Мы идём в тишине по убитой весне

Следующие часы прошли в напряжённом ожидании. Ульман прислушивался к звукам полевого госпиталя: работа кипела. То и дело мимо с шумом проносились санитары, гремела тележка, раздавал сухие указания Ренат. На койке рядом, за шторой, кто-то бредил — осипшим голосом звал то ли Надю, то ли Катю. Слушать это было невозможно, но когда нестройный поток речи затихал, плотный узел страха ещё сильнее затягивался в груди. Ульман представлял себе этого бойца: скорее всего, давнего знакомого, а может и приятеля — измученного, бледного, с испариной на лбу. Умершего вдали от своей Кати-Нади, которая даже не в курсе произошедшего. Но потом бормотание возобновлялось, и страх снова немного отступал. Один раз заходили на смену повязок. Пока хмурый медработник разматывал толстые слои бинтов, Ульман рискнул скосить глаза на раненую руку — и быстро об этом пожалел. Кожу будто содрали заживо: местами она полопалась, образуя глубокие рытвины, местами — вздулась уродливыми волдырями с чем-то мутным внутри. Марля отлипала с трудом, оставляя на мокнущих ранах след из ниток. Боль была ещё терпима где-то в районе плеча, но чем ниже к локтю спускались ладони санитара, тем ощутимее пылающий спазм скручивал руку. В полноценную судорогу он сформировался у сгиба руки — Ульман дернулся всем телом от тянущей боли, забившей мышцы от пальцев до плеча. Раны на груди и животе загудели в ответ. Санитар мрачно покачал головой, не прерывая работы. — Терпи, — буркнул он и рывком развернул следующий тур повязки. Марля с хрустом оторвалась от кожи вместе со струпом. Ульман изо всех сил сжал зубы и трижды мысленно проклял красную линию. Под конец в глазах уже темнело и тело сотрясала дрожь. Где-то надрывался собрат по несчастью: его крики разбивались о своды потолка, эхом разносясь по госпиталю. — Сука, кто так мотает! — орал неизвестный, — Айболит, блять! Тебе б тока свиней резать, Петрович, с-с-сука… Ругательства на короткий миг прекращались, сменяясь мучительными стонами, затем переходили в неразборчивое стенание, и в конце концов возобновлялись с новой силой — и новыми подробностями про квалификацию Петровича, его умение обрабатывать культи и даже кое-какими сведениями о матушке санитара. Госпиталь вслушивался в перепалку минут пять, но вскоре кому-то с койки напротив надоело. Ульман услышал, как скрипнула занавеска, и некто гаркнул: — Лёха, я щас те язык в добавок к руке оторву, ей богу! Лёха проматерился последний раз и благоразумно умолк. Благоразумно — но не своевременно: санитар как раз заканчивал перематывать живот, и жгучая боль то и дело вспыхивала под кожей. Настолько яркая, что сознание проваливалось на доли секунды при закреплении каждого нового тура. Цепляться за тирады про чью-то мать помогало, по крайней мере, не упасть в забытье окончательно. Ульман зажмурился и, пытаясь выкарабкаться из очередного «затмения», спросил, не разжимая зубов: — Слушай… там, на койке слева — кто лежит? Санитар закрепил бинт и придирчиво осмотрел свою работу. — Слева? — отстраненно переспросил он. — Слева — Семён Васильев. Ну, судя по жетону. — В смысле - по жетону? — Пацану лицо сожгло, — всё так же отрешенно откликнулся санитар, пожимая плечами. — Риязович его по кусочкам собирал часа три. Парень всё бредит какой-то красоткой… ну, если она после такого от него не отвернется — я снова поверю в любовь. Медик крякнул, сгребая в кучу марлю в желто-красных пятнах, и скинул этот ком в железный таз у своих ног. — Следующая пытка через сутки, — отрапортовал он, — приходи в себя. — Вот спасибо, — буркнул Ульман вслед удаляющейся спине. — Лучше б вообще ничего не спрашивал... Он подтянул край простыни, промакивая взмокший лоб, и снова откинулся на подушки. Раны жгло, мышцы по-прежнему звенели после недавней судороги. Хотелось то ли отрубиться на двенадцать часов, то ли от души проблеваться. Сосед снова метался в горячке: из-за занавески доносился шорох простыней и прерывистое, лихорадочное бормотание. Одно и то же имя - как на зажеванной кассете. Ульман уставился в потолок, всеми силами пытаясь не прислушиваться. Сосредоточился на трещинах в бетоне, которые бежали из угла в угол, ветвясь, словно сгоревшее дерево. Однако мысль все равно цеплялась за сбивчивую речь Васильева, как нитка за торчащий гвоздь. И неизбежно приводила к одному и тому же - к Артёму. "Совсем расклеился, — фыркнул про себя Ульман, бездумно прослеживая глазами путь очередного скола, — давай еще сопли размазывать тут..." Но легче всё равно не стало. Солнечное сплетение продолжали пронзать короткие электрические вспышки, едва где-то хлопала дверь или издалека доносился нарастающий стук берцев.

