Мы идём в тишине по убитой весне

Делать было решительно нечего. Совсем. Ульман с десяток раз пожалел, что не попросил Артёма притаранить ему блокнот или хоть какую-нибудь книжку. Потолок опостылел. Его единственная альтернатива, «театр теней» на шторах, навевала тоску. Мимо сновали медики: их расплывчатые силуэты носились туда-сюда по ткани, исчезая там же, где кончалось полотно. Потом возникали снова — иногда с какими-то предметами в руках, иногда — с каталкой, которую толкали вперед. Кого увозили и зачем, Ульман изо всех сил старался не думать. Сон помогал коротать время, но с каждым пробуждением он все больше походил на ныряние в мутные воды, а не отдых. Виски ломило, сознание путалось. Бессвязные обрывки сновидений вспыхивали и гасли, как летящие искры. Ульман пялился в потолок с чувством, что еще совсем чуть-чуть и он вспомнит — но мысль ускользала. К середине дня он уже подумывал начать угрожать сумасшествием, если Ренат или кто-то из санитаров, зайдя в палату, откажутся открыть эту чертову штору. Однако спасение пришло внезапно — причем сразу на четырех ногах. Чьи-то костыли бодро процокали к койке. Полотно рывком отодвинулось, и на импровизированном пороге показался лейтенант Денисов. Заросший, словно Робинзон, и с какими-то спицами в лиловой от синяков и йода ноге. — О, дак это ты тут! — вместо приветствия пробасил мужчина и ловким движением костыля притянул к себе стул. — Бессонов заебал уже ныть, чесслово! Всё о руке да о руке… Он плюхнулся на сидушку и вытянул израненную ногу. Поморщился, потерев колено. — Какие новости, Эдик? Может хоть ты что-нибудь позитивное расскажешь? — Да что ж тут рассказать, — фыркнул Ульман, демонстрируя замотанную руку. — Понимаешь ли, неудачно сходил в солярий на днях… Денисов расхохотался в голос, и от этого гулкого, хрюкающего смеха вдруг стало так радостно. Будто и не было никакой битвы, травм и потерь, и они всего-навсего болтают в больничном крыле, пока Ренат намешивает какую-нибудь антирадиационную бадягу или вакцину от столбняка… как в старые-добрые дни. Видимо, привлеченный то ли громким смехом, то ли отсутствием своего товарища по препирательствам, вскоре подтянулся и сам Лёха Бессонов. Матерясь сквозь зубы, он баюкал перемотанную культю и исподлобья глядел на Денисова. — Язык он мне грозился оторвать, — пробурчал Лёха, прислонясь здоровым плечом к стойке, — а сам ишь че, как трепется! — Не бухти, — добродушно посоветовал Денисов. — Ты б лучше вон, о самочувствии Эдика справился… Лёха открыл было рот, чтобы действительно что-то спросить или — что вероятнее — вновь съязвить, но вдруг замер и наклонил голову, словно прислушиваясь. — Слышали, — произнес он спустя секунду звенящим от напряжения голосом, — ночью шумело что-то? И щас как будто… что-то на потолке. Денисов и Ульман медленно переглянулись. — Это госпиталь, Бес. Здесь постоянно что-то шумит. Бессонов осклабился. — Че, по-твоему, это санитары по вентиляции бегают? Или Ренат когти отрастил и теперь о металл обтачивает? Повисла напряжённая тишина. Денисов устало вздохнул, продолжая растирать раненую ногу. — Ничего не слышал, Лёх, — признался он, — ни тогда, ни сейчас. Бес обличающе ткнул в него пальцем. — Так ты храпишь, как дрезина, ядрена мать! А я уже ночи три от боли ни уснуть не могу, нихуя. — Так может у тебя галюны уже, как с фантомной рукой? Бессонов обиженно фыркнул. — Ниче она не фантомная — это во-первых, — он запнулся, когда понял, что снова пытается показать жест потерянными пальцами. — А