Ария Тантала

      « 30.12.2015       Вчера умер Дуглас. Мы не знаем что делать и не разговариваем друг с другом.       У меня трясутся руки… Стоит ли мне писать здесь о своих ощущениях? Нет, не думаю. Но, чёрт, как же это страшно. Хочу кричать и плакать, а могу только тихо скулить. Теперь я понял, с чем мы имеем дело, и мне страшно. Я хочу домой. Хочу к маме.       Харви не перестает кричать. Она постоянно плачет. Злится на всех. Успокаивается только рядом с Кеннеди, а Прометея видеть не может. Я тоже. Эдвард, как и всегда, молчит. Мы держимся вместе, иногда успокаиваем друг друга.       Сегодня нужно поесть. Не помню, как давно мы ели. А что с телом Дугласа? Нужно проверить ловушки в лесу. »       — Я НЕНАВИЖУ! Я НЕНАВИЖУ ВАС ВСЕХ!       Этот крик уже перестал быть чем-то необычным. С тех пор, как Прометей вернулся один. Он звучал перманентно в голове у каждого, а, быть может, Харви действительно кричала всё время. Никто уже не разбирал и ничего не понимал. Ни у кого не осталось сил.       В углу пещеры образовался так называемый «угол дерьма» — туда все шли, когда их тошнило. Выходить боялись. Боялись до жути и до паники, поэтому дела все делали в пещере, и каждый понимал, культурно отворачиваясь. Скоро они утонут в собственном страхе и дерьме.       — Тише, тише, я с тобой… — тихо шептала Кеннеди, прижимая к себе Харви, вновь захлёбывающуюся собственными слезами.       Кеннеди стала для Харви единственным оплотом спокойствия после смерти Дугласа. Отто и Эдварда Харви просто игнорировала, иногда срывалась и на них. Прометею доставалось больше всего, но это неудивительно. Харви уже успела избить его, и честно, Отто был крайне поражен силой её ударов. Теперь нос Прометея казался ещё более кривым и ломанным, чем раньше.       В тот момент никто не остановил Харви. Лишь когда Прометей перестал брыкаться под натиском Харви, Кеннеди всё же оттащила её. Кеннеди держала её изо всех сил, хотя Харви вырывалась, царапалась, а потом обмякла и затихла, только вздрагивала. Я просто стоял и смотрел. Эдвард сидел у стены, обхватив колени руками, и не поднимал глаз. А Прометей лежал на земле, прикрывая лицо руками, из-под которых сочилась кровь. Отто не испытывал к нему жалости. Только пустоту.       Отто подошёл к выходу из пещеры. Воздух снаружи был холодным, влажным и пах снегом. Темнело. Он вслушивался в лес, в тишину, которая не была тишиной: где-то далеко хрустнула ветка, где-то скрипнула старая ель, и каждый звук отдавался в животе ледяной судорогой. Ловушки. О боже, ловушки. Они совсем забыли. Они же голодные. Не ели, кажется, двое суток, а может, больше — время тоже перестало существовать.       Отто обернулся. Кеннеди встретилась со ним глазами. Она выглядела измождённой, под глазами чёрные круги, губы потрескались, но держалась. Отто с уверенностью хотел заявить, что сейчас ей сложнее всего. Не только морально, но и физически. Раньше с ними был Дуглас, он мог следить за её состоянием, но теперь… Никого нет. Кеннеди приходилось держаться, особенно сейчас, когда даже Прометей близок к слому, а Харви нужно крепкое плечо.       — Я… я пойду проверю ловушки, — голос Отто прозвучал хрипло и неуверенно, даже для него самого.       Кеннеди подняла голову. Единственный глаз смотрел на него устало, но оценивающе.       — Нет, — отрезала она. — Не сейчас. Уже темнеет.       — Но мы же… Мы не ели. Совсем.       — Я знаю, — Кеннеди чуть крепче прижала к себе Харви, которая наконец затихла, только плечи иногда вздрагивали. — Но если ты уйдешь сейчас и не вернешься… — она не закончила.       Все и так понимали, что она хотела сказать. Если Отто не вернется, их останется четверо, и одна из этих четверых — сломленная горем девушка, которая не может стоять на ногах без поддержки, ещё один — глухой парень, который уже несколько дней не притрагивался к приемнику, и вина, и ярость, спрессованная в человеческий силуэт, которая отзывалась на имя Прометей. И сама Кеннеди, державшая весь этот хаос на себе.       — Завтра, — тихо добавила она. — Пойдем все вместе.       «Вместе». Какое теперь это слово… Вчера их было шестеро. А теперь это «вместе» разбилось и собралось заново, и между осколками запеклась кровь Дугласа вперемешку с той черной землей, которую Отто так и не смог оттереть с подошв, когда они ушли от обломков самолета по свежему снегу, но на душе эта грязь осталась навсегда.       Отто не стал спорить. Ему самому было страшно идти одному. Вместо этого он вернулся вглубь пещеры и сел рядом с Эдвардом, привалившись спиной к холодному камню. Они сидели молча. Эдвард невидяще смотрел в одну точку, его планшет с почти разряженной батареей лежал рядом. Бесполезный кусок пластика, стекла и разбитых надежд. Отто проследил за его взглядом и понял, что Эдвард смотрит на свои руки — пальцы с обломанными ногтями, обожженные и израненные.       