LIMEN

Юлий проснулся не резко — а так, будто его вытолкнула наверх какая-то чужая волна. Сначала был звук. Нечеткий — размытый, как будто происходил под водой. Мужские голоса. Один — низкий, командный. Второй — выше, дрожащий. Но слова… слова растворялись, как будто кто-то произносил их через стену и сон одновременно. — …сидеть… — …следить… — …сосед… осторожн… Юлий моргнул. Попробовал прислушаться. Но звук был таким же вязким, как рассветный воздух. Фразы то всплывали, то тонули: — …приказ… никакого… — …до моего возвращ… Он не понял — ни смысла, ни кто говорит. Только догадался: в соседней комнате кто-то был. И что-то обсуждали. Но тело требовало сна сильнее, чем ответов. Юлий перевернулся на бок, подложил ладонь под щёку… И снова провалился туда, где звук не имеет форм. Проснулся он вторично уже в другой реальности: тишина. И стук в дверь. Уверенный, но тихий. Так всегда стучали свои. Юлий автоматически, ещё не подняв головы с подушки, сказал: — Войдите… Замок повернулся, и в комнату вошла Лизавета — главная горничная поместья. Молодая, едва за тридцать, она проработала здесь почти десятилетие. С Юлием они сошлись быстро: их одинаково забавляли человеческая логика, человеческие странности… и привычка таскать с кухни всё, что плохо лежит. Её шаги всегда были узнаваемыми — ровные, собранные, без суеты. Но сейчас… Сейчас в каждом шаге была тревога. Юлий сел, сон стек с него, как вода. — Лиза?.. — голос был всё ещё утренне-хриплым. — Что случилось? Она закрыла за собой дверь. Плотно. Словно боялась, что за ней кто-то стоит. Когда она подняла глаза, в них была не просто тревога — а то напряжение, которое возникает, когда что-то невозможно, но надо сделать всё равно. — Юлий… к тебе пришли. Он нахмурился. — Кто? Лизавета вздохнула так, будто эти два слога тяжело давались. — Людмила. Она снова тут. Имя ударило как холодная вода по виску. Юлий едва замер. — Что ей нужно? — спросил тихо. Лизавета продолжила, проглатывая слова: — Она… не одна. С двумя детьми. И один без сознания. Юлий уже поднялся, натянул халат и спросил: — Куда идти? Он сделал шаг к двери, но Лизавета перехватила его за рукав. — Юлий, постой. — голос едва дрогнул. — Генерал в поместье. Александра нет — но сам генерал здесь. Тебе нельзя показываться. Нам нужно… что-то придумать. Юлий остановился. Смотрел на неё выжидающе и чуть вопросительно. У Лизаветы дрогнули пальцы. Она почти открыла рот, но будто что-то удержало её. И именно в этот момент дверь сорвалась с петель — почти буквально. В комнату, как маленький вихрь, влетела Милена. Розовая лента. В руках — корзинка. Щёки красные, глаза блестят так, будто она уже совершила подвиг века. Она вбежала и ударила воздух: — Я принесла!.. — и тут же застыла, увидев Лизавету. Та резко, громче обычного: — Милена! Ты что себе позволяешь?! Девушка моментально усохла — как будто из неё выпустили воздух. — Я… эээ… ну… это… Юлий тихо выдохнул: — Всё нормально, Лиза. Давай без казней. — и повернулся к Милене: — Я Юлий. Чем могу помочь? Он протянул руку. Милена покраснела так бурно, что казалось, вот-вот задымится. И — шмяк — ушла в свой девяностоградусный поклон. — Здрасьте! Милена! Так точно!! Потом вскочила как иголка. Юлий и Лизавета успели обменяться только взглядами: «Какого вообще происходит… » — Что в корзинке? — наконец устало спросила Лизавета и прикрыла ладонью лицо. Милена ожила: — План! Она триумфально сняла ткань. Юлий увидел — и сказал без единой паузы: — Нет. Лизавета же приподняла бровь и едва улыбнулась. — Хм. Это… может сработать. Юлий медленно, обреченно повернул на неё голову. — Лиза. — Что? — её губы дрогнули. Совсем немного. Нередкая для неё насмешка, тонкая, почти незаметная. Милена же сияла как солнце: — План надежен! Как часы Дома Гримальди! — и подмигнула. Юлий провёл рукой по лицу. — Вы издеваетесь… Но с судьбой не поспоришь…

