LIMEN

Госпиталь в последние дни заметно опустел. Сначала на неделю исчез главный врач, о котором знала вся столица. Затем и дети — единственные пациенты — один за другим начали поправляться и переходить в соседнее здание, в Приют, через низкое ограждение во дворе. В палатах осталось всего несколько ребят, кто ещё поправлялся. И Людмила — та, что приглядывала за ними и в редкие часы тишины, когда никто не звал и не кашлял, садилась на кухне с книгой и медленно потягивала горячий чай. В пустом ночном госпитале пар от кружки был единственным напоминанием о тепле. Эта ночь была подозрительно тихой. Людмила такой тишине не доверяла: по опыту знала — раз затихло всё, значит, скоро придёт кто-нибудь шумный. Так и вышло: едва часы ударили двенадцать, на пороге кухни показались три фигуры. — Бабуль, мы к тебе, чаёк попить. Пустишь? — раздался знакомый голос. — Балмун, ты совсем оборзел, — не поднимая глаз от кружки, ответила Людмила. — Иди домой. Не мешай мне отдыхать. — Та ну не злись, баб Люда, — Балмун шагнул внутрь тяжёлым сапогом, как к себе, и, не дожидаясь разрешения, махнул рукой двум фигурам позади. Те вошли следом и скинули длинные плащи — с них тут же слетела дорожная сырость, будто они принесли с собой северный ветер. — Ух, какие красавицы! — оживилась Людмила, с хитрой улыбкой ударив Балмуна локтем в бок. — Неужели уже жену завести успел на Севере, а? Она вытерла руки о фартук и протянула их двум девушкам в проходе. Те натянули свои рабочие, выученные улыбки — те, которыми встречают министров, репортёров и людей, от которых слишком многое зависит. — Приятно-приятно, Мариса меня звать, — первая, уверенно, обхватила ладонь старушки двумя руками и слегка поклонилась. — Агнес, мэм, — вторая была скромнее. Она чуть заметно вздрогнула, разглядев лицо Людмилы, но тут же взяла себя в руки и тоже поклонилась. — Уф! Вот это манеры… красивые жёны у тебя! — подытожила Людмила. — Бабуль, ну чего чушь несёшь, — Балмун, уже двигаясь по кухне так, словно жил тут всю жизнь, открыл шкаф, достал кружки, поставил чайник. — Это друзья. Я с ними в одной Теплице рос. Мариса и Агнес были в своих стандартных костюмах, но чуть скромнее, чем на официальных встречах. Хорошая ткань, идеальная посадка, аккуратные детали — всё ухоженное до мелочей, но без излишнего блеска. Они присели за стол, переглянулись и едва заметно улыбнулись — будто проверили: «живы, дошли, можно дышать». — Мы друзья, бабушка, — сказала Мариса, положив локти на стол и чуть подавшись вперёд, ближе к Людмиле, которая сидела напротив. — Конечно-конечно, — фыркнула та. — Смотрю, молодёжь вообще замуж не хочет! Как только появилась эта ваша Виктория, так всё: девочки в брючках, да за работой. А мальчикам что остаётся, а? — Пусть работать идут тоже, — спокойно отозвался Балмун, расставляя чашки. — Чего это им расслабляться. Раз девчонки работают — значит, и они должны. — Верно, — улыбнулась Мариса и засмеялась. Агнес тоже чуть улыбнулась — коротко, сдержанно. От этого и Людмила не выдержала, захихикала: — Эх, будь в моё время такое, пади и впрямь стала кузнецом. — Чего? Каким ещё кузнецом? — Балмун удивлённо уставился на неё. Людмила уже погрузилась в свои воспоминания. — А чё? Не могу, что ль? — фыркнула она. — А Виктория другое говорила, будто могу! Чего, не веришь в меня? Людмила сложила руки на груди, обиженно, но взгляд у неё при этом блестел — так смотрят те, кто сам себя забавляет. — Вот интересные у тебя знакомые, — рассмеялась Мариса и кивком указала на Людмилу. Потом бросила взгляд на Агнес: та всё ещё сидела молча, но держала вежливую улыбку. Мариса знала почему, и сейчас брала разговор на себя — как всегда, когда подруга молчала чуть дольше обычного. — И не говори, — усмехнулся Балмун. — Людмила мне как бабушка. — В смысле как? — подалась вперёд та. — Я и Артура твоего вырастила, и ту негодницу Валдис. Эх, где и как она там?.. Неплохо устроилась — в героев женских играет, девчонок каких-то завела. Хоть бы раз заехала… В голосе её на секунду дрогнула нотка грусти — короткая, едва заметная. — У неё всё хорошо, — Балмун бросил взгляд на девушек; те