LIMEN

Чуть ранее. В поместье генерала. — Какого чёрта ты вообще творишь?! — генерал взмахнул кочергой, тяжёлой, чёрной от сажи. — Какое позорище! Он шагнул ближе, заслоняя собой камин. — Из-за тебя вся моя жизнь идёт под откос! Удар. Металл с сухим звуком встретился с плотью. Александр вскрикнул, но звук тут же захлебнулся — следующий удар пришёлся раньше, чем он успел вдохнуть. — Отец… — вырвалось у него. — Ай! Не бейте… отец! Он попытался отползти, но пол был холодным и скользким. Голова кружилась — первый удар пришёлся прямо в висок, и мир на мгновение поплыл. Он рухнул у камина, спиной к огню, ослеплённый вспышками боли. — Ты это заслужил!!! — орал генерал. — Терпеть тебя не могу!! Кочерга снова взмыла вверх. — Да как та сука вообще могла родить это?! — слюна летела с губ. — Уверен, нагуляла тебя с тем прохиндеем! Удар. — Ублюдок! Ещё удар. Александр вскрикнул и согнулся, кровь потекла из разбитой губы, смешиваясь со слюной. В ушах звенело. — Прости, папа… — прошептал он, почти беззвучно. Он сжался в клубок, прижимая колени к груди, закрывая голову дрожащими руками. Пальцы не слушались. Всё тело трясло. Слёзы текли сами, от боли, капая на холодную плитку. — Не смей звать меня отцом!! — генерал заорал так, что голос сорвался. — Идиот! Недоделок! Отброс! Удар. Ещё. — Заткнись хоть раз!! Сукин ты сы— Выстрел. Звук был не громким. Он был коротким. Комнату накрыла тишина. Затем — глухой грохот. Александр поднял голову медленно, не сразу понимая, что изменилось. Перед глазами всё ещё плясали тени. Прямо напротив него лежал генерал. Тело рухнуло тяжело, неестественно, будто в нём вдруг закончилась вся сила. Из головы текла кровь — длинной, тёплой струёй, со лба, туда, где только что вошла пуля. Металл навсегда запечатлел на лице его отца ту же уродливую гримасу, что была на нём мгновение назад. Красное, опухшее от алкоголя рыло. Искажённое яростью. Александр вздрогнул. И заорал. — АААААА!!!! — визг сорвался в истерику. — Убивают!! Спасите!!! Мамочкииии!!! Он закатался по полу, вжимаясь в плитку, закрывая лицо руками, будто это могло спасти. Колени поджимались к груди, тело билось в панике. Но второго выстрела не было. Только тишина. Александр замер. Дыхание сбивалось, хрипело. Он осторожно, почти не веря, приподнял голову. Медленно выпрямился, оставаясь сидеть прямо на полу. В комнате было всё так же темно. Шторы были задёрнуты — генерал не любил свет. В камине потрескивало полено. Этот звук вдруг показался тогда оглушающим. И тогда Александр увидел свет. Он лился из коридора — через приоткрытую дверь. В проёме стоял человек. Михаил. — Я расплатился с тобой, — сказал тот. Голос был грубым. Ровным. Холодным. В его руке был револьвер. Тот самый, из которого мгновение назад он выстрелил генералу в голову. — Ми… Михаил… — простонал Александр. Ноги не держали. Он попытался подняться — и снова рухнул на колени. Михаил развернулся, уже уходя, но остановился. Искоса посмотрел на Александра — взгляд был тяжёлым, без жалости, но и без ярости. — И напоследок, — сказал он и замолчал на секунду. — Пенни… — голос едва заметно дрогнул. — Пенелопа не гордилась бы тобой. Он сделал шаг к двери. — Как и не гордится никто на этом свете. Живи наконец как человек, а не как скот. И не позорь доброе имя своей матери. Пауза. — Болван. Дверь закрылась. Александр остался один. Он сидел на полу, дрожащий, разбитый, с пустым взглядом. Но не смотрел на тело отца. Он смотрел туда, куда ушёл Михаил. На человека, который даже сейчас — в убийстве, в приговоре — был с ним мягче, чем тот, кто называл себя отцом.