во-вторых — сам послушай. Скребется кто-то, как пить дать. — Ну, Бессон, — вклинился Ульман, — это уже отдаёт твоими страшилками про Черного Смотрителя. Лёха быстро перекрестился. — Типун тебе на язык. — Да крысы бегают, — буркнул Денисов, — чуют, что смертью пахнет… Что-то неприятно стиснулось в груди. Бессон вскинул выжженную бровь. — Че за крысы у тебя, что они с кошку размером?! — Так, — оборвал Ульман, изо всех сил игнорируя мерзкий ком тревоги, — Бес, не нуди. Сейчас стрельнем у нашего академика Павлова пучок трав и окурим здесь всё, чтоб нечистая отвязалась… Денисов одобрительно ухнул в бороду. Лёха кинул быстрый взгляд на него, потом на Ульмана, и показал им обоим единственный средний палец. — Дураки вы, — заявил Бессон, — вот когда сами увидите… Долгий, мучительный стон откуда-то из-за спины прерывал его речь. Ульман дернулся: сначала от неожиданности, потом — от боли, вспыхнувшей при резком движении. — Это Семён, — прошипел он сквозь стиснутые зубы, наблюдая, как Бес спешно крестится. Словно в подтверждение его слов стон повторился, но теперь в нем послышалось четкое: — Мужики… — Лёх, штору отдерни, — хмуро приказал Денисов, с кряхтением наклоняясь вперед. Бессонов пробормотал еще что-то невнятное, но послушно звякнул крючками. Взору присутствующих открылась койка слева, и — Ульман был уверен — все вздрогнули, как и он сам. Серо-красные бинты покрывали лицо и шею Семёна почти полностью. Из-под повязок виднелись только мутные темно-синие глаза, фрагмент свернутой в бок переносицы да губы. Обескровленные, пересушенные — они походили на узкую трещину, перечеркнувшую лицо поперек. От подбородка вниз тело закрывала тонкая простыня, но по запястьям воскового цвета, лежащим сверху, нетрудно было догадаться: Васильев в ужасном состоянии в целом. — Пиздец, — испуганно буркнул Лёша, — возвращение мумии… За это он получил тычок костылем под колено и запрыгал на одной ноге, заходясь в новой матерной руладе. — Ренат Риязович! — гулко позвал Денисов, подтягивая костыль обратно к себе, — у нас новый одуплившийся! Затуманенные глаза Семёна рассеянно скользнули от одного лица к другому, пока не остановились на Ульмане. Тот пожал плечами, продолжая кривиться от жгучей боли. — Заседание клуба инвалидов, — прокомментировал он, — ты сейчас тоже приобщишься, главное не вырубайся… В коридоре уже слышался шум шагов. Штора по центру дернулась, и показалось одутловатое лицо одного из санитаров. Он без интереса оглядел собравшихся, потом, сощурившись, присмотрелся к растерянному Семёну. — И впрямь очнулся, — ровным голосом подтвердил медик, протискиваясь внутрь палаты, — ну, с возвращением! А вы, — он повернулся к компании, — геть отсюда. Мешаете процессу реабилитации… — Да мы тут самый главный антидот, — фыркнул Бессон, отходя в сторону. Денисов, вздохнув, уперся костылем в пол и тяжело поднялся следом. — Не болей, не скучай, — бросил он через плечо Ульману, цокая в сторону выхода. — Пиши письма, шли телеграммы… — Лейтенант! — Да всё-всё… мы ушли. Ульман отсалютовал от виска вместо прощания. В палате слева уже суетились медики: меняли капельницу, звенели какими-то инструментами, щелкали фонариком. Одутловатый санитар кинул взгляд на эдову койку и, заметив, что за их работой наблюдают, задернул ширму. Ульман нарочито громко цокнул, отворачиваясь к потолку. Трещина над кроватью уставилась на него своим узким, темным глазом. Тревога снова колыхнулась внутри. — Совсем дурею от безделья, — фыркнул Эд. И, тем не менее, отвел глаза.