молча кивнули той же улыбающейся маской. — Вот Артур всё за ней ухлёстывать пытается. — Ха! Артур-то? — фыркнула Людмила. — Та она его в гробу видела. Она только о карьере и думает. Вот говорят, слышала от Мимозы, подружки-то моей, как министром культуры стала — сразу детишек завела. Хотя погодите… — она нахмурилась. — У неё же были двое. Куда те-то делись? Дочка и сынок вроде как, нет? Или я чего путаю… — Не путаете, — вмешалась Агнес спокойным тоном, всё с той же мягкой улыбкой. — Были. Да она их выгнала. Людмила словно споткнулась. — Как это — выгнала? Куда выгнала? Своя ж кровинушка. Отец разгильдяй, но ведь и Валдис сама не сок. — Бабуль, помягче, — тихо сказал Балмун. — А чего мягче-то? — не сдалась она. — Сама в молодости только о работе и думала… Поди потому дети и сбежали. Повисла тишина — короткая, но тяжёлая. Агнес держала улыбку, сжав пальцы в замок под столом. Мариса выдохнула, но тоже улыбнулась: — Вы правы, Людмила. Каждому своё, конечно. — Своё-своё… — проворчала та. — Знаю я это ваше «своё». Вот Заха у меня, работник, только о детях и думает! Жены, правда, нет до сих пор, и не уверена, что он её когда-нибудь найдёт с таким-то характером. Но всё же… Балмун не выдержал и схватился за живот от смеха. Девушки уставились на него в ожидании объяснений. Он, задыхаясь, выдавил сквозь слёзы: — Заха — это Юлий. — Цыц! Ты чего! — зашипела Людмила и хлопнула его по затылку. — Обалдел, что ли! Кто тебе разрешал про него рассказывать?! — Бабуль… — он не успел оправдаться — Людмила снова ударила. — Совсем уже! — возмущалась она. — Я ему всё расскажу! Что ты никакой не хороший солдат. Я сама знаешь как долго его тайну узнать пыталась, а ты взял и рассказал! Негодяй! Ну что за позорище-то! — Бабушка, Юлий — наш друг, — спокойно сказала за Балмуна Агнес, придерживая рукой уже плачущую от смеха Марису, которая свернулась калачиком и почти сползла под стол. — Чего? — Людмила замерла, всё ещё держа Балмуна за плечо и собираясь ударить третий раз. — Вот-вот. Он с нами рос, — наконец выдохнул Балмун. — Так бы сразу и сказал, чего тянешь кота за яички-то… — проворчала она. — Ну ты балбес, всё равно, Балмун. — Хахаха! — наконец вслух разорвалась Мариса, ударившись лбом о край стола. — Ой! Пха!.. Балбес и впрямь! Балмун обиженно уставился на подругу и, поморщившись, потер плечо, куда приходились шлепки Людмилы. — То есть тут Юлий работает? — спросила Агнес, оглядывая помещение — стены, чайник, дверной проём, словно пытаясь представить его здесь. — Именно, — Людмила поднялась, поставила чайник на огонь. — Уже лет десять как. Сначала пришёл, сказал, что знает, как определить простуду. Я его прогнала — мало, что ли, таких умников. Потом пришёл через месяц — говорит, выучил всю анатомию, даже какое-то лекарство смог сделать. Я его опять прогнала, а он не ушёл. Сидит у входа, в землю смотрит. Час просидел, не меньше. Ну я его пустила… — она слегка кашлянула, словно сама поняла, насколько тогда была жестка. — Ну, потом он и начал лечить. Руки у него золотые, а улыбка-то какая… — Ага, душу продать надо, чтобы эту улыбку увидеть, — буркнул Балмун. — А она и не для всех! — тут же отозвалась Людмила. — Ишь чего удумал! Думаешь, ты один такой, кого он заинтересовал? — Ну ты ловелас, Зирион, — снова расхохоталась Мариса, и даже Агнес прикрыла рот ладонью, чтобы не слишком громко засмеяться. — Вот-вот! — поддакнула Людмила. — Доставал тут моего Заху, тот и работать не мог! — Я ему не мешал! — возмутился Балмун. — Мешал, ещё как. — Он чем-то на Элеонору стал похож, вам не кажется? — наконец произнесла Агнес, приводя в порядок одежду и подтирая слёзы от смеха платком. — Есть такое… — согласилась Мариса, и даже Балмун на секунду опустил голову. — Это ещё кто? — не выдержала Людмила. — Погоди-ка… Неужто дочка министра науки? Приёмная, та которая? — Министра науки? — переспросила Агнес. Мариса тоже приподняла голову. — Да, она самая, — ответил за Людмилу Балмун, за что та тут же сверкнула на него недовольным взглядом — перебили. — Он стервятником свой путь начал, потом перешёл в правительство. Явление нередкое. Вот, на днях Мортия