LIMEN

— Давно не виделись, мадам Марфа, — Мортий учтиво поклонился девушке, сидящей в кресле с высокой спинкой, обитой розовым бархатом. Движение было отточенным, почти театральным. — Мадам Виктория, — он повторил поклон, уже в сторону Марисы. Та сидела, скрыв половину лица за кипой бумаг, и ответила лишь коротким: — Ага. Даже не взглянув на него. Казалось, Мортию это пришлось по душе. Он лишь чуть шире улыбнулся — не обиженно, не раздражённо, а с тем особым удовольствием, которое испытывают люди, привыкшие чувствовать себя желанными даже там, где их откровенно не ждут. Он прищурился и перевёл взгляд на Агнес. Марфа смотрела на него спокойно. На губах — нежная, безупречно выверенная улыбка. Под ней — напряжение, тщательно спрятанное, но не исчезнувшее. Кабинет в этот раз был куда больше прежнего — в три, а то и в пять раз. Просторный, холодный, с высоким потолком и тяжёлой мебелью. Здесь всё говорило о статусе, о власти, о людях, которые привыкли принимать решения не в спешке. И сами девушки были одеты строже обычного. Мариса — в чёрном костюме с безупречной посадкой, волосы собраны, на груди — маленькая розовая ленточка. Тот самый образ, в котором она выходила к журналистам, к толпе. Образ, где не было ни слабости, ни сомнений. Агнес — в чёрных брюках и розовой блузке. Пуговицы расстёгнуты чуть больше дозволенного, открывая линию декольте — ровно настолько, чтобы любой другой собеседник сбился с мысли. Но не Мортий. И в этом было что-то показательное: ни девушкам, ни даже ему — человеку, который, казалось, долго ждал этой встречи — происходящее в действительности не было интересно. Они приняли гостя исключительно из чувства долга. Из уважения к протоколу. Из понимания, что перед ними — комиссар первого порядка, и отказ был бы политической ошибкой. Обе сидели словно не в своей тарелке. На рассвете Зирион ворвался к ним с новостью: его срочно вызывают обратно в штаб, он сможет вернуться не раньше чем через два дня. Встреча с Юлием отменяется. Они отмахнулись почти одновременно — бога ради, пусть не приезжает. Они сами придут к Юлию, встретятся первыми. Зирион согласился. Пообещал примчаться, как только сможет. Тогда они еще заметили — в нём слишком много энергии. Рваной, непонятной. Но не стали заострять внимание. Просто молча проводили его, отправив следом пару своих людей — на всякий случай. — Сегодня прекрасный вечер, не находите? — наконец заговорил Мортий, закинув ногу на ногу и улыбнувшись. — Ещё какой, — мягко ответила Агнес. — Зима уже близко, комиссар. Она хихикнула, словно это была светская беседа, и тут же добавила, не меняя тона: — Но, скажите… неужели вы пришли обсуждать холода Севера? Мы с сестрой проделали путь с Юга не ради смолтоков о погоде. Она вновь улыбнулась и прикрыла губы бумагами, искоса глядя на него. Мортий не дрогнул. — Конечно, мадам Марфа, — ответил он. — Помимо погоды, я хотел бы отметить, как вам идёт розовый. Он вам к лицу. — Благодарю, — спокойно сказала Агнес. — Вам тоже идёт, комиссар, — вмешалась Мариса. Она аккуратно отложила бумаги и впервые подняла на него прямой, тяжёлый взгляд. — Ох, мадам Виктория… — Мортий даже слегка покраснел. — Благода— — Я про ваш постаревший вид, — перебила она. — Теперь вы выглядите ещё жалче. Улыбка на её лице была мягкой. Почти ласковой. Но в следующую секунду уголки губ опустились, а взгляд стал острым. — Вы действительно думаете, что у нас есть желание вас слушать? Раздражение в ней было почти осязаемым. Мортий замер — на мгновение. Потом снова улыбнулся. — Прошу прощения. Похоже, мадам Виктория чем-то расстроена? — Есть