***

Лизавета шагала быстро — так быстро, что воздух позади неё чуть дрожал, будто подчиняясь её темпу. Внешне — идеальная собранность. Внутри — пружина, сжата до потрескивания. Она всегда ходила так по утрам. Контролировала каждую постельную простынь, каждый поднос, каждый угол. Но работницы любили её не за это. Любили — за то, что она спрашивала: «Тебе нравится на кухне или в покоях?» «Ты лучше убираешь или лучше гладишь?» «Хочешь попробовать себя в другом крыле?» Она умела видеть человека — под формой, под обязанностями, под усталостью. Теперь же она неслась к кухне, за ней — две горничные с выученной выправкой. Те держались сзади ровно в полуметре, так, как учили: не мешать, не отставать. Разница между ними была видна даже в полутени коридора: Лиза — в черном, строгом платье до пола, с узкими кружевными рукавами и поясом под грудью. Горничные — в серо-черных платьях на тон светлее, с фартуками и карманами, где хранились иголки, мел, блокноты и многое другое, о чем только можно догадываться. На каблуках они срезали угол главного зала и направились вниз, к цокольному этажу. Кухня. Царство Мимозы. Лиза постучала. Дверь распахнулась. И Мимоза — низкая, крепкая, широкоплечая — смерила гостей взглядом, как кухонный нож измеряет картофелину. Сначала она посмотрела на Лизавету. Потом — на одну из девушек позади. И наконец… На третью фигуру. Ту, что стояла чуть позади, будто надеясь раствориться в стене. И Мимоза застыла. — Юлий… — голос у неё стал хриплым от шока. — Ты чё? Совсем заскучал, пади? Она даже шагнула назад. И тут Милена — как всегда — не удержалась. Она выскочила вперёд, почти отпихнув кухарку локтем, и, сияя, как лампа в ночи, воскликнула, едва не поперхнувшись со смеху: — Мы еле напялили это на него! Но глянь, какая красавица! Юлий закрыл глаза. Медленно. Мучительно. С таким видом, будто планировал вычеркнуть сегодняшний день из истории человечества. Он стиснул зубы, бровь дёрнулась — нервно, опасно. — Отстаньте… у меня не было выбора… — Как это не было? — Мимоза даже руки в боки упёрла. — Надел бы костюм персонала. У нас мужиков мало, да, но не до такой же степени! Юлий распахнул глаза так широко, словно услышал величайшее откровение Вселенной: «…а так можно было?» Лиза, которая всё это держала до поры внутри, не выдержала — глубоко вдохнула, схватилась за живот и отвернулась, чтобы не хохотать в лицо Юлию. — Пх… — Лиза перевела дыхание и осмотрела Юлия критически, почти профессионально. — А мне нравится. Сразу как-то… Она поискала слово. И нашла самое убийственное. — …милее. Юлий уставился на неё так, будто она предала его на мировой арене. — Это да… — поддакнула Мимоза. — И так красавчик… А тут этот чепчик… Она завертелась вокруг него, как грозовой шар, и даже дернула за белый, смешной чепчик. Юлий рефлекторно прижал уши — унижения было слишком много для одного дня. — Всё… хватит… — выдохнул он, отводя Мимозу ладонью. — Спасибо, что хотя бы в час, когда никого нет, притащили меня сюда в таком виде. Кухня действительно была пустой. Там всегда так было в промежутках между сменами — только шум кастрюль вдалеке и запах теста. — Где Людмила? — спросил Юлий наконец, возвращаясь к делу. Лиза бросила взгляд на Мимозу. Та кивнула — «идем». Милена сделала шаг следом — порывисто, как щенок, который хочет быть «частью важного дела». Но Лизавета поймала её за рукав — точно, уверенно, без тени сомнения — и развернула к себе. Она даже не повышала голос: — А ты куда? Слова прозвучали так же буднично, как команда «принесите полотенце». Но в них было что-то