, не понял ни слова и вежливо попросил его заткнуться. У меня книжка одна — пусть свои сопли куда-нибудь ещё укладывает. Но он никуда не ушёл. Сидит рядом, прижавшись, словно перепуганный птенец, который ошибся адресом. Ну и ладно. Пока тихий — пусть сидит. Я уже собирался продолжить чтение очередной истории про жука, как ко мне подошла она. Та самая девочка, которая всегда шла за мной в очереди к Элеоноре. Она смотрела на меня сверху вниз, и её грозность почему-то не казалась пугающей или раздражающей. Скорее… милой? Когда-то Элеонора сказала мне:

— Мариса умнее, чем кажется, Юлий. Ты иногда думаешь над вопросом секунду или две, а то и минуту. А она может молчать пять, десять минут. И это не глупость.

Она за это время несколько раз сверит моё выражение лица, проверит, чтобы никто не слышал, как она отвечает, поправит посадку, прошепчет себе пару вариантов, подбирая правильную интонацию. И только потом скажет пару слов. Это не отсутствие ума — это другая проблема. Она пытается казаться ребёнком, а не быть им.

Что это было — внезапная жалость к Марисе или тонкий урок человечности, предназначенный мне, — я так и не понял. Тогда мы обсуждали кандидатов в этот злосчастный круг под названием «друзья». Не то чтобы он был мне нужен — я никогда не стремился к компании. Но Элеонора вкладывала в слово «друзья» что-то иное. Что-то вроде… напарников по несчастью. Поэтому я решил всё же попробовать. Генри — не лучший вариант, конечно. Но он хотя бы не раздражает. Он способен слушать — а что может быть ценнее? — Привет, Мариса. Как дела? — начал я с обычной фразы. Не уверен, что попал в тон: Мариса даже опешила, а девочка позади неё удивлённо уставилась на меня. В её лице читалось: «Ты серьёзно? Она тебя не пугает?» «Нет, всё нормально. Я и не таких видел…» — ответил я ей взглядом. — В… всё хорошо! Я Мариса! А ты кто? — Меня зовут Юлий. Лицо Агнес едва заметно скривилось. Но чтобы расшифровать подобную гримасу, нужен был целый орден физиогномистов… У меня таких навыков еще не было… — Ты что, читаешь? — Мариса заглянула в книгу, начиная с иллюстрации навозного жука, который тащит собственный шар судьбы. Потрясающе неподходящая картинка для знакомства. Я смущённо закрыл книгу. — Да. А ты? Ты уже начала читать этот язык? Я настолько вылетел из колеи от общения со сверстниками, что даже не проконтролировал, что сказал. Точно… Она может быть вполне обычным «Генри», хоть слова Элеоноры и намекали на другое. Это не делает её автоматически «взрослой» — может, она просто закрытый ребёнок. — Урок закончен, возвращайтесь в свои комнаты, — в класс наконец вошла Учительница. Она поднялась к столу по маленькой ступеньке, звонко стукнув каблуком по дереву, взяла мел и начертила на доске расписание. — Через час встречаемся на полднике в нижней столовой. У кого сеанс с мадам — не опаздывайте. Остальные свободны. Я поднялся со скамьи и глянул на Генри: он тихо спал. Не буду будить — за ним скоро придёт его ледышка номер семь. А мне пора. — Ну что ж, я пошёл. Спасибо за разговор, — я проводил взглядом Марису и её спутницу и вышел в коридор, ведущий к Элеоноре. Прошёл пару шагов — и услышал, как кто-то идёт следом. Обернулся: они. — Вы куда? — спросил я, хотя ответ, похоже, получать не собирался. Они молчали, а Мариса сделала вид, будто я их вообще не замечаю, и начала что-то оживлённо рассказывать Агнес — словно это я их прервал. Ну и ладно. Я не против идти с ними к Элеоноре. Постучавшись, как всегда перед встречей, я вошёл в кабинет. За мной тихо ступили обе девочки. Но комната оказалась пустой. Ни Элеоноры, ни её брата — только стол, два стула и привычный порядок, но без главной фигуры нашей мадам. Мариса напряглась и крепко взяла Агнес за руку. — Не бойся! Сейчас мы её найдём, — бодро объявила она. Не то чтобы Агнес действительно успела испугаться. Её типичная реакция — закатить глаза и промолчать, но сделать это настолько тонко, что даже я заметил лишь спустя пару секунд. — Пошлите, я знаю, где она, — сказал я. Конечно знал: хожу к ней по три раза в неделю уже полгода. Когда-то