встретил… При этом имени Мариса чуть дёрнулась, а Агнес закатила глаза. — Этот выблядок нам снова встречу назначил через два дня, — холодно произнесла она. Степень холода в её голосе была такой, что Людмила даже не зацепилась за ругательство. Её больше испугала сама интонация. — Чего? Комиссар то? — не удержался Балмун. — А чего удивляешься? — Мариса ухмыльнулась, и Балмун тут же осёкся, поняв, что ляпнул лишнее. — А если серьёзно — вообще без понятия. На секунду воцарилась вновь та самая настороженная тишина, в которой слышно, как дышит дом. — Я хотел предложить вам… — наконец сказал Балмун, заливая в чайник свежий кипяток и возвращаясь за стол. Внимательно слушали все — даже Людмила. — Через пару дней Филипп прибывает. — Та ну! Генри! — Агнес хлопнула в ладоши и улыбнулась так, что сразу стало ясно: вот где настоящий ребёнок. — Ну наконец-то груда мышц прибудет! — Чего это ты так радуешься! — обиделся Балмун. — А когда меня увидела — только плакала! — Так ну… — Агнес смутилась и глупо, по-доброму улыбнулась. — Смотря на твою шевелюру как у петуха, только плакать и хочется. — Ха! — Людмила громко расхохоталась, так что смех Марисы на секунду потонул в её голосе. — А я ему говорила! Чего ради краснющим как помидор стал? — Отстаньте, а… — Балмун машинально погладил себя по аккуратно выбритой красной макушке и отвернулся. — Да ладно тебе, — почти пропела Мариса, вытирая слёзы. — Действительно ведь смешно выглядит, — затем немного отдышалась и продолжила. — Ладно, что там с Генри? Я правильно понимаю, что твое предложение собраться здесь и наконец всем встретиться? — Да. И тогда мы сможем поговорить с Юлием, — серьёзнее ответил Зирион. — Он пока единственный, кто ни о чём не знает. — Вот-вот… — тихо добавила Агнес. Смех осел, как пар над чайником. — Я думал предложить встретиться через два дня, вечером, ближе к ночи, — продолжил он. — Но вы говорите, у вас встреча с Мортием. — Она в восемь вечера, — сказала Мариса. — Не уверена, что то сильно надолго. — А вот и нет, — фыркнула Агнес. — В последний раз он просидел у нас почти всю ночь. — Зачем? — удивился Зирион, и Людмила тоже подняла голову, ожидая ответа. — Ему Марисочка нравится, — ухмыльнулась Агнес, бросив взгляд на подругу. Та тут же отвернулась, скривившись от отвращения. — Пошёл он, — процедила Мариса. — Я ему сразу отказала. — Вот так вот, — развела руками Агнес. — А ему всё хоть бы хны. В общем, в этот раз он несёт нам «невероятный проект развития Севера». Уже интересно, — на слове «невероятный» она согнула два пальца на обеих руках, показывая, как мало верит собственным словам. — Что же там такого «невероятного». И снова закатила глаза. — Тогда как насчёт раннего утра? — предложил Зирион. — Юлий возвращается к работе через пару дней, верно ведь, Людмила? — Верно-верно, — кивнула Людмила. — Мы к нему завтра пойдём — заодно спросим, что да как. — Эх… уже хочу увидеться, — Агнес глубоко вздохнула, и её лицо на мгновение стало серьёзным. — Вы… вы не думаете, что он не захочет никуда уходить? Тишина опустилась мгновенно. Каждый хоть раз задавал себе этот вопрос, но вслух произнести его было страшно. — Он сказал, что то место — единственное, что у него есть, — неожиданно раздался детский голос. Все обернулись. В дверном проёме стояла Эми — босиком, в ночной рубашке, с растрёпанными волосами и очень серьёзным взглядом. — Чего ты не спишь, а, проказница! — Людмила быстро поднялась, собираясь подхватить девочку на руки, но та вывернулась, юркнула вперёд и подбежала к Балмуну. Тот сначала удивился, но быстро улыбнулся и посадил её к себе на колени. — Тебе пора спать, юная леди, — Людмила пригрозила ей пальцем, изобразив строгость. Но каждый слышал по голосу — ей, в сущности, всё равно, лишь бы ребёнок был рядом и жив. Она вернулась на своё место, а Эми внимательно уставилась на двух девушек. — Что значит — единственное, что есть? — прямо спросила Мариса, не снисходя до «детского» тона. Девочка молчала, смотрела ей в глаза. Наконец за неё ответила Людмила: — Мы в последний раз к нему ходили, и эта девчонка решила спросить такое… — она закрыла лицо ладонью — то