материнское, железное. — Работать, милая моя. Милена тут же осела плечами. Будто с неё сняли весь боевой дух одним движением пальцев. Её лицо скривилось в страдальческой гримасе — такой искренней, будто ей объявили пожизненную повинность копать туннель под столицу. Потом, как последняя попытка спасти честь: она медленно повернула голову к Юлию. Взгляд — огромные глаза, полные трагедии. — Ну я же вам ещё могу понадобиться?.. — тихо, жалобно, почти трогательно. Юлий посмотрел на неё сверху вниз. Мягко. Усталo. И абсолютно беспощадно. — Ни капельки. И так вежливо улыбнулся, что Милена будто услышала, как над её душой закрылась дверь. Они шли молча. Запахи кухни становились плотнее с каждым шагом — жареный лук, тесто, горячий хлеб, травы, кипящий бульон. Уютный, домашний, слишком правильный запах по сравнению с тем абсурдом, в котором находился Юлий. Кухарка — Мимоза — шла впереди короткими быстрыми шагами. Её невысокая, крепкая фигура слегка покачивалась, и Юлий ловил себя на том, что идёт в ритме с ней. Он шагал за ней, то и дело поправляя юбку: платье норовило зацепиться за сапог, по подолу тянуло холодом, а чепчик — этот белый ужас — зудел на затылке. Он старался не думать о том, как выглядит. Но мысль была слишком громкой, чтобы её заглушить. Он проходил мимо знакомых углов — вот полка с крупами, вот стол, на котором всегда разделывают мясо, вот большой чан для теста, где иногда прячут пирожки для позднего ужина. Он знал кухню так же хорошо, как свою комнату. Они остановились у незаметной двери. Такой скромной, что её можно было принять за шкаф. Мимоза ткнула пальцем в ручку, открыла… И на Юлия влетела девочка. Эми. Она буквально ударилась в него, как маленький горячий комок. Обняла за талию. Вцепилась. Уткнулась мокрым лбом прямо в фартук. Юлий охнул. Даже слегка отшатнулся, но быстро удержал равновесие, осторожно опуская ладонь ей на спину. Он поднял взгляд. В дверном проёме стояла Людмила. Она смотрела строго… потом ошарашенно… потом осуждающе? Потом снова строго. А потом… медленно, очень медленно подняла бровь. — Я, конечно, всё понимаю… — начала она, не сводя глаз с платья, чепчика и бедной юбки. — Но у меня ощущение такое, что генерал-майор скоро получит звездюлей… Юлий вскинул руку и закрыл лицо ладонью. — Людмила… — простонал он. — Это не то, о чём ты подумала… — Ага. Щас. — Короткое, плоское, убийственное. Эми подняла лицо. Красные глаза. Ресницы слиплись. Но смотрела собрано — достаточно собрано для человека, который пытается скрыть волнение. Юлий аккуратно поднял её на руки, чтобы заглянуть в лицо поближе. Она обхватила его за шею — так крепко, будто боялась упасть не на пол, а в пропасть. Он улыбнулся ей чуть-чуть, мягко — почти невидимо. Эми подняла голову, уставилась на него, а потом сказала: — Ну и кто здесь смешнее выглядит — ты или я? Она окинула взглядом его платье, чепчик, фартук — и хихикнула. — Сестрёнка, ты сегодня прекрасна как никогда! Мимоза, наблюдавшая сзади, взорвалась хохотом — громким, искренним, как упала крышка от кастрюли. От этого шума мальчик на руках Людмилы вздрогнул и мигом проснулся. Людмила шикнула — коротко, резко, так, что воздух в комнате будто вздрогнул. Мимоза за её спиной осеклась, прикрыла рот ладонью, но смех всё равно рвался наружу, дрожащим эхом в груди. Она тихонько вышла за дверь, когда мальчик наконец моргнул, пытаясь понять, где находится. Глаза у него были мутные, затуманенные — как у тех, кто давно не спал или испытывал сильную боль. Юлий мягко, осторожно коснулся его ладошки. Тёплой. Слишком тёплой. Он присел, взял ребёнка у Людмилы — та передала его с такой осторожностью, будто держала стеклянную фигурку, готовую разбиться. Юлий уложил его