Мы идём в тишине по убитой весне

В книжках с поверхности, просыпаясь после комы, главный герой неизменно видел перед собой любимую, весь врачебный штат, семью до седьмого колена. Ульман, просыпаясь, сначала не видел ничего. Первыми среагировали рецепторы: смесь спирта и йодоформа обожгла слизистую, на языке отчётливо осел привкус крови. Потом — в барабанные перепонки ударил неразборчивый гул, похожий на призрачный хор из туннелей. Ком из звуков то до боли ввинчивался в уши, то почти пропадал, становясь не громче помех на радиоволне. Наконец среди шума сформировался голос. Он гаркнул: «к третьей койке!» — и оглушающий стук металла ворвался в забытье. Остатки сна отхлынули, словно не виденное ни разу в жизни море. Веки дрогнули, и Ульман открыл глаза. Но даже тогда на сетчатке первым делом отпечаталась не шеренга сочувствующих, а неумолимый свет лампы, прожигающий зрительный нерв до самых мозгов. «Еб твою…», — попытался сказать Ульман, но с пересохшего, заплетающегося языка слетели только отдельные звуки. Металлический шум прекратился и на пару секунд повисла блаженная тишина, но вскоре её прервал всё тот же гаркающий голос. — Тринадцатая койка! Очнулся! Тогда где-то на краю сознания возникла первая осознанная мысль: грохотала медицинская тележка или каталка. Так, — рассеянно понеслось в голове, — осталось понять: это морг или реанимация. Тележка продолжила путь, а в поле зрения справа возникло размытое человеческое лицо в марлевой маске. Лицо, кажется, нахмурилось. Всплыли две руки в перчатках: одна пощелкала пальцами, другая — выудила откуда-то карманный фонарик. Ульман попытался отвернуться, но не успел — луч света снова обжог глаза. С мучительным стоном Эд полуприкрыл веки. Врач, судя по всему, пыткой остался удовлетворен. — С возвращением, дружище, — глухо произнёс он из-под маски, и марля слегка приподнялась, выдавая улыбку. — Сейчас поставим капельницу — станет полегче. Это Ренат, — сделал ещё одно запоздалое заключение мозг. Оформиться в слова оно не успело. Кто-то крикнул: — Ренат Риязович, констатация на двадцать третьей! И уголки маски снова опустились, возвращая медику былое сосредоточение. Его лицо исчезло так же внезапно, как появилось — а вокруг уже суетились медбратья. В расфокусе они все казались одинаковыми, словно клонированными где-то в подвалах Д-6. — Глюкозу… Рингер… Сук, Серёг, попадёшь ты сегодня в вену или нет? Что-то острое — игла катетера, наверное, — болезненно задвигалось под кожей, нащупывая сосуд. Давление сосредоточилось где-то на сгибе локтя, и Ульман почти услышал, как медсталь с хрустом проходит через толстую венозную стенку. — Поставил, — донеслось словно сквозь слой ваты. — Запускай. Раствор опалил вену. Эд поморщился, и кто-то из медбратьев — может быть, даже тот же Серёга — наклонился ближе, обдав резким запахом лекарств. — Будет жечь, лейтенант, — несвоевременно предупредил он. — Постарайся поспать… Дважды просить не пришлось. Веки вновь отяжелели, едва медики закончили работу, и поток сознания вяло растекся — как разлитая лужа. Последняя стройная мысль, которую Ульману удалось схватить за хвост, состояла всего из одного имени. Артём.

***

Он просыпался ещё как минимум раз — но уже от боли. Туман в голове рассеялся, зато вокруг руки словно обвили раскаленную добела проволоку, и она слой за слоем прожигала кожу, стягиваясь вокруг кости. Холодный пот заливал глаза. Ульман попытался вдохнуть, но боль оплавила ребра и пульсирующей волной стекла вниз живота. Он захрипел, их последних сил сдирая с себя насквозь мокрую простынь. На краю сознания вертелись самые ужасные картины: культя вместо ноги, бинты в пятнах гноя, гнилые чёрные вены. Но причина скрывалась всего-навсего под аккуратными белыми повязками, занявшими большую часть тела. И всё под ними горело — несмотря на внешнюю чистоту марли и отсутствие видимых травм. — Эй! Ульман, а ну лежать! — очередная фигура в халате нарисовалась сбоку. Ульман не смог разглядеть никаких деталей — боль слепила. Чья-то рука снова прижала к кровати. Кажется, в кожу вновь впилась игла — пульсирующие нервные волокна уже не воспринимали новые сигналы. — Щас отпустит, — пообещал безликий медик. — Боль — это ещё хороший знак, поверь… «Иди ты нахуй, — подумал Ульман, судорожно глотая воздух, — поназаканчивают свои мединституты…» И снова провалился во тьму.