***

Зирион скакал уже почти сутки. Лошадь под ним шла ровно, уверенно, будто сама понимала спешку. День давно провалился в ночь — не резким переходом, а медленным выцветанием, когда небо сначала темнеет по краям, потом целиком, и остаётся лишь холодный свет звёзд и редких фонарей на постах. За ним, не отставая ни на шаг, галопом шли ещё трое. Чёрные плащи. Розовые ленты. Те самые, кого Агнес и Мариса отправили ему в сопровождение. Зирион оглянулся через плечо — к слову, уже не в первый раз. Двигались они безупречно. Дистанцию держали чётко, лошадей не загоняли, но и не давали сбиться с ритма. «Очень мило с их стороны», — усмехнулся он про себя, снова окинув их взглядом. «Ещё бы…» И вдруг замер. Не лошадь — он сам. Мысль оборвалась, будто споткнулась. На губах появилась неловкая улыбка — глупая, совершенно неуместная. Щёки порозовели, и он это понял слишком поздно. «Вот же ж… И как мне прикажете на это реагировать…» Память подкинула образ внезапно, без предупреждения. Очертания Юлия. Ночная близость. Осторожное касание — такое лёгкое… «Вот ведь…» — Зирион тяжело выдохнул. Позади него одна из фигур в чёрном удивлённо переглянулась с другой. Но, не заметив ничего опасного, они лишь пожали плечами и продолжили путь, будто ничего не произошло. Но внутри у него уже шёл диалог, от которого некуда было деться. «Что мне ему сказать?» «Нет… точнее — что я должен сказать?» «А что я хочу?..» Он провёл ладонью по лбу, опуская на неё покрасневшее от смущения лицо. «А если он вообще ничего не помнит?» «Такое же бывает…» «Да. Может быть.» «А если помнит?» В памяти всплыл Юлий — такой же смущённый. Лежащий на нём. Съехавшие очки. Расфокусированный взгляд, в котором было слишком много живого, чтобы это списать на случайность. «Может… не стоило уезжать?..» Но мысль не успела оформиться до конца, как на горизонте показались фигуры. Несколько всадников. Зирион поднял взгляд, всмотрелся — и улыбнулся, уже иначе. Узнающе. — Комиссар первого порядка Балмун Церинген приветствует комиссара первого порядка Филиппа Церингена, — произнёс он громко, формально, но с живым теплом в голосе. Навстречу ему выехал Филипп. Белошёрстный конь, ухоженный, сильный. Бордовая форма. Кожаный плащ того же оттенка. Фуражка. Погоны генерал-лейтенанта. — Балмун, ты чего тут? — Филипп широко улыбнулся и остановился рядом, хлопнув брата по ладони. — Неужто соскучился настолько, что решил встретить? — Хахаха! — Балмун рассмеялся и хлопнул его по плечу. — Конечно! Конечно. Пришла телеграмма — возвращаться на юг. Приказ. — Какой ещё приказ? — улыбка с лица Филиппа исчезла так же быстро, как и появилась. Он перевёл взгляд с Балмуна на людей позади — и обратно. — Не было такого приказа. Ни по линии воинской части, ни с министерских кресел. Не неси ерунды. Балмун нахмурился. — Тогда как же…? Он задумался. Сопровождающие Филиппа тоже переглянулись и пожали плечами. Все они были в бордовой форме. Фуражки, ружья за спинами. Среди них — одна женщина. Миа. Единственная, кто смотрел не с удивлением, а с холодной собранностью. Филипп первым сложил картину. — Единственный приказ — наведение порядка на Севере, — сказал он медленно. — И, похоже, у нас проблемы, Балмун. Он резко схватил поводья и взмахом руки указал своим двигаться дальше. — Поехали. Балмун выдохнул. Прикрыл лицо ладонью на секунду, пытаясь скрыть возникшее довольство ситуацией, и развернул лошадь. — Да, возвращаемся. В столицу. Фигуры позади кивнули почти одновременно.