***

Зыбкая дремота склеила веки. Сквозь полусон чудилось всякое: то скрип стула, то знакомый голос. Ульман вскидывался, и каждый раз с разочарованием опускал голову обратно на подушки. За короткий срок он выучил на слух походки всех обитателей госпиталя. Тяжеловесную поступь санитаров, быстрый и легкий шаг Рената; то, как цокают костыли, и с каким шумом по полу волочатся ступни раненых. Обмануться теперь было нелегко, но туман в голове продолжал творить миражи. Звук колыхнувшейся шторы Ульман тоже принял сначала за мираж. Он открыл глаза, как по команде, сонно поворочал головой - и обомлел. Занавеска действительно сдвинулась. А в открывшемся проходе, весь серый от усталости, небритый и измученный стоял Артём. Стоял, и неверяще хлопал глазами. Улыбка наползла на лицо против всякой воли. Ульман попытался торжественно раскинуть руки, коротко зашипел, когда ожоги напомнили о себе вспышкой боли. — Сюрпри-и-из, — протянул он, салютуя одной левой, — сегодня без подарочной ленты, прости. Артём еще пару раз моргнул и отмер: мгновенно оказался у койки, словно примагниченный, и почти свалился на стоящий рядом стул. — Какой же ты клоун, — выдохнул он, обеими руками прижимая чужую руку к своей щеке. Щетина остро кольнула кожу, но сердце вдруг встрепенулось и загрохотало, словно только и ждало этого шероховатого касания. Ульман глупо усмехнулся своим мыслям, очерчивая большим пальцем тень под скулой. Мир вокруг стремительно сузился до ощущения тепла, словно втянутый в оптический прицел. Артём, отстранился, быстро коснувшись губами сбитых фаланг, и аккуратно уложил ладонь на простыню. Даже слишком аккуратно — Ульман не сдержался и насмешливо фыркнул. — Я же не хрустальный. Тёма бросил долгий, укоризненный взгляд в его сторону. — Ты в курсе, что чуть не умер? Эд перевернул руку, коротко сжимая кончики чужих пальцев. Словно напомнил, что ключевое слово тут «не». — Ренат, кажется, упоминал. Артём перевёл взгляд на их почти сцепленные ладони, и лицо его наконец разгладилось. Тень усталости померкла, в выцветших глазах мелькнуло хорошо знакомое тепло. Под рёбрами при этом что-то так сладко заныло и потянулось навстречу, что оставалось только ужаснуться собственной сентиментальности. — Я как таракан — хер убьёшь, — отшутился Ульман, возвращая разговор в привычное для себя русло. — Лучше расскажи, какие новости? А то меня тут врачи-рвачи даже в курилку не выпускают. — Ещё б тебя выпускали, — хмыкнул Артём, взглядом указывая на повязки. — А что до новостей… Порадовать особо нечем. Тревога остро кольнула что-то внутри, словно длинная хирургическая игла. — Мельник?.. — Жив, — ответил Тёма раньше, чем страшный вопрос успел прозвучать, — но без сознания. Потерял обе ноги. Ульман быстро моргнул. Хотелось глупо переспросить: "как - потерял?", но он прикусил язык, заставляя услышанное осесть в голове. Образ полковника на инвалидном кресле в ней упорно не укладывался. Человек, который взрастил Орден, один из самых матерых солдат... Слова Рената про везение всплыли в памяти, и невидимая иголка погрузилась глубже под ребра. — Полкан выкарабкается, — вопреки уколу сказал Ульман. Если и без того разрушенная Спарта ещё и осиротеет… Артём кивнул — больше сам себе, чем сказанному. — В общем, — продолжил он, — сейчас разбираем завалы… там, где это вообще возможно. Идиот пытается договориться о гуманитарке — пожар спалил почти все склады. Ну, и в ближайшем будущем придётся переезжать, — плечи Артёма опустились, словно на них навалилась тяжёлая ноша. — Вот и все наши новости. Ульман промолчал, задумчиво уставившись куда-то в складки простыни. Казалось, непостоянство жизни в метро научило ни к чему не привязываться. Однако при мысли о том, что бункер придётся покинуть, где-то внутри вдруг закровоточила ещё одна невидимая рана. Вечера в столовой, когда гитара ходила по кругу, и нестройный хор голосов подпевал Цою и ГрОб. Общие собрания, на которых было яблоку негде упасть: столько людей — боевых товарищей — стояли плечом к плечу. Тёмина комната, в конце концов: знакомая до последнего сантиметра, единственное место, где можно было уткнуться лицом в плечо и честно рассказать, как заебался. Всё сгинуло. Под шквалом выстрелов, в огне пожара или от удара бронепоезда. Но хотя бы они вдвоём — остались. Ульман вытянул руку, слегка коснувшись чужих пальцев. — Ладно, разберемся, — устало вздохнул он. — Потом. А сегодня - поспи, пожалуйста, ладно? Хотя бы полчаса. От сердца и почек прошу. Уголки губ Артёма слегка дрогнули и растянулись в печальной улыбке. — Совсем плохо выгляжу? — Не, отпадно. По меркам какого-нибудь зомби-апокалипсиса. Тёма театрально закатил глаза. — Ну ты и хам, Ульман.