немного, — ответила она и, не спеша, накрутила прядь волос на палец. Она посмотрела на Агнес. Та улыбалась — наигранно, выверенно. Но за этой улыбкой не читалось ничего. Тишина легла на комнату плотным слоем. — Комиссар, — наконец сказала Агнес. — Я глубоко уважаю ваши достижения. Верю, что ваш путь в структуре был полон преград и успехов. Она сделала паузу. Подняла взгляд. — Но скажите… каким образом человек, судимый за продажу людей, собирается менять Север? Тишина стала абсолютной. Мариса уставилась в стену, посвистывая и перебирая волосы. — Вот это да… — протянула она. — Невероятный послужной список для человека, решившего, что ему подвластен Север. Не переоцениваете ли вы себя? Или ваш план — добиться независимости Севера? Безусловно, в вопросе подпольной жизни граждан. — Вы не правы, — наконец ответил Мортий. — Я понес должное наказание. Всё, что произошло на Юге, там и осталось. Даже его седина будто дрогнула от легкого напряжения. — Условное наказание, Мортий, — резко сказала Мариса, перейдя на «ты». — Но знаешь, что мне действительно интересно? Он замер. И то волнение, что мелькнуло прежде, исчезло без следа. — Я весь во внимании, — улыбнулся он. Агнес едва заметно передернуло: какого чёрта он такой спокойный… — Мне интересно, — продолжила Мариса, — почему после всего ты смеешь появляться здесь. Просить помощи. Вести с нами разговор. Она наклонилась чуть вперёд. — Зачем? Его улыбка стала шире. Щёки слегка порозовели. — Ах, это…

***

Тишина накрыла улицу внезапно. Так резко, будто маленькую площадь перед госпиталем просто выключили — одним щелчком. Звуки исчезли, растворились, и остался лишь ветер, мечущийся от стены одного дома к другой, скребущий по камню, как по пустым рёбрам. Юлий бежал. Бежал так быстро, как только мог, прижимая к себе Эми. Она крепко ухватилась за него, вцепилась в ворот, зарыла лицо ему в плечо, будто пыталась спрятаться внутри. Его дыхание сбивалось, ноги скользили по камню, но он не останавливался. Пока она не вздрогнула. Резко. Всем телом — запах. Он ударил внезапно — густой, металлический, липкий. Не просто кровь. Слишком много. Слишком свежо. — Кровь… — прошептала Эми. И в этот же миг Юлий остановился. Он замер так резко, что её тело дёрнулось вперёд. Эми осторожно приподнялась с его плеча и посмотрела ему в глаза. И вздрогнула. Его взгляд был стеклянным. Пустым. Он смотрел вперёд — на ворота госпиталя. Они были раскрыты настежь. Вырваны из стены «с мясом», с обломками камня, с торчащей арматурой. Как будто кто-то не открывал их — а вырывал в ярости, ломая всё, что мешало. — Что за… — едва успела прошептать Эми, сжимая пальцами его одежду. Юлий сделал шаг. Потом ещё один. И вдруг его губа задрожала. Он опустил взгляд вниз. Вздрогнул так сильно, что Эми испуганно посмотрела туда же. На земле лежал человек. Бордовая форма. Фуражка сбита набок. Тело было изуродовано так, словно его рвали руками. Грудная клетка проломлена, ребра торчали под неестественным углом. Живот вспорот, внутренности беспорядочно вывалены наружу. Лицо… лица почти не было. Кожа разорвана, челюсть смещена, глаз выбит и висел на лоскуте. Кровь пропитала всё — форму, камень, воздух. Юлий резко прижал Эми к себе, закрывая ей голову ладонью. Его пальцы дрожали, когда он гладил её по волосам. — Всё хорошо… — выдохнул он, сам не слыша, как дрожит его голос. — Тише… Он сделал шаг вперёд. Ещё шаг. Лестница. По деревянным доскам текла кровь — густыми ручьями. Каждая капля падала вниз с глухим, липким звуком. Не скрип. Не шаги. Только капли. Юлий толкнул дверь. Она заскрипела — и он замер. Руки