ли от стыда за вопрос, то ли от того, как тяжело жить с такими ответами. — Он выглядел грустным, — продолжила Эми, переводя взгляд на Агнес. — И думал перед ответом четырнадцать секунд. Она сказала это так, будто и правда считала. Потом соскользнула с колен Балмуна, бросила на него короткий строгий взгляд — как у Юлия, когда тот недоволен. Обежала стол, прошла за спиной девушек, повернулась, снова подошла к Балмуну, стукнула его кулачком по ноге — мол, «поднимай». Он с той же мягкой улыбкой, за которой скрывалось полное непонимание происходящего, поднял её снова. — Тёти, я вас видела, — наконец сказала Эми, нарушая повисшую тишину. Она ткнула пальцем в Марису. Та перевела задумчивый взгляд на девочку и довольно улыбнулась, опершись щекой на ладонь: — Где же ты меня видела, детка? — Ты Виктория с плаката у Приёмной Матери в приюте, — серьёзно ответила Эми, снова указав пальцем на Марису. Мариса не выдержала и громко рассмеялась, а Людмила вздрогнула, вскочила: — Та ну!.. Виктория? Ты-то?! — щёки тут же покраснели, губа задрожала. Ей в голову мгновенно полезло всё, что она говорила о Виктории — и хорошее, и не очень. От этого Агнес захихикала, прикрывая рот, а Балмун едва заметно улыбнулся, отвлекаясь на секунду от своих тяжёлых мыслей о Юлии. Мариса погладила Эми по голове, отметила про себя её наблюдательность, потом успокоила Людмилу, которая уже была готова извиняться за каждое слово, сказанное про Викторию. Смех снова наполнил кухню — лёгкий, человеческий, почти домашний. Разошлись они ближе к рассвету. Ночь разжижалась, посветлела, и госпиталь стал похож на самого себя — усталого, но живого. Впереди у каждого был новый день, но они всё равно договорились: через двое суток встретятся здесь же, чтобы наконец встретить Юлия. Каждый, уходя, отметил про себя одну и ту же мысль: весь вечер чего-то не хватало. И все понимали чего именно. Но к своим мыслям каждый возвращался в одиночестве.

***

— Добро пожаловать в мою скромную обитель, сэр Мантош, — генерал-майор поклонился низко, так низко, будто перед ним стоял не гость, а сам министр. Мантош ответил таким же идеальным поклоном — выверенным, почти академическим — и протянул руку. Двое обменялись пожатием. На секунду их ладони задержались друг в друге слишком долго — будто каждый пытался прочитать другого через кожу. Стояла поздняя ночь. Поместье давно погрузилось в сон: коридоры были тёмными, залы пустыми, шторы неподвижными в морозном воздухе. Только двое слуг возле входа держали свечи — огонь дрожал в их руках, отбрасывая на стены неровные тени. Этого света едва хватало, чтобы освещать проход: окна были слишком далеко, чтобы луна могла добраться до входного холла сквозь плотное стекло. Мантош шагнул в свет свечей, и пламя дрогнуло — словно узнало его. — Рад наконец встретиться, генерал-майор, — произнёс он мягко. Его улыбка была внешне вежливой, почти приветливой, но глаза оставались внимательными, цепкими. Он не отпустил ладони генерала и, продолжая держать её, добавил: — Ваше поместье великолепно. Выдержанный вкус ранней античности… правильно понимаю? — Конечно, конечно… — генерал-майор едва заметно покраснел, чувствуя, как по виску стекает капля пота. Он даже не был уверен, что означает узор на ковре под ногами, но кивнул так уверенно, будто сам ткал его. — Пройдёмте. Нам нужно многое обсудить. С этими словами он отступил в сторону, жестом пропуская гостя вперёд. Мантош прошёл мимо него неспешно, будто изучая пространство, стены, воздух. Словно каждую мелочь он оценивал, чтобы сложить общую картину о хозяине дома. Он остановился возле двери кабинета, повернулся к генералу и с той же мягкой улыбкой спросил: — Связывался ли с вами министр? Он передавал мне некоторую информацию… Но договорить не успел. Дверь кабинета захлопнулась — резко, глухо, словно сама ночь сомкнула зубы. И дальнейший разговор продолжился уже за закрытой дверью, туда, где стены были толстыми, а уши прислуги никогда не могли проникнуть. Только свечи у входа продолжали дрожать, отражая то, что происходило внутри — какое-то тяжёлое движение воздуха, что-то похожее на ожидание беды.