***

Если время в одиночестве тянулось, словно резиновый жгут, то в присутствии Артёма оно ускорило ход примерно в пять раз. Сознание до сих пор периодически застилало туманом, нить разговора терялась в нем, но Ульман слушал и слушал тёмин голос - и наслушаться не мог. Даже когда смысл сказанного ускользал, он цеплялся за мягкий и задумчивый тон, короткие смешки, паузы. Взорвавшаяся шумом рация ворвалась под этот купол как беспощадный ураган. — Серый - Чёрному, — прохрипело из пластикового корпуса, — приём. — Черт, — буркнул Артём, почти подскакивая на стуле. Спокойствие схлынуло с его лица, словно краска. Между бровями прочертилась грубая складка, серость полукругами проступила под нижними веками. Он щелкнул тангентой. — Я - Чёрный, приём. — Собираемся в южном квадрате, — коротко сообщил невидимый собеседник, — срочно. Артём поднял растерянный, грустный взгляд. — Принято, — со вздохом согласился он. — Отбой. Пустота снова неприятно сдавила внутренности, но Ульман заставил себя беспечно улыбнуться в ответ. — Как в песне пелось, — протянул он, — до скорой встречи, до скорой встречи… Артём перегнулся через койку, коротко целуя в висок, и продолжение строчки замерло где-то на губах. — Я ещё зайду, — быстро сказал он, отстраняясь, — пока! И вылетел в общий коридор, оставив после себя только покачивающуюся занавеску да фантомное чувство тепла на коже. Ульман пару секунд послушал, как отдаляются его шаги. Лег обратно на смятые простыни, уставившись в осточертевшую карту трещин на потолке. Где-то начали свой отсчет новые, прорезиненные минуты, каждая из которых тянулась за час.