на диван — простенький, с вышитыми подушками, застиранный до нежности. Эми сразу же опустилась рядом, сложив ладошки, как будто повторяла за ним. Юлий коснулся маленькой руки и закрыл глаза. В комнате стало так тихо, что было слышно только нервное постукивание пальца Людмилы по подлокотнику кресла и едва уловимое «тсс» Эми, которая повторяла движение Юлия и тоже прикрыла глаза — словно это был ритуал, которому она давно училась. Юлий провёл ладонью по животу мальчика — медленно, всегда одну и ту же линию: вверх, вдоль рёбер, затем по диагонали к правому боку. Его пальцы двигались так, будто под кожей проходила карта — и он сверялся с ней. Воздух стал плотнее. Что-то в комнате едва заметно изменилось — как будто тепло ушло из воздуха и вернулось в тело ребёнка. Мгновение… И цвет лица стал не таким серым. Щёки порозовели. Губы расслабились. Малыш вдохнул глубже. И тихо — впервые за весь день — уснул. Без боли. Без страха. Так, как спит человек, когда у него, наконец, перестаёт что-то болеть. Юлий отстранился — и, как всегда, его собственные щёки запылали. Людмила вздохнула так громко, что даже Эми обернулась. — Фух… ну и напугал он меня. С утра проснулся — и весь белый, дрожит… я уж думала — всё. Помер. Юлий вскинул на неё глаза — мрачные, укоризненные. — Людмила… — строго. — Ну ладно-ладно… жив же, слава Свету, — буркнула она и перестала сгущать краски. Юлий улыбнулся Эми, коснулся её ладошки — тоже проверил: — Здесь всё в порядке, — и улыбнулся. Эми хмыкнула, но глаза у неё немного заискрились от облегчения. Юлий достал из кармана клубничку — маленькую, глянцевую от сахара. Пожалуй, единственное хорошее, что он вынес из кухни, кроме запаха пирогов. Эми ловко перехватила ягоду пальцами — и мигом спрятала её за спину, будто опасалась, что её отберут. — А мне? — недовольно протянула Людмила. Юлий даже не поднял глаз. — Попроси у своей подружки. У Людмилы дрогнул глаз. — Мимоза мне не подруга! — выкрикнула она так, что Мимоза за дверью чихнула от обиды. Юлий даже улыбнулся краем губ, так, как улыбаются после долгого, сложного дня, когда грустно и смешно одновременно. Он взял полотенце, начал протирать руки. — Как вы там? Проблем больше нет? — спросил он тихо, уже вернувшись в своё спокойное выражение. Людмила выдохнула, присела на край стула. — Всё нормально… десятерых детей перевели в приют. Их закрепили за одиннадцатым — тем, где я теперь в помощи. Так что… часто ко мне приходят. Она говорила просто, без пафоса, но в голосе была теплая тяжесть женщины, которая носит на себе полдеревни. — Подчинённые Балмуна сейчас караулят каждый вход и выход, так что мы с ребятами наконец спим спокойно, — она хитро улыбнулась и посмотрела на Юлия искоса, будто чего-то от него ждала. Но Юлий лишь тихо улыбнулся в ответ и выдохнул: — Вот и отлично. Эми вдруг подняла голову: — Дядька приходил, — добавила девочка и замолчала. Юлий замер. — …Который? — тихо. Но мысленно он уже понял, о ком шла речь. Эми уже вновь открыла рот, но Людмила грубо дёрнула её за ухо. — Не встревай, — прошипела старушка. Эми надулась, но замолчала, а Людмила вздохнула — и выпрямилась. — Мантош, Юлий. Ни украшений, ни округлений — просто факт, брошенный как камень. Юлий закатил глаза так, будто этот факт ударил ему по лбу. — Прекрасно, — прошептал он. — Чего ещё… Людмила подошла — обняла его крепко, почти болезненно. — Будь осторожен. Гулять ни с кем не ходи больше. Юлий улыбнулся и кивнул — тихо, принимая тепло, от которого всегда было странно на душе. Эми за его плечом прошептала: — Сестрёнка… тебе здесь нравится? Она смотрела серьезно. И ожидала такого же серьезного ответа. А потому Юлий выдохнул: — Это всё, что у меня есть. И этого хватило. Эми