LIMEN

Собралась, надо признать, компания занятная. Кабинет Элеоноры, обычно пропитанный её невидимым присутствием, сегодня был пуст. На её месте за столом сидел Зирион. Сидел с видом взрослого, который всё понял о жизни и теперь готов нас лечить. — Итак, — он торжественно переплел пальцы, — что вас беспокоит в последнее время? Может, хочется кричать или плакать? Я чуть не рассмеялся. Он явно считал, что если сложить руки нужным образом, то выглядишь умнее. Для убедительности он даже разложил перед собой журналы с нашими именами — будто собирался вести досье. — Пока беспокоит только одно: почему мы вообще здесь, — сказала Агнес. Я даже вздрогнул. Агнес обычно молчала, а тут — целое предложение. И, признаться, я был с ней солидарен. Зирион усадил нас вокруг стола, словно мы не просто дети, а члены тайного совета. Для полноты картины рядом со мной сидел Генри. Тот самый — Великий Соплежуйчик. — Спроси Юлия, зачем он его притащил, — фыркнул Зирион так, будто Генри был причиной всех зол. — Я его вообще не знаю. — Это мой друг, — ответил я и даже не запнулся. Если бы Элеонора слышала, точно бы оценила этот мой социальный прогресс. От моего заявления Зирион скривился, как будто я предложил дружить с гвоздём. Не найдя больше слов, просто достал свой блокнот — тот, где он записывал «вопросы от Элеоноры». — Ну… Генри! У тебя есть друзья? — прочёл он с видом преподавателя, который вот-вот раскроет в ученике комплекс. — Часто ссоришься? Генри моргнул, потом ещё раз. — Эм… ну… я не… — Ладно, забудь! — захлопнул блокнот Зирион, и ручка с грохотом упала на пол. — Не могу я быть этим мозгоправом. Всё, хватит! Генри вздрогнул, и я, чтобы хоть немного разрядить обстановку, положил ему руку на плечо и ткнул пальцем в нашего «специалиста»: — Не бойся. Он только рычит, не кусается. Зирион промолчал, но все заметили, как его бровь слегка дернулась. — Хорошо, — выдохнул он, — раз не выходит по списку, покажу вам кое-что интереснее. Элеонора, конечно, запретила, но иначе мы тут заснём. Любопытство — страшная сила. Запретное манило, как магнит притягивает железо, особенно то, что скрывала сама Элеонора. Через минуту мы уже все подались вперед, наблюдая, как Зирион кладет одну ладонь на другую и закрывает глаза. — Только не дышите, — сказал он. — Это требует концентрации. Мы и не думали его прерывать, как и дашыть. Даже Агнес. Секунды тянулись, пока вдруг между его пальцами не мелькнул крошечный свет — будто искра от зажигалки. Потом — ещё одна. И вдруг огонёк вспыхнул ярче, на миг осветив стол и тут же исчез. Запахло палеными волосами. — Черт, — сказал Зирион и принялся лихорадочно хлопать себя по голове. Мы сидели в тишине. Я не сразу понял, что сейчас действительно видел. Не фокус — не совпадение. — Ну… вот, — он выпрямился, как будто ничего особенного не произошло. — Только не спрашивайте, как это работает. — Поздно, — сказал я. — Уже спрашиваем. Отвечай. Но ответить ему не дали. — Я тоже так могу, — вдруг произнесла Агнес. Голос у неё был ровный, спокойный — как будто она не собиралась доказывать ничего. Просто утверждала факт. Она подошла к подоконнику, взяла бутылку с водой, подготовленную для ряда фиалок, а не детских опытов, и поставила перед собой. Мы переглянулись. Агнес сложила руки, как Зирион ранее, и замерла. Сначала ничего. Потом вода дрогнула — чуть-чуть, едва заметно, словно в ней кто-то зевнул. Потом пошла лёгкая рябь, тонкие круги, и в какой-то момент показалось, будто поверхность дыхнула — вверх, навстречу ладоням. На миг всё стихло, и в этой тишине вода вдруг потянулась вверх — как будто пробовала, можно ли ей летать. Потом всё исчезло. Агнес резко выдохнула, покачнулась и села обратно. Я подался к ней, уже обмахивая ближайшим листом бумаги. — Эй, ты как? Щёки у нее пылали, но дыхание