***

— Я думаю, на этом мы можем закончить наш разговор, — сказала Мариса и поднялась с кресла. Она сделала это не резко, не демонстративно — просто встала, будто разговор исчерпал себя сам. Мортий всё это время продолжал сидеть напротив, всё так же улыбаясь, всё так же не отвечая ни на один из заданных вопросов. Его улыбка была вязкой, утомляющей, словно он намеренно растягивал встречу, превращая её в медленное, неприятное болото. Время тянулось. Разговор — если это вообще можно было назвать разговором — давно превратился в мучение. Терпение у обеих заканчивалось. Само присутствие Мортия в этой комнате было издевательством: ненавистник детства, человек, чьё имя вызывало холод в животе, теперь сидел перед ними — спокойно, уверенно, с видом того, кто считает себя хозяином положения. И словно этого было мало, именно из-за него они сейчас не могли сорваться и поехать к Юлию. Они держались. По крайней мере, Агнес. Она сохраняла вежливость, мягкость, улыбку — натянутую, но безупречную. Мариса же давно перестала притворяться. Она закатывала глаза при каждой возможности, не скрывая раздражения. И, казалось, Мортию это нравилось. Его улыбка становилась только шире. — Но как же… — протянул он, изображая искреннее смущение, и поднялся следом за Марисой. — Я ведь ещё не рассказал вам свое исследование. Я сумел добиться определенных успехов в этом деле! Он сделал шаг ближе. — Я уверен, вам понравится. Мортий протянул бумаги прямо в руки Марисы — почти толкнул их ей в грудь. Но она даже не пошевелилась. Агнес спокойно, аккуратно взяла документы. Её движения были медленными, почти рассеянными. И словно случайно она задержала бумаги над свечой, стоявшей на столе. Огонь лизнул край. Сначала — осторожно. Потом увереннее. Бумаги загорелись. Пока они тлели, Мариса не отводила взгляда от Мортия. В её глазах не было злости — только холодное спокойствие. Когда последние клочки догорели и осыпались пеплом, она даже улыбнулась. — Ой-ой… — сказала она мягко. — Как же так? Я даже не заметила, как это произошло. — И не говори, сестрица, — поддержала Агнес с той же мягкой улыбкой. — Дорогой Мортий. — Да, мадам Марфа, — ответил он спокойно. Он всё ещё улыбался, но лицо его начало бледнеть. Почти незаметно. И было не до конца ясно — от жара свечи или от происходящего. — Ваш план по развитию Севера через содействие Подполья, — продолжила Агнес, — контролю теплиц и продаже человеческого тела отклонен. Мы не намерены продолжать с вами сотрудничество. Так и передайте министру науки. Она говорила ровно, без нажима. — Давайте ещё немного подумаем над вариантами. Возможно, тогда мы вернёмся к этому разговору. Она тоже поднялась. Вечер был поздний. Никому из них больше не хотелось тратить время друг на друга. — Да будет так. И мне уже пора, — он поднял руку, взглянув на часы, и с легким волнением выдохнул. — Если возникн— Но не успел закончить. Мариса резко столкнулась с места и подошла к окну. Агнес вздрогнула, повернувшись следом. Мортий тоже. Все трое уставились наружу. Агнес и Мариса переглянулись — тревожно, мгновенно. Мортий же нервно улыбнулся. — Вот это да… — протянул он. — Сам дьявол решил явиться в наш мир? За окном шёл дождь. Красный. Белые от снега крыши покрывались кровью. С них стекали тягучие ручьи, капли разбивались о камень, о карнизы, о землю. Агнес вдруг будто что-то поняла. Её взгляд стал стеклянным. Пустым. Мариса, казалось, заметила и поняла это в мгновение. Ударила в колокольчик на столе, и в комнату влетела фигура в черном с розовым бантом на груди. Та кивнула — и исчезла в коридоре. — Прошу прощения, — сказала Мариса, с трудом сдерживая гнев. — Но, пожалуй, на сегодня мы закончим. Она пожала руку Мортию. Его ладонь была влажной от пота. Тот не успел сказать ни слова, только довольно кивнуть и взглядом проводить представителей дома Гримальди. Две фигуры в чёрном уже стояли за его спиной. Они едва подхватили его под руки и вывели. Стоило двери захлопнуться, как Мариса тут же метнулась к шкафу, схватила два плаща, накинула один на Агнес, завязала на её шее. Вторым же укутала себя. Она наклонилась и быстро, почти нежно, коснулась щекой щеки Агнес. — Проснись! Агнес задрожала. — Это же… Юлий… — прошептала она. — Юлий же… Она не договорила. Мариса подхватила её, легко закинула себе на плечо, шагнула к окну, распахнула створки. Холодный воздух ударил в лицо. И прыгнула.