ничего не ответила. Только толкнула его кулачком в плечо: — Ну короче, я ещё приду. Не теряй. И выскочила из комнаты. Людмила последовала за ней — уже смягченная, спокойная. Перед уходом ещё раз крепко обняла Юлия. — Мы придём ещё. Ты зови, если что. Обещаешь? — Обещаю, бабуль, — тихо улыбнулся он. Когда дверь за ними закрылась, наступила мягкая тишина. Юлий выдохнул, провёл ладонью по щеке: «Переодеться… или умереть прямо тут…» — подумал он с тоской. И тут дверь в комнату снова приоткрылась. Мимоза высунула голову: — Долго ещё? Пошли, тебя главная ждёт. Юлий простонал тихо. Но поднялся. Поднялся — и пошёл. Кухарка шла за ним всего пару шагов — и уже у самого выхода махнула Юлию рукой: — Всё, дальше сам, — буркнула она, возвращаясь к кипящим кастрюлям. Юлий кивнул в ответ, поправил подол чужого платья, которое всё норовило цепляться за ступени, и направился к двери. Он толкнул створку — и замер. В коридоре стояла Милена. Одна. Опиралась носком туфельки на ковёр, скучая и покачиваясь из стороны в сторону. Что-то напевала себе под нос, даже посвистывала — уверенно, по-домашнему. Как только она заметила Юлия, вся её расслабленность испарилась мгновенно. Она вытянулась в струнку, как солдат на построении, вскинула подбородок и отчеканила: — Сэр, так точно, сэр! Я тут! Юлий тихо выдохнул — то ли в улыбку, то ли в усталость. — Да-да… приветик, — и махнул рукой, приглашая идти. Он уже почти физически ощущал тёплую тишину своей комнаты впереди. Как он падает под одеяло, открывает отчет о ребёнке, которого только что вытащил… Надо было посмотреть записи: странное воспаление дыхательных путей, возможно… Мысли оборвались. Юлий резко ударился о что-то твёрдое лицом. Милена только успела вскрикнуть: — Аккуратн— И схватила его за край юбки, чтобы тот не упал. Юлий медленно поднял голову, одновременно потирая нос и поправляя очки. И увидел его. Александр стоял прямо перед ним — так близко, что ничего, кроме его лица, невозможно было увидеть. То самое лицо, которое Юлий помнил в детстве. Тупое выражение. Брови домиком — не от угрозы, а от привычной злости. Подбородок приподнят так, будто он глотает воздух, чтобы казаться выше. Юлий застыл. Александр дернулся к ним, ткнув пальцем в Милену: — Какого чёрта ты творишь, девчонка!? Кого только наняли, а? Ходите тут, как куры, ленточками щёлкаете, о балах мечтаете… Он говорил резко, рывками — как человек, чья злость всегда впереди мыслей. Милена побледнела. Её кулаки сжались, ногти впились в ладони. И тогда Александр схватил Юлия за подбородок — грубо, не стесняясь силы. — Ух ты… — протянул он, приближая лицо к его лицу. — Вот это глазёнки. Прям красавица. Юлий хотел отшатнуться, но правил этикета знал лучше, чем свою собственную историю. Он опустил взгляд — ровно так, как учили избегать конфликта с властью. Но внутри… внутри поднялось что-то темное, горячее. «Может врезать…?» — мелькнуло в голове, от чего бровь Юлия едва заметно дёрнулась. Александр продолжил издеваться, не замечая ничего вокруг: — Снимем-ка… Он снял очки — не как нужно. Он прямо схватил линзы пальцами, почти задев глаза. Глаза — самое хрупкое место. Мир поплыл. Всё размылось. Юлий чуть вздрогнул — от резкой боли, не страха. Его дыхание сбилось. Александр ухмыльнулся — склонив голову, как мальчишка, который выдрал крылья у мухи и ждёт реакции. — Красавица ты… — он потянулся уже не к очкам, а к талии, собираясь притянуть «горничную» ближе, к себе. Милена дернулась вперёд — уже готовая вцепиться ему в руку зубами, если понадобится. Но не успела. Чья-то рука схватила руку Александра. Жёстко. Холодно. С тисками, которые сразу же остановили движение. Александр обернулся — раздражённо: — Ты кто ещё… И осёкся.