выравнивалось. Зирион стоял всё ещё красный, но явно гордый собой. — Ну? — спросил он. — Впечатлены? — Смотря чем, — хмыкнул я. — Пожаром в кабинете Элеоноры или тем, что ты не сгорел дотла? Мариса, которая до этого только молчала, вдруг тихо сказала: — Но это же… было по-настоящему. Я чувствовала жар. — Она провела ладонью по воздуху перед собой, словно надеялась, что оттуда всё ещё повеет теплом. — Конечно, по-настоящему! — Зирион, как водится, решил, что настал его звёздный час, но я поспешил вернуть его с небес на землю: — Так что это вообще было? — я посмотрел на него. — Какой-то фокус? Или я, по рассеянности, пропустил у наших ледышек спецкурс «Искусство неподдельного детского изумления»? Он прикусил губу и уставился куда-то в сторону — явно искал объяснение на ходу. — Как бы… объяснить, это… — он запнулся. Было видно, что он знает, как это сделал, но не готов был с нами этим делиться. А если точнее — не мог найти подходящих для того слов. Из его рук сочилось пламя, Агнес двигала воду, не касаясь её. И всё, что он сумел выдавить из себя после мучительного молчания: — Просто так вышло. Сказано это было с тем самым видом вруна, который отлично понимает, что врёт, но упрямо надеется, будто в этот раз ему поверят. Это даже меня слегка вывело из себя. — Вышло? Прекрасно. Просто чудеса в решете. Пламя из рук — само вышло. — Я повернулся к Агнес, которая всё ещё была бледна, но держалась молодцом. — А у тебя, выходит, наоборот: вода. Великолепно. Может, скооперируетесь — получится чайник. Мариса тихо фыркнула, а Зирион едва заметно улыбнулся. Мы замолчали. Не потому, что поверили — просто не знали, как не поверить. И тут, как назло, дверь открылась. Элеонора вошла быстро, с той лёгкой паникой в глазах, которую она умела прятать за первой же улыбкой. — Ребята, как вы? Чем занимались? Мариса мгновенно отпрянула от стола. Агнес выпрямилась, как школьница на ответе. Я поймал на себе взгляд Зириона — и понял, что единственное правильное сейчас решение — врать. — Зирион спросил, хотим ли мы с ним дружить, — сказал я как можно невиннее. — Мы не возражали. Элеонора улыбнулась. — Правда, Зирион? — Да! Мы друзья! — выпалил он, чуть громче, чем требовалось. Но достаточно, чтобы поверить. Она явно расслабилась. Погладила каждого по голове, сказала, что на сегодня хватит, и достала из кармана конфеты. Только теперь я заметил, что при каждом её прикосновении каждый едва вздрагивал. Её пальцы были ледяные. А в коридоре под её шагами тихо потрескивал иней.

***

«Почему она молчит?..» — тишина Марисы была настолько неестественной, что сбила с толку даже Агнес. Элеонора проводила Юлия и Генри до их комнат, потом — девочек. Агнес сразу заметила пустую кровать. Утром там спала их одноклассница. Теперь простыня лежала натянута идеально, а одежда, которую та обычно складывала рядом с подушкой, исчезла. Агнес не успела об этом подумать — мысль растворилась, как пар над кружкой. Гораздо сильнее её тревожило другое: почему молчит Мариса? Та самая Мариса, что говорила даже во сне. Это пугало куда больше, чем исчезнувшая постель. «Может, стоит что-то сказать?.. Что вообще говорят, в таких случаях?» — мысли метались, как испуганные воробьи под потолком. Каждый вечер Мариса садилась на край кровати Агнес и болтала — о сне, еде, погоде, обо всём, что приходило в голову. Агнес давно привыкла засыпать под этот беззаботный фон — как под шум дождя за окном. А сегодня — тишина. Обе они переоделись в ночные рубашки, распустили волосы и уселись рядом. Мариса молчала. Только покачивала ногами и смотрела себе под ноги, будто и сама не понимала, куда делись слова. — Ты хочешь что-нибудь сказать? — наконец спросила Агнес. Голос прозвучал неожиданно даже для неё самой. «Я что, веду себя как тот мелкий? Серьёзно?» — раздраженно подумала она и