***

Смена повязок прошла все так же мучительно. Изменилось только одно: лицо санитара, когда он глянул в таз и удивленно пробормотал: — А вчерашние бинты… что, вынес кто-то? — А не ты должен был? — фыркнул Ульман. Холод прошил шейные позвонки. Санитар недовольно пробухтел что-то про нехватку рук и наклонился, поднимая лохань. — Лишь б не крысы, — буркнул он в марлевую маску, — Ренат голову оторвет, блин… «Че за крысы у тебя, что они с кошку размером?!», — некстати всплыл в голове лёхин голос. Ульман поежился. Бес был известен своей склонностью к суевериям, причем всем сразу. Он мог одновременно креститься, плевать за плечо, рассуждать про колесо Сансары — и не видеть в этом никакого противоречия. Все его жалобы можно было списать на обострившийся мистицизм… но интуиция настырно нашептывала — это не просто лёхина придурь. И чем ближе подкрадывалась ночь, тем сильнее в груди сжималась пружина предчувствия. Темнота, воцарившаяся после отключения основного света, теперь казалась зловещей. Сон не шел. Слух как-то сам собой перенастроился на любой, даже мало-мальски выбивающийся из общей картины звук. И ближе к середине ночи он появился: тихий, едва слышимый. Мерное цок-цок-цок — словно кто-то цеплялся когтями за бетон, при этом изо всех сил стараясь красться. Ульман сонно покрутил головой: вокруг всё оставалось неподвижным. Пустой проход, койка Денисова напротив с наполовину задернутой шторой… Ровный, серый полумрак, лишь с самого края подернутый светом электрической лампы… Цок-цок-цок. Нервно сглотнув, Ульман задрал голову к потолку. Трещины, изученные до последней черточки, вдруг странным образом преобразились. Между ними вклинился чужеродный объект: что-то темное, с поблескивающим панцирем и хвостом, гуляющим из стороны в сторону, словно дворник машины. «Блять, — подумал Эд, — пусть меня глючит, пожалуйста». Кровь шумно ударила в виски. Нечто на потолке шевельнулось, почуяв наблюдателя, и две тусклые зеленые точки с нескрываемой злобой уставились в ответ. Ульман почувствовал, как этот взгляд почти физически впивается в него, бегло прицениваясь. Что удастся урвать сегодня? Снова бинты, пахнущие кровью? А может — подобраться к горлу, в котором сейчас так шумно бьется сердце?.. Пальцы скользнули по тумбочке, пытаясь нащупать… да хоть что-то. Без пули или лезвия, даже без броника или хотя бы куртки, странное ощущение беспомощности распирало грудь. Кикимора тихо заворчала и заклацала когтями, отползая к широкой щели; этот жест, когда человек слепо и упорно что-то ищет, ей был знаком. Громкий звон, эхом прокатившийся по всему госпиталю, помешал её плану скрыться. Кикимора вздрогнула, потеряв, видимо, равновесие, и с визгом полетела вниз. Ульман почувствовал, как сетка кровати прогнулась и жалобно застонала под её хитиновой тушей. Ноги успел сдвинуть только чудом; а тварь уже панически взбивала лапами одеяло, запутавшись в складках ткани. — Блять, нож! Что-нибудь! — крикнул Эд, попытавшись толчком скинуть кикимору с кровати. Ступня соприкоснулась с хитиновым панцирем, и мокрый, склизкий след отпечатался на коже. Кто-то из санитаров, бледный, как собственный халат, возник в коридоре. — Не стой столбом! — проорал Ульман. Медик отмер; повторился звон — и кикимора скатилась с койки вместе с одеялом, продолжая истерически визжать и метаться по полу. Металлический поднос угодил ей прямо в голову, оглушив на пару секунд. Госпиталь ожил, словно только и ждал момента. Пытаясь отдышаться, Ульман отстраненно отмечал про себя: принеслись остальные медики; с койки рядом подорвался Денисов; Ренат вылетел из ординаторской, сжимая в руках, кажется, револьвер. Пара громких хлопков — и кикимора затихла. Туша, замотанная в одеяло как в саван, обмякла. По белой ткани начали медленно расползаться пятна липкой крови. — Ебать, — просипел Ульман, и это стало первым звуком, разбившем звенящую тишину. — Это что вообще… Договорить он не успел: снаружи, в наполовину живой, наполовину разрушенной части бункера, вдруг гулко забился колокол. Вслед за ним застрекотал автомат. Эд медленно поднял глаза на Денисова. Перевел взгляд на Рената. Тот, хмурясь сильнее обычного, щелчком провернул барабан револьвера. — Это не на кикимор, — сказал он, констатируя банальную, но страшную истину. В её подтверждение из-за стен раздался глухой рык. — Кикиморы привели за собой упырей, — закончил мысль Денисов и сжал в руках костыль до побеления костяшек.

