LIMEN

— …стоит с четырёхсотого года… эм… — Александр подглядел в бумажку, нахмурился. — Рекомонтуиро… а нет… ре-кон-стру-и-ловался! Да. Реконструиловался в четыреста двадцать первом… — снова скользнул взглядом в листок. — Официально принадлежит местному правительству, неофициально… — перевёл взгляд. — Какому-то… как… Как это вообще читается? — Покажите, где? — тихо, почти лениво произнёс Балмун. — Вот тут, — Александр поднял бумажку, ткнул пальцем в строчку, где чернила уже начинали бледнеть. Балмун слегка наклонился. — Полковнику, Александр, — произнёс он мягко, с той фирменной полуулыбкой, от которой Александр каждый раз терял нить разговора. Эта улыбка была слишком спокойной, слишком понимающей — а для Александра лестью. — Конечно, конечно! Я знал! — отрапортовал тот мгновенно. — Но почему же полковнику? Разве это не государственная собственность? — спросил Балмун, изобразив лёгкое удивление — не чрезмерное, но достаточное, чтобы Александр почувствовал необходимость оправдаться. — Он просто за строительство взялся сам… — Александр смущённо махнул рукой, словно отгонял надоедливую муху. — Много денег собирал. Помню, папаня тогда особенно злым был. Бесполезная стена — зато дядька богатым стал. Такой подарок мне подарил! — Он развёл руками в воздухе огромный круг, будто описывал семиэтажный дом. — М? Подарок подарил? — Балмун мягко улыбнулся и прищурил глаза, будто прочитывал смысл между строками. Его взгляд медленно, почти лениво, скользнул в сторону подчинённого генерала, который уже сверлил Александра полными злобы глазами. Тот взгляд можно было сравнить с собакой, которая знает, кто испортил ковёр, но ждёт команды хозяина. — Кхм! — подчиненный подал голос — настолько демонстративно, что стало очевидно: это предупреждение. Или угроза. Или напоминание, что у стен есть уши. Александр вздрогнул, моментально обернулся и виновато улыбнулся: — Всё-всё, молчу, — и, сложив ладони, «закрыл» рот воображаемым замком. Балмун тихо усмехнулся уголками губ — не громко, не осуждающе, только отметив про себя очередную мелочь, которая снова складывалась в общую картину Севера. — Пойдёмте. Уже светает, — произнёс он так спокойно, словно разговор только начинался, хотя и было ясно: Александр больше ничего не скажет. Но и этого было достаточно. Уже несколько раз он обходил с Александром посты охраны и ордена защиты — и ещё ни разу не остался доволен. Всё то, что показывал ему Север, выглядело как плохая копия порядка, на который они так претендовали. Хотя в лицо Балмун всегда говорил обратное — ровным, одобрительным голосом, который Александр принимал за искренность. Утро едва поднималось над городом, просвечивая бледно-синими полосами между крышами. Холодный воздух пах сыростью, металлом и ранними тревогами. Балмун чувствовал, как внутри копится раздражение — тихое, тяжёлое, острое. Александр умел испортить настроение быстрее любой проблемы. Группа сопровождения двинулась в сторону поместья. Север молчал — и от этого становилось только яснее: многое здесь шито белыми нитками. И всё, что оставалось, — наблюдать. И помнить.