***

Лекарство, к его чести, подействовало. Жар сошел и сны заколыхались в черепной коробке как мутные, тяжелые воды. Образы накатывали волнами и утекали сквозь пальцы. Довоенная Москва, шумный, зеленый бульвар; пламя битвы, чья-то оторванная рука под подошвой берца; Москва - и гордая кремлевская звезда медленно зажигается кроваво-красным, манящим светом… Из несущегося вперед потока Ульмана вывел какой-то простой, но совершенно нехарактерный для госпиталя звук. Эд повел головой, прислушиваясь. Шуршит. Кто-то рядом то ли листал страницы книжки, то ли сам записывал что-то. С большим усилием он разлепил веки, и сперва увидел лишь мутное белое пятно. Заставил себя моргнуть. Белое пятно обрело контуры, превратившись в медицинский халат. Ульман поднял глаза, и образ Рената окончательно обрёл чёткость. Медик стоял у изголовья кровати, сосредоточенно выцарапывая что-то огрызком карандаша в блокноте. — Эй, главврач, — просипел Ульман. Ренат дернулся, едва не выронив предмет из рук. — Я вроде заказывал палату люкс, а тут у вас… Книгу жалоб мне, короче. Пойдёт в Минздрав. Медик хмыкнул и заскользил грифелем по странице, делая вид, что продолжает писать. — Графа «состояние пациента», — озвучил он. — Юморит, острит, страдает манией величия. Рекомендовано ввести обратно в состояние сопора — слишком много болтает. Ульман улыбнулся и тут же болезненно сморщился. Пересохшая кожа на нижней губе лопнула, и тёплая капля крови скатилась по подбородку. Ренат цокнул, выудил из кармана халата платок и отточенным движением прижал его к ранке. — Если тебя это утешит, это не самое серьёзное твоё ранение, — бесстрастно заметил медик. — Но руки и ноги у тебя на месте — а значит, ты уже удачливее большей части наших бойцов. Он отнял кусок ткани. Ульман облизал губу, и солоноватый вкус крови снова застыл на языке. — Сколько нас осталось? И есть ли в наших рядах Артём? Ренат нахмурился. Только сейчас удалось разглядеть, как изменилось его лицо: серые тени залегли глубоко под глазами, между бровями отпечаталась глубокая морщина. Из-под медицинской шапочки виднелись виски — абсолютно чёрные волосы медика теперь отливали серебром. — Больше четверти погибло. В бою, — мрачно добавил он. — Ещё четверть — после, на операционном столе, в реанимации, интенсивной терапии. И даже сейчас мы несём потери — хотя прошло уже три дня. — Пиздец, — подытожил Ульман. — Пиздец, — согласился Ренат. Человек, который не матерился даже в среде, где подобными словами не бранились, а разговаривали. — Но из хороших новостей — к тебе заходили. Я Чёрного вторые сутки пинками гоню поспать: а он то на завалах, то тут, то с гуманитаркой возится… Caput durum, в общем. Свалится с ног — ещё одного нам с парнями откапывать… Ульман быстро моргнул, воспринимая информацию, и едва сдержался от ещё одной болезненной улыбки. Живой, значит. Заходил. Волнуется. Ренат умолк и с подозрением покосился на его лицо, приняв, видимо, секундную вспышку облегчения за очередной симптом. — … И да, Ульман, — медик встрепенулся и снова перешёл на свой серьёзный рабочий тон. — Как ты мог догадаться — у тебя ожоги. Двадцать процентов тела, перенесенный шок. Ну, и это я молчу про кровопотерю, неподтвержденный перелом и ещё всякое… по мелочи. — И каков прогноз, о, Эскулап? Ренат закатил глаза. — Если не будешь дурить — благоприятный. Но шрамы останутся в любом случае. Также, — он принялся загибать пальцы, — может быть потеря чувствительности, тугоподвижность суставов, сильная боль, естественно… Картинки недавнего приступа пронеслись в голове, словно перемотанная плёнка. Ульман поморщился. — Как будто бы шрамы это не главная проблема из представленных. — Тоже верно, — мрачно согласился Ренат. — Но просто чтоб не жаловался, напомню: пластическую хирургию мы пока не практикуем. — Жаль, — фыркнул Ульман. — А то хотел записываться на подтяжку лица. Медик снова демонстративно начиркал что-то в блокноте. — Пациент на подколы реагирует, язвительный рефлекс сохранен. Ладно, — Ренат быстро пометил что-то уже по-настоящему и шумно перелистнул страницу. — Я вообще-то на обходе. Отдыхай, лейтенант. Ульман раскрыл было рот, чтоб задать последний вопрос, но медик исчез, с шумом задвинув ширму около кровати. — И да, — запоздало донеслось уже из-за ткани, — курить тебя тоже пока никто не отпустит! Эд мученически вздохнул и откинул голову на подушки.