***

Ночь догремела, сменившись зыбким затишьем. Адреналин схлынул, и снова напомнили о себе растревоженные раны - хоть в образовавшейся суете было и не до них. Ульман нервно постукивал пальцами по матрасу, изо всех сил игнорируя горящие ребра и живот. Рената вызвали на совещание еще пару часов назад. Все ждали новостей. Артём появился на пороге госпиталя позже, и от одного его вида узел тревоги в груди сначала расслабился, а затем стянулся ещё туже. Ульман смутно помнил старые фильмы: как в кино годов эдак пятидесятых по улицам разгуливали серые, лишенные цвета герои. Тёма теперь походил на одного из них. Переутомление стерло все краски с его лица, зато недосып густо оттенил глаза. Пережитая ночь накинула сверху пару мрачных теней. Не говоря уже о резких росчерках морщин и плотно сжатых губах. Ульман быстро стрельнул глазами в сторону шторы. Артём замешкался, но в конце концов понял правильно, и задернул её. Бесцветно прошелестел: — Привет. — Иди-ка сюда, — вместо ответа позвал Ульман, приподнимаясь на подушках. Движения всё ещё давались с трудом и кожа под повязками горела от напряжения, но он откинул здоровую руку, подзывая к себе. Артём понял и это: подошёл ближе и, почти опустившись на пол, вжался лицом в чужое плечо. Шумно выдохнул. Ульман накрыл его рукой, обнимая. Пару раз ободряюще постучал ладонью по острой лопатке. — Что было? — спросил он без всяких предисловий. Тёплое дыхание знакомо обожгло шею. Артём устало повёл головой, и запах пороха и огня с его волос забился в ноздри. — Брешь в безопасности. То ли последствия взрыва, то ли последний подарочек от красных... Ну, кикиморы обнаружили её раньше нас. Ночная сцена ярко вспыхнула в голове, и сердце снова, как тогда, пропустило удар. Но только один — Ульман подавил воспоминания и сосредоточенно кивнул. — И вслед за ними потянулись упыри? — Так точно. Двоих уничтожили на пепелище: твари пытались выковырять из-под обломков чьё-то тело… Ещё нескольких засекли в окрестностях. Скоро здесь соберётся стая. — А у нас личный состав — полтора инвалида… Артём согласно качнул головой. — Поэтому сегодня отдаём дань павшим и уходим на Смоленскую. Он отстранился, не скинув с себя чужой руки. Уголок губ спазмически дернулся и снова опустился вниз. Ульман вздохнул, осторожно сжимая пальцы на плече. — Хуёво, — констатировал внезапно охрипшим голосом. — Что ни день, то добрый вечер… Артём накрыл его ладонь своей, стиснув пальцы в ответ. — Я и забежал, чтобы рассказать нашим, и чтоб помочь по возможности... Хотя всё равно дернут на периметр, — он встрепенулся, — а у вас-то что произошло? Мне рассказали три разных версии минувшей ночи. — Кикимора с потолка свалилась, — хохотнул Ульман, наблюдая, как глаза Тёмы удивленно округлились, — но бывало и хуже, — тут же быстро добавил он. — Ты иди, не переживай. Половина из нас все равно никуда не убежит. — Это и напрягает, — фыркнул Артём, поднимаясь. — Ну, что ж… Ульман поманил его, вынуждая наклониться снова, и быстро клюнул в уголок губ. — Давай, герой. Поговорим уже на Смоленской.