я обратил внимание на её длинные пальцы и движения рук во время разговоров. Она — пианистка. Значит, где-то рядом должно было быть пианино. И действительно, оно стояло не так уж далеко от нашей комнаты встреч. Я двинулся в самый тёмный угол кабинета, положил ладонь на одну из досок стены — и та мягко сдвинулась, увлекая за собой соседние. Открылась незаметная, почти маскирующаяся дверь. — О, плакса! Кого это ты привёл… — раздалось изнутри, когда мы вошли. Комната была чуть больше предыдущей, без окон, но удивительно уютная. Слева стояло чёрное деревянное пианино, рядом — длинный диван, по периметру два кресла, а между ними — стол. По углам — горшки с растениями. Справа — маленькая кухонька. Здесь можно было жить. Но, как говорил Зирион, у них с Элеонорой есть отдельные комнаты в общежитии — куда они возвращаться особо и не хотели. Понимаю. Если бы по одну сторону от меня жили ледышки, а по другую — их королева-учительница, я бы тоже предпочёл спать где угодно, только не там. — Я их не приводил. Они сами за мной увязались, — сказал я, на этот раз даже не игнорируя Зириона, что удивило его куда сильнее, чем должно было. — Это Мариса, а это… — Агнес Грозная, — вставил он. Ну спасибо. Хоть узнал её имя. — Не надоело раздавать всем клички? Сам-то трус ещё тот, — сказал я без особых эмоций, уже роясь в шкафу в поисках нот и таща стул к пианино. Ноты достать — легко, а вот стул… злосчастный стул, который Элеонора каждый раз таскала за собой. — Я не трус! Я бы посмотрел, как ты справился с тем жуком! Он был размером с кулак, и зубы у него вот такие! — он поднёс ладонь ко рту, растопырил пальцы и засеменил по комнате. — У жуков нет зубов, балбес, — сказал я, и сам почувствовал, как уголки губ поднялись. Он замер. В его голове, похоже, и вправду что-то закрутилось. — А вот и нет! Бывают! Покажи ещё раз… Да-да, вот такие! — вмешалась Мариса, которая, кажется, боялась этих жуков не меньше Зириона. Зирион моментально расцвёл — наконец кто-то оценил его «героизм». — Я ещё одного знаю! С крылышками! Никогда не угадаешь, как называется! — радостно заявил он. Похоже, он имел в виду стрекозу — ту, что недавно залетела в кабинет Элеоноры. — Та ну нет! Ты же про стрекозу говоришь? — Мариса удивила меня словами. «Стрекоза» — явно выскочило из её взрослой, спрятанной части. Элеонора была права: в моменты, когда Мариса забывается, её речь становится куда старше. — Нет! Он называется страноза! У-дар-е-ни-е на второй слог! Мариса посмотрела на него с выражением, в котором боролись два мира: сначала — взрослое «что за чушь», а потом — детское «а почему бы и нет», и в итоге она ахнула: — Та ну неужели! Это его летающая сестра? — А может, брат. Ты откуда знаешь? Я взглянул на Агнес, которая, похоже, уже давно выпала из разговора и не понимала, куда её вообще занесло… Я начал с этюдов — того самого, что каждый школьник терпеть не может. Если сравнивать, то это как прописи в музыке: в детстве вы ненавидите эти бесконечные завитушки, не понимая, зачем выводить каждую палочку вправо, влево, вверх и вниз. А потом, когда вырастаете, вдруг осознаёте — смысл в них был куда глубже, чем казалось. Красивый почерк — это как аккуратная одежда: незаметно формирует образ человека в глазах других. Человек с умением рисовать идеальные закорючки может даже работу получить с большей вероятностью, чем тот, кто пишет как курица лапой. Этюды — это база. Конечно, не то, что даст вам карьеру, но то, что откроет путь к самым сложным произведениям, к вершинам, на которые великие композиторы поднимались годами. Благодаря им вы не просто услышите эти шедевры — вы сможете сыграть их сами. Именно так, как задумывали авторы. Разве это не чудо? А начинается всё с вычерчивания каждой ноты вокруг пальца, с механической памяти, которая помогает пианисту творить фокусы — например, играть с закрытыми глазами. Звучат этюды, конечно, не всегда приятно. С этим я готов согласиться. Пока я играл, Мариса и Агнес уже успели устроиться на диване рядом с Зирионом и начать что-то бурно обсуждать… точнее, Мариса обсуждала, Зирион