LIMEN

Александр даже не успел вдохнуть. Ещё миг назад его пальцы держали подбородок «горничной» — слишком близко, слишком уверенно, с той липкой жаждой власти, что бывает у людей, которые никогда не встречали настоящего сопротивления. Но затем — чья-то рука легла на его запястье. Не резко. Не грубо. А так, как закрывается капкан: тихо, чётко, неизбежно. — О боженьки, Александр… — протянул Балмун с такой мягкой, почти ласковой интонацией, что воздух между ними будто похолодел. — Какой же ты грубый. И я ведь даже не думал. Слова были шелковые. Но хватка — стальная. Запястье Александра содрогнулось, звук был почти неслышным, но достаточно, чтобы руки упрямого наследника инстинктивно разжались. Юлий выскользнул из захвата. Танцевальным, отработанным движением Комиссар занял позицию между — не толкая Юлия, а будто мягко погружая его в тень своей фигуры, так, чтобы ни подола, ни локтя видно не было. Юлий едва заметно вздрогнул от неожиданности — скорее даже от того, что его вдруг «прикрыли». — Почему это грубый?! — взвился Александр. Голос — тонкий, ломкий, инфантильный. Совсем не голос мужчины. Балмун и тут улыбнулся. Вежливо. Безупречно. Совершенно не человечески. — Что они себе позволяют! Я здесь главный! — он топнул ногой, будто демонстрируя это «главенство». И только теперь заметил очки в своей руке. — А вот это… — он бросил их на пол. — …вообще мне не нравится. Каблук раздавил линзу с хрустом. — Кто разрешил тебе носить это в моём доме?! — он произнёс это так, будто говорил не с человеком, а с мебелью, которая посмела стоять не там. Юлий нахмурился. Сжал зубы. Но молчал. Он видел, конечно, плохо — но не настолько, чтобы не различить, кто перед ним. И уж точно не настолько, чтобы перепутать страх с яростью. Он просто хотел позвать Милену, а пальцы случайно наткнулись на плащ комиссара. Случайность. Ничего больше. Но Балмун интерпретировал иначе. Его взгляд стал холоднее. Александр заметил перемену — и дёрнулся. Балмун наклонил голову и сказал: — Я смотрю, Александр меня совсем не уважает. Простая фраза. Тихая. Но Александр побледнел так резко, будто ледяная вода хлынула на лицо. — Н-нет! Уважаю! Уважаю-у-у! Я— — А вот и нет. — Балмун улыбнулся шире. Как зверь, который уже выбрал, куда вцепится. — Вы нарушили этикет. Зацепили мою горничную. Обидели её при мне. Считается ли моё имя настолько ничтожным… что вы можете позволить себе подобное? Александр заморгал. Будто пытался поймать мысль, привыкшую ускользать из его черепа. — Ч…чего?.. — Ущерб, сэр, — ровно произнёс Балмун. — Компенсацию вы предоставите, я уверен. Но общаться с грубиянами у меня желания нет. Он обернулся — впервые спокойно посмотрел на Юлия. Тот стоял ровно, плечи напряжены, лицо собранное, злое, но контролируемое. Как у зверя, которого слишком часто били, чтобы он позволял себе роскошь эмоций. «Он как дикий котенок…» — почти ласково отметил Балмун про себя. Наклонился к нему и шепнул: — Пошли. Юлий не возразил. Усталость и ярость сегодня мешали одинаково сильно. Балмун мягко, почти невесомо положил руку ему на плечо — скорее чтобы Юлий мог определить направление, чем чтобы «вести». Милена, бледная от ярости и шока, метнула в Александра такой взгляд, что если бы взгляды убивали, похороны были бы завтра. Но Александр уже поехал по очередному эмоциональному перепаду, словно карусель, что не знает тормозов. Они шли по коридорам почти бегом. Шаг. Поворот. Ещё один. На лестнице Милена едва не оступилась — но догнала. Никто не говорил. Ни звука. У дверей своей комнаты Балмун остановился и повернулся к Милене: — Дальше мы