задрожали. Тело перестало слушаться. — Ты то ещё кт— Фраза оборвалась. Внутри шёл бой. Один — огромный, массивный, мужчина. Он размахивал кулаками, ломая всё вокруг, с рёвом, с хриплым дыханием. Вторая фигура — маленькая, в чёрном плаще, с розовой лентой. Длинный меч блестел в её руках, и движения были не боевыми — танцующими. Она кружила вокруг громилы, ускользала, скользила по залитому кровью полу. И вот — резкий шаг. Взмах. Голова громилы отлетела в сторону и с глухим стуком упала на пол. Кровь хлынула фонтаном, перекрасив и без того красный пол новым, живым слоем. Пол госпиталя был залит. Не пятнами — морем. Скользким, тёплым, липким. Стены, мебель, перила — всё было забрызгано. Взрослые тела лежали повсюду. Ровные, точные раны — следы меча и длинного острого оружия. И между телами — Юлий это увидел не сразу. Сначала — цвет. Слишком много красного. Он не укладывался в пространстве, будто глаз не хотел принимать реальность, цеплялся за детали, за края, за тени. Пол блестел, отражая свет ламп, и только спустя мгновение становилось понятно — это не вода. Это кровь. Юлий сделал шаг. Нога скользнула, и тело отозвалось слабостью, как будто земля вдруг перестала быть твёрдой. Он опустился на колени — не резко, не с криком. Просто потому, что ноги больше не могли держать его вес. Они отказали тихо, предательски, как будто решили, что дальше идти нельзя. Эми рядом тоже опустилась — не сразу поняв, что происходит. Она коснулась пола ладонью и тут же отдёрнула руку, пошатнувшись: кровь была тёплой и скользкой. Это напугало её больше, чем вид. Чёрная фигура, стоявшая у входа, замерла. В здание ворвались ещё люди — чёрные плащи, розовые ленты, быстрые, резкие движения. Но один жест — короткий, властный — и они тут же рванули дальше, в глубину коридоров, в сторону приюта. Оставив её одну. Фигура медленно вложила оружие в ножны и встала у входа. Прямая. Неподвижная. Как страж. Но если присмотреться — плечи её дрожали. Но не ясно — от ярости или от ужаса? Юлий коснулся пола ладонью. Пальцы сразу стали липкими. — Нет… — выдохнул он. Тихо. Почти беззвучно. Эми стояла рядом. Она крутила головой, судорожно, отчаянно, выискивая знакомые лица. Словно надеялась, что всё это — ошибка, что сейчас кто-то поднимется, откликнется. — Нет! — крик вырвался внезапно. Она бросилась вперёд и упала на колени. Девочка. Две косички — аккуратные, заплетённые с утра. Синяя лента с васильком. Синее платье — то самое, которое ей дали в приюте, и которым она так гордилась. Колпак, съехавший на бок, нелепый, почти праздничный. Юлий медленно поднялся. Движения были вязкими, как во сне, где тело не слушается. Он подошёл. — Ну как же так… — Эми рыдала, захлёбываясь. — Нет… нет… Юлий опустился рядом и осторожно коснулся маленькой ладони. Холодная. Слишком холодная. Липкая от крови. Пульса не было. Тепла не было. — За что?! — Эми кричала, хватаясь за девочку. — Зачем?! Юлий поднял взгляд. Он увидел живот. Вспоротый. Грубо. Безжалостно. Там, где должно было быть сердце, — пустота. Рваная дыра. След насилия, не оставляющий сомнений. Сердце. То, что даёт тепло. Жизнь. На лице девочки застыла гримаса ужаса — не крик, не боль, а именно страх. Тот самый момент, когда человек понимает, что сейчас умрёт. Юлий отвернулся. В другом углу — колпак. Ещё один. Мальчик. Та же рана. Те же глаза. Юлий сделал шаг. Потом ещё один. Ещё тело. Ещё. И ещё. Комната была полна. Детские тела лежали повсюду — маленькие, хрупкие, неуместные в этом море крови. — Мы хотели… — всхлипывала Эми, всё ещё держа подругу за руку. — Праздник… тебе… Юлий смотрел. На пластыри, которые