***

Стук в дверь был коротким, уверенным — без той излишней резкости, что в последний раз заставляла Юлия вздрагивать. — Входите, — привычно произнёс он. Дверь мягко открылась. В проёме стоял Михаил — всё такой же прямой, крупный, непотопляемый. Но на этот раз на лице его было не раздражение, не строгая тень, а редкая тёплая улыбка, от которой у Юлия нервно сжалось в груди: значит, бояться нечего. — Людмила пришла, — сказал Михаил тихо. — Пойдём. Сейчас поместье ещё пустует. Юлий кивнул — успев испугаться за здоровье очередного ребенка. Но улыбка Михаила словно протоптала дорожку в груди: можно выдохнуть. Он переоделся в форму персонала — аккуратную, тёмную, чуть великоватую, но сидевшую неожиданно хорошо. Михаил хмыкнул одобрительно — молча, как делает отец, когда хочет похвалить, но не умеет словами. Они вышли в тёмный коридор, дошли до кухни без происшествий. А кухня уже кипела жизнью. Стук ножей, всплески кипящей воды, звон посуды, быстрые шаги, глухие фразы через плечо, запах теста, свежего хлеба, тушеных овощей. Будто в одном помещении собрали все шумы утреннего мира. Юлий прошёл — и все, буквально все, поздоровались: кто улыбкой, кто быстрым кивком, кто тихим «утро, доктор». Он отвечал так же мягко, легко — как будто улыбка сама находила дорогу к губам. Михаил же остался у входа, сложив руки. — Через полчаса жду тебя у дверей, — сказал он и исчез за дверью кухни так, как исчезают тени в солнечный полдень. Юлий вошёл в комнату отдыха. Там, как всегда — Людмила и Эми. Обe сидели на диване, свесив ноги: маленькая и большая копия одного характера. — Чего ты холодное ешь? На вот это, — проворчала Людмила, выхватывая у девочки кусочек и вручая ей другой. То, что забрала, сунула себе в карман — едва тёплое, с хрустящей корочкой. Дверь скрипнула, и в комнату вошёл Юлий. Эми мгновенно спрыгнула с дивана и рванула к нему: — Дарова! Юлий рассмеялся, подхватывая её на руки: — Д-дарова? Откуда ты это взяла? — Людмила так говорит, — важно ответила девочка. — А вот и неправда! — фыркнула Людмила. — Эта сама начала первой. Она подошла ближе, осматривая Юлия взглядом, в котором всегда смешивались забота, упрёк и тихая привязанность. — Ты как? Сегодня не в платье? — довольно хмыкнула и мигом перевела тему, как человек, у которого одна мысль не остается дольше секунды. — Совсем худющий стал. Не ешь ничего, пади. Где Мимоза? Уф, я ей дам! — Мимоза сегодня на какой-то встрече, — ответил Юлий, разглядывая сладость в руках Эми. Маленькое печенье с шоколадной глазурью. Он обернулся к Людмиле: — А вы какими судьбами? Что-то болит? — Болит болит… чего заело у тебя? Соскучились, нельзя? — проворчала Людмила, а Юлий пока слегка коснулся ладони Эми. Та позволила. Он посмотрел ей в лицо и тихо сказал: — Ты в норме. Эми, с абсолютно каменным выражением лица, вытянула ладошку. Ждёт. — Ты ждёшь клубнику? — догадался он. Эми кивнула. — Прости, — Юлий виновато улыбнулся. — Сегодня я забыл… Ладошка медленно опустилась. Губы надулись. Тишина стала мягкой, домашней. Он погладил девочку по спине, затем посмотрел на Людмилу: — Вам не стоит так часто приходить. Здесь неприятности быстро находят тех, кто не прячется. — Всё, всё, — отмахнулась Людмила. — Завтра — последний раз. Ты ж поди завтра и освобождаешься наконец? — Не уверен. Не слышал, чтобы комиссар говорил, что скоро уезжает. Людмила прищурилась, хитро, как кошка: — А он тебе что-то говорил, кстати? — Чего? О чем? — искренне удивился Юлий. Людмила тихонько хихикнула. — Ничего, — ответила за неё Эми, жуя печенье. Они ещё немного посидели: выпили чаю, съели гостинцы, посмеялись. Юлий попрощался — обнял