***

— Ну ты совсем, что ли? — Людмила покрутила пальцем у виска, усевшись на ступеньках у входа в подсобку кухни. — Кто ж так запекает? Рядом с ней на той же лесенке сидела Мимоза. Её уже слегка покачивало — икота накатывала волнами, и она всё время вертела головой, будто искала, за что бы зацепиться взглядом. Обе были тепло одеты, закутаны в шарфы — вечер выдался холодный, сырой. Мимоза вытащила сигару, чиркнула спичкой и закурила, медленно, с удовольствием. — А я тебе говорю, тот рецепник… — протянула она, — ты хоть… ты хоть знаешь, где я его купила? — Ну и где? — без особого интереса спросила Людмила. — Так вот же… вот же… как его там… А! В— — Люда, я пошёл. Мужской голос раздался позади неожиданно, вместе со звуком открывающейся двери. — Ой ты ж! — Людмила дёрнулась и схватилась за сердце. — Чего пугать-то?! Она тяжело выдохнула. Мимоза лишь глубже затянулась и, прищурившись и прислушиваясь, не вмешивалась. Позади них стоял Михаил. — Передай Артуру, что я возвращаюсь— — Ага, ага, — перебила его Людмила, махнув рукой. — Так и побежала. Она отобрала трубку у Мимозы и сама затянулась. — Вы что, совсем уже оборзели? — проворчала она. — Бордовая форма — так сразу командовать можно? Я тебе не гражданская! Она бросила на Михаила косой, колючий взгляд. Тот лишь виновато улыбнулся и развязал галстук на шее, будто ему вдруг стало трудно дышать. — И ещё… Людмила молча уставилась на него. Мимоза тоже притихла. — Скажи Юлию, — продолжил Михаил, — чтобы не переживал. Я… я был очень рад стать ему другом. Людмила тяжело выдохнула. Долго. Потом махнула рукой и отвернулась к улице. — Передам, — коротко сказала она. — Иди уже. Не тяни. Михаил кивнул. — Спасибо… Это тоже ему, — он поставил тяжелый мешок рядом с сидящей Людмилой. — Это чег— Но он уже исчез — так же тихо и быстро, как появился. Людмила недовольно фыркнула и ещё раз затянулась. Но мешок от себя отодвигать не стала. — Чего это он? — Мимоза тут же выхватила трубку обратно и навострила уши. — Чую, сплетня намечается. — Не обращай внимания, — буркнула Людмила. — Похоже, поместье скоро вообще «дырявым» станет… — Не говори! — поддакнула Мимоза. — Все разбегаются, как тараканы, ей-богу— — Погоди. Людмила резко прервала её и ладонью в варежке прикрыла подруге рот. Мимоза недовольно нахмурилась… Но тут же следом вздрогнула. Обе женщины вскочили и спрятались под крышу дома. На камень у их ног упала капля. Красная. — Это ещё что за чертовщина… — прошептала Людмила. Они переглянулись. С неба пошёл дождь крови.

***

В тот день весь город замер. Каждый, кто находился в столице Северной Федерации, остановился — кто на улице, кто у окна, кто под крышей. Никто не понимал, что происходит. Что стало причиной. Был ли это знак, наказание или чьё-то безымянное горе. Но страх был общий. Многие подумали одно и то же: Бог ли, Дьявол ли… …явился. Женщины выбегали на улицы вслед за детьми — любопытными, не понимающими, тянущими руки вверх: попробовать, потрогать, увидеть. Мужчины прятались под крышами, накрывались куртками, закрывали головы. Те, на кого падали капли, начинали кричать: — Нет! Нет! Я заражён!! Паника гуляла по городу, как ветер. И всё же… Ничего не происходило. Никто не падал замертво. Никто не заболевал. Кровь не жгла кожу и не оставляла следов. Когда это стало ясно, страх не исчез. Нет. Он лишь стал другим. Потому что если это не наказание — значит, чьё-то горе. Будто само небо рыдало над кем-то. Будто мир вынужден был разделить чужую боль. И каждый — каждый, кто был в тот вечер в столице Северной Федерации, — ощутил это на себе. И каждый задался одним и тем же вопросом: что произошло?