он сам клеил. На аккуратные швы — следы лечения. На конфеты, вывалившиеся из карманов. Он опустился на колени не сразу. Сначала тело будто попыталось устоять — по инерции, по привычке. Колени дрогнули, мышцы напряглись, спина ещё держала вертикаль, словно не веря, что больше не нужно стоять. Потом — поддалось. Юлий оказался на полу медленно, почти осторожно, как будто боялся потревожить тишину. Кровь тут же пропитала ткань штанов, холодная снаружи и тёплая под кожей. Это ощущение не было болью. Оно было чуждым. Как будто пол больше не принадлежал этому миру. Он прижал ладонь к груди. Сердце билось — слишком быстро, слишком громко. Каждый удар отдавался в горле. — А… — звук вырвался сам, без воли, без смысла. Он замер, словно прислушиваясь к себе. Попытался вдохнуть. Воздух не вошёл. Он был здесь — вокруг, в лёгких, в пространстве — но не шёл внутрь. Словно между ним и миром появилась тонкая, невидимая плёнка. — Аа… Грудь сжалась сильнее. Зрачки метались, цепляясь за обрывки реальности — край стены, отблеск лампы, тень на полу. Но комнату он больше не видел. Он видел их. Не тела — а… Глаза, распахнутые слишком широко. Рты, открытые в немом крике. Маленькие пальцы, вцепившиеся в простыни, в одежду, в пустоту. Их страх не был резким. Он был долгим. Он чувствовал, как они понимают — один за другим — что помощи не будет. Что взрослый сильнее. Что боль — настоящая. Что это конец. — Ааа… Юлий попытался вдохнуть снова. Горло сжалось спазмом. В его сознании не было крови. Не было убийства. Была боль, переживаемая изнутри. Руки. Большие. Грубые. Они не били — они разрывали. Ткань. Кожу. Рёбра. Он чувствовал этот момент так, будто это происходило с ним. С каждым. Сразу. — Не надо… — прошептал он, и звук сорвался, превратившись в хрип. — Прошу… Он вцепился пальцами в горло, как будто мог физически раздвинуть его. Воздух всё ещё был рядом. Но не доходил. — Помогите… Слово вышло пустым. Без адресата. Слёз не было. Ни одной. Тело хотело плакать — но не умело. Оно могло только сжиматься. — Мама… Слово прозвучало странно. Не его голосом. Чужим. Детским. И на этом всё оборвалось. Юлий скрючился на коленях, опустив голову к груди. Одна рука — на горле. Другая — на сердце. Он больше не двигался. Эми подползла к нему медленно, осторожно, будто боялась, что он рассыплется, если к нему прикоснуться. Обхватила его плечо своей маленькой рукой. — Юлий… Её голос дрожал, но она старалась говорить тихо. Как говорят с теми, кто на грани сна или обморока. Его волосы распустились. Пряди скользнули по лицу, скрывая глаза. Синяя лента упала рядом — бесшумно — и тут же пропиталась красным, меняя цвет, словно теряя право быть прежней. Тишина. Она не была пустой. Она была переполненной. За окном всё ещё падал снег. Медленно. Крупными хлопьями. Он опускался на землю мягко, почти ласково, как будто мир всё ещё пытался быть добрым. Словно хотел сказать: смотри, всё спокойно, всё хорошо. Потом снег остановился. Не постепенно. А сразу. Холодный ветер ворвался в открытую дверь госпиталя. Он ударил Эми в лицо, обжёг глаза, ещё мокрые от слёз. Она моргнула, зажмурилась, вдохнула — резко, болезненно. Последняя снежинка упала на землю. И тогда — капля. Одна. Она упала на белый снег и расплылась медленно красным пятном, будто не сразу решаясь стать тем, чем была. Потом вторая. — Ч…что…? — прошептала Эми. Фигура в чёрном вздрогнула, едва заметно. С неба пошёл дождь. Не ливень. Не поток. Сначала — редкий. Потом — плотнее. Кровь падала на снег, на камень, на крыши, стирая границу между небом и землёй. Медленно. Неотвратимо… Город замер.