быстро закатила глаза — так, чтобы Мариса не заметила. — Элеонора что-то сделала, — вдруг произнесла Мариса. Голос её был тихий, ровный, как у человека, который уже слишком устал удивляться. — Иногда мне кажется, что мы для неё слишком… ценные. Агнес чуть нахмурилась. Не того она ожидала. Мадам и её ледяные пальцы, да, мелькнули в памяти, но куда сильнее должно было интересовать другое — пламя, вода, странное ощущение, будто под кожей живёт что-то, что нельзя объяснить. Почему она не спрашивает об этом? Мариса подняла взгляд. Без привычной наигранности. Её глаза, обычно блестящие от болтовни, теперь были ясные и глубокие. В них было что-то разумное и искреннее — редкость здесь. И Агнес вдруг почувствовала, что это и есть доверие. Настоящее. Сердце забилось быстрее, будто кто-то постучал изнутри, требуя впустить. — Ты видела её руки? — спросила Агнес, всё ещё немного захлебываясь мыслями. — Вокруг был лёд. Думаю, это что-то вроде того, что делала я. — А как ты это сделала? — спокойно спросила Мариса. Она даже бровью не повела, и это окончательно выбило Агнес из равновесия. Хотелось сказать просто: «Не знаю». И это была правда. Она не знала ничего — ни почему, ни как. Просто получилось. Ранее, когда Юлий пытал Зириона расспросами, она подумала, что это зависть. Но сейчас поняла, что завидовать здесь нечему. У них есть проблемы посерьезнее — взрослые в телах детей, запертые в чужом мире, — разве это подарок? Вопрос Марисы отрезвил. Вернул на землю, где всё не так блестяще и совсем не волшебно. Агнес задумалась. — Я вспоминала семью, себя… прежнюю. И вдруг вода дрогнула. Первый раз — днем, за обедом. Думаю, я тогда была… ну… — Расстроена? — подсказала Мариса и на миг замолчала. Она прикрыла глаза. Если Агнес видела воспоминания как картины — лица, дом, движение света, — то у Марисы всё было иначе. Она помнила факты. Цифры, даты, решения. Чтобы вспомнить человека, ей приходилось вспоминать не его улыбку, а то, что он сказал. Дом — не как запах, а как смету расходов. Поездки — не как дорогу и ветер, а как таблицу температур. Для Агнес память — это тепло. Для нее — холодная арифметика. И каждый раз, когда она пыталась вспомнить, Агнес видела, как трудно Марисе держать в голове простые, человеческие вещи. Как будто память у неё есть, а прошлого — нет. Мариса открыла глаза. Несколько секунд молчала, а потом вдруг потянулась к стоявшему у окна кувшину. — А если я попробую? — спросила она, сама не веря, зачем это говорит. Агнес ничего не ответила. Просто наблюдала. Мариса поставила кувшин перед собой, сложила ладони — почти так же, как делала Агнес. Некоторое время сидела неподвижно, потом нахмурилась, сосредоточилась, будто пыталась вспомнить не движение воды, а саму возможность что-то почувствовать. Прошло несколько мгновений. Вода осталась неподвижной. Ни дрожи, ни блика, ни следа жизни. — Ничего, — тихо сказала она. Без обиды, без удивления. Просто констатация факта. Она опустила руки, и Агнес уловила, как что-то — тонкое, почти невидимое — потухло в её лице. А потом всё вернулось. Мариса моргнула, вздохнула и вдруг — как по команде — улыбнулась. Та самая улыбка: чуть неуклюжая, с перекосом, слишком яркая, чтобы быть настоящей. Она снова заговорила, быстро, вполголоса, о какой-то ерунде — про холод, про рубашку, про то, как завтра обязательно будет солнце. Вернулась старая Мариса — шумная, беспокойная, удобная. И Агнес слушала её вполуха, уже зная, что настоящая Мариса осталась где-то там, в этой короткой тишине между словами. Мир вокруг будто снова стал прежним: часы тикали, стекло светилось инеем, за стеной кто-то тихо кашлянул. А потом — утро. Оно пришло не постепенно, а сразу, будто кто-то перелистнул страницу. Ни снов, ни темноты. Только холодный свет из окна и ощущение, что ночь что-то забрала.

