Право на косу. Обет, данный не короне.

Глубокую ночную тишину разорвал отчаянный стук в дверь. Элианна долго корчилась на кровати, желая наконец-то проводится в бытия. И проваливалась в тяжёлый, болезненный сон, когда её вырвали оттуда. Сердце ёкнуло, предчувствуя беду. Подняться с кровати было целым испытанием – тело одеревенело, а в области таза заныла знакомая, выкручивающая боль. — Элианна! Спрингеру плохо стало! – за дверью дрожал молодой голос дежурного санитара, который явно не знал, как к ней правильно обращаться. То ли доктор, то ли офицер. Сама Элианна тоже не знала. «Не сейчас, только не это. Доброе утречко», – мелькнуло в голове. Но руки уже на ощупь находили халат. Опираясь на тумбочку, она накинула его на плечи и следом несмотря в зеркало, на ощупь заплела русые пакли в не самый красивый, но крепко державшуюся на голове гульку. Палата тонула в полумраке, освещённая единственной коптилкой. Спрингер, бледный как полотно, пытался приподняться, его глаза были, как два блюдца. А на бедре, прямо поверх свежей повязки, расползалось алое пятно. — Я… я просто встать хотел… – стал заикаться и оправдываться он, и Элианна почувствовала, как сжимается её собственные шрамы. — Лежи уже, герой! — её голос прозвучал резко и хрипловато, но с тёплой улыбкой. Она отстранила дрожащего санитара и присела на край койки, её пальцы уверенно разматывали окровавленный бинт. Под ним зиял небольшой, но коварный разрыв шва. Капилляры упрямо сочились, угрожая воспалением. — Мой чемодан. И принесите отвар ноготков и зверобоя, – попросила она, не отрывая взгляда от раны. Пока санитар бежал, она достала из кармана халата маленький мешочек. Не разжёвывая, сунула в рот сушёный лист тысячелистника. Горький сок обжёг язык. Наклонившись, она выплюнула зелёную кашицу прямо на расхождение шва, прижала пальцем. Паутину она с презрением отвергла ещё при отце – грязь, одна грязь. Санитар вернулся быстро, держа в руках чемоданчик(хотя это больше напоминало полевую сумку с кучей гремящих склянок). Дальше была привычная, почти механическая работа: промыть рану настоем календулы, прогнавшей в воздухе горьковатый аромат, заново взять в руки иглу с кетгутом. Игла входила в плоть, Спрингер сжимал пальцами край одеяла, даже пытался шутить, но выходило не смешно. С каждым её движением в её собственном тазу отвечала тупая боль, будто кто-то тупым ножом водил по кости. Она стиснула зубы, заставляя руки не дрожать. На саму Вейс обезболивающее плохо действовали. Когда последний узел был затянут, она присела на ближайший стул, откинулась на его спинку, позволив себе на мгновение закрыть глаза. В ушах стоял звон. — Теперь отдыхай, – её голос снова обрёл мягкость. Она встала со стула и взяв с тумбы чашку, протянула Спрингеру глиняную кружку с мутной жидкостью — отваром маковых головок. – Пей. До утра тебя ничто не побеспокоит. А я прослежу. Он конечно с презрением оглядел жижу, но делать ничего, послушно глотнул, и через несколько минут его дыхание стало спокойным и ровным. Опасность миновала. Элианна с трудом поднялась и, волоча ногу, дошла до стула, а следом придвинула его ближе к больничной. Тело горело, каждая клетка просило покоя. Она не заметила, как её веки сомкнулись. Её разбудил луч утреннего солнца, упавший на лицо. Она потянулась и вскрикнула от резкой боли в онемевшей спине. И только тогда её взгляд упал на простой деревянную табуретку, приставленный вплотную к её стулу. На нём стояла фаянсовая кружка. Из неё в тишине комнаты поднимался лёгкий, почти невидимый пар. Элианна медленно, будто боясь спугнуть, потянулась к кружке и поднесла её к лицу. Сладковатый, цветочный аромат смешался с запахами лекарств и крови. Чай. Не горчащий брусничный отвар, не простая кипячёная вода — настоящий, столичный чай. Она обвела взглядом пустующую палату. Конни мирно похрапывал. Санитар сменился. Никто не мог этого сделать. Никто, кроме одного человека и заботливой бывшей начальницы. Она сделала маленький глоток. Обжигающая жидкость разлилась по телу смутным теплом, на мгновение отогнав привычный холод боли. Она не улыбнулась. Она просто сидела, держа в ладонях это молчаливое признание, и смотрела в окно на просыпающийся отряд. Допив чай, она поставила чашку на табуретку и было отправилась к Ханджи. Коридоры были пусты и уже пробирался сквозняк и лёгкий морозец. Осень не за стенами. Дойдя до облезлой двери и несколько раз ударив костяшками пальцев, она вошла в кабинет. Следом прикрыла за собой дверь и прижалась спиной к ней. — Спасибо за чай. Не знала, что у тебя кроме отваров и безвкусного успокоительного, может быть и такое. – с улыбкой, она оглядела учёную, которая подняла на неё глаза с недопониманием. А, она же не взяла чашку. – Ой! Божечки, Святая Мария, я чашку позже принесу. — Принесёшь, принесёшь... – задумчиво пробормотала Зое, обходя стол, а после на её губах появилась озорная улыбка, а глазах огоньки. – Но не мне. У меня только невкусные жижи, а чай хранится у другого фрукта.