поддакивал, а Агнес сдержанно разглядывала комнату и двух шумных незнакомцев, вторгшихся в её привычный порядок. Но вот что я точно никогда не забуду — ту мелодию, те произведения, которые я когда-то вырисовывал изо дня в день. Музыку, которая заменяла любые радости, даже самые «взрослые». Здесь, в этой комнате, я снова её почувствовал. Разговоры стихли. Ребята замолчали и уставились на меня. Я этого не видел — но слышал. И не буду врать: такие моменты льстят куда сильнее, чем любые прямые комплименты. Мои пальцы забегали по клавишам, прыгая с октавы на октаву, собирая из разрозненных звуков одну цельную линию. — А это моя любимая, смотри, — предупредил Зирион. Он уже выучил порядок произведений и заранее знал, когда придёт момент той самой мелодии, которую всегда просил сыграть два или три раза. Мариса слушала с таким вниманием, будто эта музыка была ей знакома… но откуда-то издалека, из жизни, которую она не могла вспомнить. Агнес почувствовала то же самое. Вспышку чего-то давнего — воспоминаний, которые она будто пыталась спрятать от всех, включая саму себя. Незаметно для всех в комнату вошла Элеонора. Она всегда появлялась примерно к концу моих «уроков музыки». Сейчас она стояла у двери и наблюдала игру своего юного ученика, который за одно занятие освоил грамоту и уже записывал на бумаге собственные партитуры. Но в её взгляде было не только восхищение. Там жило и беспокойство — не перед неизвестностью, нет, а перед теми последствиями, о которых, казалось, она уже догадывалась. Сегодня Элеонора выглядела иначе. Обычно она носила зелёную блузку и брюки — строгий, отточенный наряд, но не переходящий в холодную формальность белого халата. А сейчас на ней был целый выходной костюм, и главное — на рукаве синяя лента, смысл которой мне был непонятен. Ленты я видел и раньше, но только красные. Их носили ледышки, Учительница, а ещё пара старших детей, которых я почти не знал. На наших ровесниках красных лент еще ни разу не встречалось. Элеонора же выглядела уставшей, словно вернулась с войны — не той, где стреляют, а той, где бьют словами и решениями. И, похоже, вернулась не победителем. Я как раз закончил своё последнее произведение, и в комнате раздались аплодисменты — от учителя и ребят. — Давай ещё раз ту… ну… как её… — Зирион смущённо пытался вспомнить название мелодии, что ему так нравилась. Но возникла одна проблема: — У неё ещё нет названия, не так ли? — мягко подсказала за меня Элеонора. — Придумаю, — улыбнулся я. — Публике придется подождать. В этот момент я поймал на себе тяжёлый взгляд Элеоноры — вдумчивый, решающий. И, кажется, его заметили все: даже Мариса на миг сбросила свою привычную маску легкомысленного ребёнка и тревожно посмотрела на мадам. — Вам нужно идти. Скоро полдник, — наконец произнесла она. Это были слова прощания. Мы привычно подчинились: я собрал ноты и спрятал в выделенный мне ящик, Агнес и Мариса поднялись со своих мест. За всё время общения с Элеонорой мы усвоили главное правило: если она говорит, что пора — значит, действительно пора. Никто не задерживался. Мы молча покинули комнату, затем и весь кабинет. Прошла неделя. Обычная: подъём, еда, уроки, ещё еда, ещё уроки. И вдруг трое детей пришли с красными лентами. Мы только переглянулись. Слова не требовались. Обед прошел как всегда, послеобеденный урок — тоже. И когда мы уже выходили из кабинета, у дверей мы увидели того, кого совсем не ожидали. В проеме стоял Зирион. Он, как оказалось, ждал Элеонору: она зашла к Учительнице через первую дверь, а мы выходили через вторую. — Что ты здесь делаешь? — спросил я, не скрывая удивления. Элеонору я никогда не видел вне её кабинета, и появление Зириона здесь делало ситуацию ещё страннее. Агнес выглядела безразличной, чего не скажешь о Марисе. Она всем видом слушала сразу два разговора — наш и тот, что происходил за дверью между Учительницей и Элеонорой. Зирион улыбнулся натянуто — будто примерил чужое лицо. — Мне велено… отвлечь вас. Поговорить вместо неё. Мы втроём — я, Мариса и даже холодная Агнес — спросили в унисон: — Чего?