***

— То есть ты хочешь сказать, что ностальгия по дому заставила воду двигаться? — я уставился на Агнес. Она сидела рядом с Марисой, улыбчивой и странно прильнувшей к ней, как кошка к тёплому месту. После моих слов Мариса подскочила и слишком громко пропела: — Круто, правда?! Агнес — волшебница! Как ты это сделала? — её глаза сияли, а интонации в конце каждого вопроса напоминали щебет синиц. Даже мне уже казалось, что она переигрывает. Но Агнес не выглядела взволнованной — будто всё это было для неё чем-то уже понятным. Похоже, между ними что-то изменилось. Со вчера они явно стали ближе. И это, честно говоря, настораживало. — Ещё какая волшебница, — пробормотал я. — Всё это кажется нереальным… Агнес кивнула. Мариса — закивала раз десять, с восторгом, который выглядел почти нарочито. — Ты можешь сделать то же с огнём? — спросил я. — Нет, — ответила Агнес сразу, резко. — Мне не хватает… — Злости, — закончила за неё Мариса и мило улыбнулась. Слишком мило. На миг мне показалось, что это — улыбка Элеоноры. Та же выверенная мягкость, за которой нет тепла. — Интересненько, — я опёрся локтем о колено и уставился в пол. Шёл очередной урок. Мы сидели у окна, с книгами на коленях, делая вид, что читаем. Со мной рядом — Генри. Сегодня он был подозрительно собран. Даже сопли не текли. Может, всё-таки эволюция. — Генри, а ты что думаешь? — не знаю почему, но мне захотелось его разговорить. Он поднял глаза. — Нас всего сорок семь, — сказал он тихо, почти шёпотом. Из-за проблем с речью, половина звуков вообще была проглочена, но мы услышали и переглянулись. Класс жил своей хаотичной жизнью — кто-то дрался, кто-то плакал, кто-то пел. Но теперь этот шум казался далёким. — Мальчиков двадцать три, — заметил я. — Девочек двадцать четыре, — добавила Агнес. — Я знаю, кто отсутствует. Вчера она ещё была с нами, но утром наша нянька повязала на нее красную ленту. Когда мы вернулись в комнату, её кровать уже была пустой. — У меня все кровати заняты, — сказал я. — А у меня две — пустые, — тихо произнес Генри. Пока мы могли только переглядываться, но как только урок закончился, мы направились в кабинет Элеоноры. Шли по коридору обычным строем, и уже собирались повернуть за угол, когда Агнес — как всегда внезапно — остановилась. Резко. Настолько резко, что Мариса впечаталась ей в спину носом. — Ты чего… — пробормотала она, потирая нос, как будто он был виноват. — Тише, — Агнес приложила палец к губам. Мы с Марисой переглянулись: раз «тише», значит что-то неприятное. Я осторожно выглянул. И да — неприятное стояло прямо у кабинета. Элеонора — собранная, ровная, как будто проглотила линейку. Зирион — в таком же вылизанном виде, ни намёка на обычные торчащие волосы или рассеянный вид. Оба — в зелёных парадных костюмах, со своими синими лентами. Рядом с ними — взрослые. Обычные, но для нас слишком большие, чтобы чувствовать себя спокойно. На их рукавах — красные ленты. Эти ленты я уже начал тихо ненавидеть. Элеонора стояла в странной позе: руки за спиной, ноги — по ширине плеч, взгляд — прямо перед собой. Как будто её учили так стоять на собеседованиях. Зирион копировал её позу и тоже выглядел, мягко говоря, не расслабленным. Взрослые между тем о чём-то тихо говорили, иногда глядя на них обоих, словно сверяли показатели. — О чём они? Не слышно… — прошептал я. И это раздражало сильнее всего — если уж нам суждено вляпаться во что-то странное, хотелось бы знать хотя бы детали. — Примите мои искренние поздравления. Мирисы — ценность в нашем мире, а он ещё и из полноценных, — неожиданно заговорил Генри, щурясь, как снайпер от чтения по губам. Говорил с трудом, но уверенно. Мы переглянулись и решили: не перебивать. Пусть мальчик работает. В этот момент мужчина поднял руку и… погладил Зириона по голове. Зириона. Не кошку, не щенка — Зириона. — Я замолвлю за вас словечко перед председателем. Сильный огонь очень нужен в воинской части. Но что насчёт вас, мадам. Как продвигается ваш… — Генри вдруг замолчал: мужчина повернулся спиной и рукой провел по двери кабинета. Генри попытался дотянуться взглядом, но безуспешно. — Ничего не вижу… простите… — пробормотал