сами. Спокойно. Уверенно. С благодарностью, которую только она могла понять. Милена поклонилась — строго, по-военному — и убежала. Плечи у неё дрожали, но уже от облегчения и злости, перемешанных до неразличимости. Юлий остался стоять. Он снова стал таким… тихим. Собранным. Как будто провалился в свою обычную тень. — …спасибо… — тихо сказал он. Без тепла. Но искренне. Он уже взялся за ручку своей двери, когда рука легла ему на талию — не крепко, не властно, а остановив жестом. Юлий резко обернулся, готовясь уже рявкнуть… но Балмун сказал: — За нами шёл его человек. И этого было достаточно. Юлий выдохнул — коротко, холодно. Кивнул. Он ненавидел, когда им командуют, но и спорить было глупо. Балмун повёл его дальше — тихо, уверенно. Дверь комнаты двадцать четыре закрылась. Затем грохот. Тот раскатился по коридору так, будто кто-то уронил тяжёлый сундук прямо на дверной косяк. Звук долетел до коридора одновременно с тем, как дверь за их спинами захлопнулась — и в ту же секунду Балмун ладонью мягко, но настойчиво направил Юлия к стене, ближе к свету от окна. Комната погрузилась в напряжённую тишину — ту, что появляется между двумя людьми, когда один решил говорить, а второй — нет. Юлий вскинул взгляд — прямой, колючий, как у зверя, которого никто не приручил. — Как это понимать? Балмун смотрел спокойно, почти равнодушно, и лишь уголок его губ тянулся в привычной маске вежливости: — Нам надо поговорить. — Нам не о чем разговаривать. Юлий шагнул в сторону, намеренно резко. Одной рукой упёрся Балмуну в плечо, пытаясь сдвинуть — но тот перехватил его запястье без усилия, будто это было движение, отрепетированное заранее. И затем — медленно, с избыточной уверенностью — поставил свою ногу между его, под подол платья, так близко, что Юлий инстинктивно перехватил равновесие ладонью о дверь. Его запястье подняли выше головы — пальцы Балмуна легли рядом, почти вплотную. Голова Юлия уперлась в дверь; шпилька, не выдержав резкого движения, выскользнула из волос и мягко упала на пол. Чепчик следом соскользнул с плеча. Волосы разошлись волнами — тёплыми, живыми, резкими — и упали на грудь и лоб, обрамляя взгляд, который стал ещё более хищным. Юлий ухмыльнулся уголком губ. Наигранно. — Что себе позволяет комиссар? Прижимает к стенкам бедных девушек, а сам что-то затирает про благородство. Ха, смешно! Он дёрнулся — сильно, резко — схватив свободной рукой локоть Балмуна. Но тот стоял недвижимо, как стальная опора. Юлий почувствовал это всем телом. Чёртов военный… Балмун выдохнул — словно это был поединок или экзамен, который он давно откладывал… Хотя сейчас даже задачи Министров решать казалось ему делом более плевым, чем поговорить с этим упрямцем. — Заха, я знаю, что это ты. Юлий замер ровно на то мгновение, которое выдаёт человека. Но не больше. Он убрал взгляд в сторону, резким движением. — О, великолепно! Как жаль, что никакого Заху я знать не знаю. Пусти меня. — Мы снова на “ты”? — мягко, почти насмешливо. — Комиссар никогда не утруждает себя вежливым обращением. Так почему я должен обращаться к тебе на вы? — Он усмехнулся — зло, тонко. — Отпусти немедленно. — Не отпущу. Ты не будешь со мной разговаривать. — А почему должен? Юлий собирался сунуть руку в карман — но Балмун легко поймал и вторую, поднимая обе над его головой, будто хотел стереть саму мысль о сопротивлении. Тишина стояла тяжёлая, густая. — Потому что ты меня не так понял. Только дыхание. Только шаги за дверью, от которых они оба были отрезаны. Юлий продолжал смотреть на него в упор — взгляд резал, как стекло. Балмун сделал вдох — глубокий, неровный. — Я хочу извиниться… Улыбка сошла с его лица, будто кто-то стёр краску ладонью. — …в общем, прости. Юлий не ответил. Не кивнул. Не повернул головы. — За что? — ровный голос. Сдержанный. Почти безразличный. Хотя глазами он всё ещё искал балкон — путь к отступлению, если что. Балмун выдохнул — тише, чем могло показаться. — За то, что сказал тогда. И что повёл себя… повёл себя как мудак… в общем, прости. И вдруг опустил голову на плечо Юлия — будто признавал поражение. Чуть коснулся лбом ткани платья. Это движение было настолько человеческим, что Юлий… даже сам не заметил, как уголки его губ дрогнули. И тихий, совсем маленький смешок сорвался наружу. — Забей. Он откинул глаза к потолку, привычно — но раздражение исчезло. Балмун поднял на него взгляд. Долгий. Тускло-мягкий. В нём появилось что-то новое — и Юлий этого не выдержал. Отвернулся первым. — Чего тебе? Отпустить не хочешь? Балмун подумал секунду — и только тогда отпустил его руки, отступив на метр. Но взгляд не убрал. Юлий подобрал с пола шпильку, будто ничего не произошло. Заплетал волосы не глядя, жестами привычными, резкими. Внутри мелькнуло: Что за идиот… Он повернулся к балкону — собираясь просто уйти. Как всегда. Как удобно. Но рука Балмуна легла ему на плечо — не удерживая, а останавливая жестом. Юлий поднял бровь: ну что ещё? — Неужели доктор не осмотрит своего пациента? Улыбка была дурацкой, почти трогательно-абсурдной. — Ты что, издеваеш… И тут Балмун схватился за плечо театрально: — Ааай! Ай как больно! Что же это… Как резко закололо! — Его выражение было настолько нелепым, что Юлий даже не моргнул. — Но как здорово, сама судьба на моей стороне! Как же повезло, что рядом есть врач! Великий Заха! Юлий фыркнул. — Симулянт… Но всё равно сделал рукой короткий, недовольный жест: садись. Балмун моментально подчинился, сел на край кровати и расстегнул китель. Юлий опустился на одно колено между его ног — уверенно, сосредоточенно, разматывая старые бинты. Комната дышала молчанием, наполненным чем-то странным. Не угрозой. Не миром. Чем-то третьим. Балмун наблюдал — как будто боялся просто моргнуть и потерять это мгновение. — Мне звать вас Фёдор? — усмехнулся он почти лениво. — Нет, я соврал. — И как же вас звать, обманщик? Юлий поднял взгляд. Улыбнулся — хрупко, насмешливо. — Моё настоящее имя Боб. Можете так меня и называть. Балмун заморгал. Потом ещё раз — чуть медленнее. — Ты что, издеваешься… Юлий поднялся, направляясь к балкону, но Балмун снова поймал его за запястье и вопросительно уставился. — Переодеться. Если ты не заметил, я в платье. Такое себе удовольствие разгуливать словно девица… — А мне нравится, пусть сегодня меня перевяжет медсестра Боб. Юлий бросил на него убийственный взгляд. — Вот это вкусы у комиссара. Интересно, что будет если ваши подчинённые это узнают. Разве ваше гордое имя останется таким гордым? — Они знают. Но мне льстит, что ты переживаешь за меня. Юлий окончательно перестал понимать, что происходит. — Мне нужно промыть рану и перебинтовать. У тебя это всё есть? Балмун вскочил почти радостно, вытащил бутылёк и бинты из тумбы. — Та-да! А вот и оно. Юлий закатил глаза. — Сразу бы достал, чего юлил… Он опустился на колено. Тихо, почти медитативно приступил к перевязке. Балмун смотрел в потолок, а слова уходили сами: — Боб, серьёзно? Что-нибудь интереснее бы выдумал… Юлий не поднял глаз. Сказал тихо, будто в воздух: — А как бы ты меня назвал? Балмун замолчал. Подумал даже слишком долго. Юлий вдруг тоже остановился и посмотрел прямо на него — медленно, почти ровно. — Юлий. Меня Юлий зовут.