***

На прощание, в общем-то, времени почти и не осталось. Никто оглянуться не успел, как ложное затишье в госпитале сменилось деловитой суетой: таскали какие-то ящики, составляли списки, пересчитывали лампы и прочий скарб... Ульман рвался помочь, но встать ему так и не разрешили. Семёну, естественно, тоже. Пришлось с тоской наблюдать со стороны, как спартанский госпиталь - наверное, один из лучших - за считанные часы сворачивается в нагромождение коробок и кипу пожелтевших описей. Денисов, прицокавший откуда-то вместе с Бессоном, выглядел соответствующе общему пейзажу. Хмурый, собранный. Готовый к чему-то. — Мужики, — объявил лейтенант, грузно усаживаясь на стул, и обвел компанию тяжёлым взглядом, — там сейчас прощание с нашими. Лёха тенью вышел из-за его спины и водрузил что-то на тумбу, звякнув стеклом. Ульман скосил глаза — слева от койки материализовалась пузатая бутылка с надписью «ЭТАНОЛ». Эд безрадостно присвистнул. — Вы хоть развели? — поинтересовался он. — Не учи учёных, — буркнул Бес и со второй попытки неловко откупорил пробку большим пальцем. Раздался щелчок, и от сколотого горлышка потянулась тонкая струйка дыма. Пробка со стуком покатилась по тумбе, но никто не обратил на звук внимания. Повисло давящее молчание. Только снаружи доносились отголоски чей-то речи. «В неравной битве… наши товарищи… память…» — Ну, — наконец произнёс Лёха, глянув на всех исподлобья, — кто начнёт? — Начинай, — глухо откликнулся Денисов. Бессонов — обычно ворчливый и языкастый — вдруг замялся. — Э-э-э… — протянул он, и Ульман вдруг разглядел, как на впалых щеках мужчины проступают красные пятна, — ну, это… кхм. Потом Лёха словно на что-то решился и махнул рукой, едва не опрокинув бутыль. — А-а-ай, да к черту! Короче, мужики, говорить красиво я не умею, так что звиняйте. Спарта — мне дом родной. Если б старик меня десять лет назад из дерьма не вытащил и мозги не вправил, так и сдох б я среди отребья. А Константиныч вот… шанс стать достойным человеком подарил… Бессонов зажмурился и зло потёр веки тыльной стороной ладони. — Короче… Опустел наш дом, — всхлипнул он. — Но спартанцы не пальцем деланы. Повоюем ещё — даже если без меня. За наших! И Лёха приложился к горлышку, сделав шумный глоток. Следующим руку со своей койки протянул Семён. — Кто-то вытащил меня из огня, — глухо донеслось из-под бинтов, — а я даже не знаю — кто... и жив ли. Но вовек не забуду. Он с заметным усилием вскинул горлышко, салютуя вместо глотка, и протянул спирт Денисову. Тот наклонился вперёд, зажмурившись от прострелившей колено боли, и первые несколько секунд просто молча катал пузатые бока бутылки между ладонями. — Все самые лучшие люди, которых я знал, были членами Ордена, — медленно сказал мужчина. — И раз фарш не провернуть назад… Теперь наша задача — соответствовать лучшим. Он сделал один короткий глоток и, не поднимая головы, протянул бутыль Ульману. Эд перехватил её подрагивающими пальцами. Голова резко опустела. Что тут скажешь? Он провел в Спарте ровно две трети жизни, вырос здесь: учился бриться у Хантера, стрелял сигареты — как думал сам — незаметно для Мельника. Цапался с Анькой в семнадцать, потом у неё же спрашивал совета, как склеить девчонку из бара на Киевской, в двадцать два. Пережил первую потерю, отпраздновал первую победу... и даже Артёма нашёл, пока шарахался по фашистским застенкам с автоматом наперевес. Какие слова подобрать, чтоб составить эпитафию по тем, кто сопровождал на протяжении всего этого пути? Есть ли хоть в одном языке выражение, описывающее то чувство, когда бронепоезд раскатал твоих товарищей, а на деле - будто тебя самого? Ульман молча обвёл всю компанию взглядом, останавливаясь на лице каждого по паре секунд, и тоже отсалютовал пузырём. — Никто, кроме нас. Спирт обжог горло, огненным комком проваливаясь в желудок. Глаза защипало - то ли от пойла, то ли от... да нет. Конечно, от пойла.