он. Мы с Агнес одновременно погладили его по голове. Универсальная поддержка. Мужчина вернулся в прежнее положение, и Генри продолжил: — Судя по ста… фи… стафистике… — он сам понял, что слово странное, но мы уловили смысл. — На ути… зацию… утизацию… Мы переглянулись. Замечательно. Новый язык, вероятно служебный. — Они говорят про утилизацию, — перевела Агнес. Слово прозвучало как диагноз. Мужчина говорил дальше: что на нашем этаже «на ути…зации» всего три единицы, что это или успех, или «эмоци…ность мириса», что можно прислать поддержку… Потом он приобнял одного из стоящих рядом и представил: — Вот. Гордость факультета. Умнейший ирис. Конечно, не чувствует, как вы, но результаты великолепны. Он смог вычислить более десяти инвал… инвалидных? Даже Генри запнулся. Мы просто переглянулись: звучало менее приятно, чем хотелось бы. — Благодарю, глава. Я подумаю над вашим предложением, — громко ответила Элеонора. Она улыбнулась дипломатичной улыбкой — той самой, от которой даже воздух холодеет. Никакого тепла ни в голосе, ни в глазах. Зирион выглядел так же «радостно». — Тогда я пойду, до… — начал Генри, но его резко прервали: кто-то схватил его сзади. Нас — тоже. Вдвоём. Подмышки. Одеты они были так же, как те взрослые у Элеоноры. — Почему жучки подслушивают? — спокойно спросил один. Мы моментально согласились взглядом: не сопротивляться, не шевелиться, не героить. Нас понесли к остальной компании. Не больно, но крайне неприятно. — Глава, Мадам, — мужчины поклонились сначала главному, затем Элеоноре. Элеонора даже не моргнула. Зирион — наоборот: у него на лице промелькнуло лёгкое недовольство, когда он увидел, как нас удерживают. Особенно крепко удерживают. — Здравствуйте, — почему-то сказал я. Тишина. Агнес за моей спиной послала мне тонны немого возмущения. «Мелкий… ну ты и…» — отозвалось у неё в голове. — Какие интересные гости. Элеонора, это твои ребятки? — спросил глава и подошёл ближе. Теперь можно было разглядеть их форму: тёмно-бордовая, местами почти коричневая, красные шевроны и такая же красная лента. Главный улыбался той самой улыбкой, которую надевают по инструкции: губы улыбаются, глаза — нет. За ним стояли «шестерки»: один — тот самый кандидат, которого предлагали Элеоноре в помощники, выглядел крайне недовольным. Причина могла быть любой: мы, Элеонора, факт своего существования. Справа стояла молчаливая девушка удивительная юная для такой формы. Взгляд — пустой, аккуратно вымытый от эмоций. — Да, глава. Группа 74, сорок семь человек, год рождения — 443, — отчеканила Элеонора. — 443? Интересно. Это ведь год, когда мы ввозили камни с Севера? — мужчина наклонился к нам, глядя прямо в лицо. Мариса расплакалась. Агнес сжалась и молчала. Генри дрожал. У меня от зажатых рук лицо сводило в злой оскал. — Ты чего злой такой? — спросил глава. Спасибо, капитан наблюдательность. — Не нравится жизнь здесь? А, Элеонора, дай-ка мне эти твои вопросики. Ты же по ним судьбами детишек жонглируешь. Он улыбался, но голос был злым и скользким. Элеонора не среагировала никак. — Глава, у нас нет времени. Нам нужно обойти оставшиеся корпуса, — неожиданно вмешался недовольный кандидат. — Верно-верно. Ребята, отпустите малышей. Чего мучаете, — сказал глава. Нас поставили на землю. Руки тут же загудели. — Подождите. Запиши их имена, — он кивнул девушке. Она достала маленькую книжку, записала данные группы, количество, год, повернулась к нам. — Ваши имена, — повторил глава. Мы молчали. Полный ступор. Элеонора стояла как статуя. Зирион подавал мне глазами сигнал: «Не смей». Гений, что мне прикажешь делать в такой ситуации? — Юлий, — сказал я. — Агнес, — сразу вслед. Агнес подтолкнула Марису. — Мариса… — тихо. — Г-г-Генри… — еле выдохнул Генри. По лицу Элеоноры незаметно прошла капля холодного пота. Её мы не видели — но почувствовали. — Молодцы, — сказал глава, погладил меня и Агнес по голове. — Не злись, малыш. Тебе ещё жить да жить, морщины появятся. Я не ответил. Не вышло. Они ушли. Мы ещё постояли, пока Элеонора не «оттаяла» и не посмотрела на нас тем самым тяжёлым взглядом, которым обычно прожигала Зириона. — Зайдите. Нам надо поговорить.