обеих. Те пообещали зайти завтра. Кухня гудела так же громко, как и при его приходе. Но у выхода уже стояла Лизавета — руки на груди, глаза блестят озорством. — Где же платьишко, юная леди? — спросила она, вытянув губы. — Я сразу сказала, что встречу тебя только если ты в том платье! — Никогда ты меня больше в этом не увидишь, Лиза, — усмехнулся Юлий. — Никогда не говори никогда, сестрёнка! — подмигнула она. Они пошли по тихому коридору — шаги Лизы были лёгкие, быстрые; шаги Юлия — осторожные. И вдруг она сказала: — Я ухожу. Слова упали резко, как книга, сорвавшаяся с полки. Юлий остановился. — Куда?.. Что значит — уходишь? Она замялась. Моргнула пару раз. Потом подняла глаза — в них светилась та самая свобода, которая пугает и зовёт одновременно. — Я заканчиваю свою службу, — сказала тихо. — Пошли со мной. Юлий смотрел в её глаза. В них было то, что он всегда искал, но никогда не решался назвать. Свобода. Жизнь вне стен. Мир, где никто не подстраивает твои шаги. — У меня есть семья, братья, — продолжила она, пока они шли. — Поеду к ним. Далеко… но поеду. Наконец-то. — А зачем ты уехала от них? — спросил Юлий. — Да ну! — Лиза махнула рукой. — Характеры у нас разные. Совсем разные. Братья меня доконали. Но… — её голос дрогнул, — я соскучилась. Юлий почувствовал, как что-то кольнуло в груди. Как будто чужая тоска за семью отозвалась в нём собственным эхом. — Пока без меня, — тихо сказал он. — Пока. Но я буду приезжать к тебе потом! Лиза улыбнулась. С тихим пониманием, без претензий. Хотела что-то сказать — но тут прибежала горничная: — Главная! Там в подвале завал. Срочно! Генерал скоро придёт с осмотром! Лиза застонала, закрывая лицо рукой. — Да что это такое... — Иди, — мягко сказал Юлий. — Я сам дойду. Тут поворот — и всё, комната рядом. — Ты уверен? — Конечно. Или могучая Лизавета решила отлынивать от работы? — Иди ты! — она фыркнула, потрепала его по волосам. — Завтра пересечёмся. Отдыхай. И побежала — одни пятки вспыхивали в темноте, будто искры. Юлий смотрел ей вслед, пока коридор не поглотил шаги. Сердце кольнуло сильнее. Грусть поднялась тихой волной. Глаза даже слегка блеснули. Он вспомнил Людмилу, Эми, Михаила… И потом — красные волосы Балмуна. Неожиданный, тёплый, сбивающий с мысли образ. Он смутился, словно его кто-то застал. Потом и не заметил, как дошёл почти до своей комнаты. И только тогда увидел — в конце коридора, как тёмное пятно среди свечей — Александра. Тот выглядел растерянным, будто потерял комиссара из виду и теперь искал по запаху. Увидев Юлия, Александр вскинул голову — и лицо его исказилось. — Эй ты! А ну стой! — рявкнул он. Юлий успел подумать только одно: «Опять этот идиот…» И сорвался с места. Побежал. Коридор вспыхнул эхом шагов. Дыхание стало тяжёлым, резаным. Повороты мелькали, комнаты промелькивали открытыми пастями, двери хлопали от сквозняка. Юлий перепрыгивал через выбоины, цеплялся пальцами за стены, чтобы не упасть. Сердце билось так громко, что казалось — слышно на весь этаж. Александр бежал за ним — спотыкаясь о ковёр, ругаясь, оставляя за собой целый хвост оскорблений. — Куда он опять делся?! — ревел он. — Куда они тут все деваются?! Юлий повернул за очередной угол — и в этот момент чья-то рука схватила его. Сильная. Решительная. Схватила — и резко затащила в боковую комнату. Дверь мгновенно захлопнулась — глухо, будто кто-то прошёл сквозь стену. Коридор остался позади. Снаружи слышалось только тяжёлое дыхание Александра, его ругань, его шаги, которые метались, не находя цели. А здесь, внутри, было темно. Тихо. И кто-то стоял рядом — настолько близко, что Юлий чувствовал тепло чужого дыхания.