Отто хотел ему что-то сказать, но передумал. Зачем говорить, если Эдвард не услышит? И дело было не только в его глухоте, а в том, что слова сейчас не имели веса. Все, что можно было сказать, уже сказано. Все крики уже выкрикнуты. Вся злость уже выплеснулась.       Оставалась только пустота. И голод, который скручивал желудок в тугой узел, напоминая о себе тупой болью. И страх, который больше не был острым — он был фоновым, как шум ветра снаружи, как запах сырости и дыма. К нему привыкаешь.       Прометей зашевелился в своем углу. Он сидел, сгорбившись, прижав колени к груди, и зажимал разбитый нос. Кровь уже запеклась черной коркой на его верхней губе и подбородке. Харви постаралась на славу — она била его с такой силой, что, казалось, в это невозможно поверить. Хрупкая, маленькая Харви, которая рыдала от каждого шороха, и которая теперь сидит, прижимаясь к Кеннеди, словно испуганный птенец. Только что в ней была ярость, способная убить, а теперь — только горе.       Отто закрыл глаза. Он попытался вспомнить лицо Дугласа, но перед глазами вставало только то, последнее — залитая кровью шея, выпученные в агонии глаза, судорожно царапающие снег пальцы. И Прометей, который стоял над ним с топором в руке и не сделал ничего. Тогда Отто пожалел о том, что обладает такой яркой фантазией и смог представить это всё себе слишком подробно. Но внезапно он понял, что действительно почти не помнит лица Дугласа. Он же рисовал его, как он может не помнить? И сейчас наброски Отто оставались единственной памятью о Дугласе, позволяя не забывать, как он выглядел и кем был.       — Ты мог его спасти, — прошептал Отто, сам не ожидая, что скажет это вслух.       Тишину разрезал его голос, и все замерли. Даже Харви перестала всхлипывать.       Прометей медленно поднял голову. Его глаза были красными от усталости и, кажется, от слез. Но сейчас в них снова зажглась та самая злость, которую Отто видел раньше. Злость, за которой Прометей прятал свой страх.       — Что ты сказал? — прохрипел он.       — Ты мог его спасти, — повторил Отто громче. Он сам не понимал, откуда взялась эта смелость. Может, отчаяние притупило страх. А может, он просто устал молчать. — Ты стоял и смотрел. Ты… ты просто стоял.       Прометей поднялся. Медленно, тяжело, как раненый зверь.       — Ты думаешь, я не хотел? — его голос дрожал от ярости. — Ты думаешь, я не пытался?!       — Я не видел, чтобы ты пытался. Я видел, как ты стоял с топором в руке и смотрел, как он умирает.       Прометей схватил топор, лежавший рядом. Кеннеди дернулась, но не встала — Харви была на ней.       — Ты, — прошипел Прометей, наступая на Отто, — ты, который всю дорогу прятался за моей спиной и за спиной Кеннеди! Ты, который выл от страха, когда мы шли через лес! Ты сейчас будешь меня судить?!       Отто не отступил. Его колени дрожали, сердце колотилось где-то в горле, но он стоял на месте.       — Да, буду. Потому что я пишу правду. Я всё записываю. И если мы выживем, все узнают, что произошло.       — Если? — Прометей горько усмехнулся. — Мы не выживем, Отто. Неужели ты ещё не понял? Мы трупы, которые просто ещё ходят. Не будет чуда! Если не умрём от рук Лая, то умрём от голода, переохлаждения или ещё чего-нибудь!       Топор со стуком упал на каменный пол.       Прометей развернулся и пошел обратно в свой угол, сел, уткнувшись лицом в колени, и больше не проронил ни слова. Эдвард, наблюдавший за сценой по губам говорящих, закрыл лицо руками.       Кеннеди перевела дыхание. Харви, кажется, даже не поняла, что только что произошло, или ей было уже всё равно. Отто стоял посреди пещеры, чувствуя, как дрожь медленно останавливается.       В пещере снова воцарилась тишина. Снаружи совсем стемнело. Лес перестал быть лесом — он превратился в черную, бездонную пропасть, полную звуков. Ветра, треска деревьев, скрипа снега под чьими-то лапами. А, может, не только лапами.       Завтра им снова придется выходить наружу. Завтра им придется искать еду и проверять ловушки. Завтра им придется смотреть друг другу в глаза и делать вид, что они всё ещё одна команда. Или действительно попытаться снова стать ею.       Но сегодня, в этой душной, провонявшей страхом и кровью темноте, они просто ждали рассвета. Ждали, затаив дыхание. Ждали, молясь про себя каждый своему богу, чтобы ночь прошла спокойно. Чтобы не пришел он. Тот, чье имя они боялись произносить вслух, потому что имя дает власть, а власть — это последнее, что они могли отдать своему страху.       Неожиданно Харви засмеялась. Сначала это были тихие смешки, быстро переросшие в истеричный хохот. Сидящая рядом Кеннеди явно была не готова к такому, но и не сильно удивилась. Харви запустила пальцы в волосы, с силой оттягивая их, словно желала вырвать.       — Харви, эй, Харви, посмотри на меня, — Кеннеди попыталась перехватить её руки, но Харви вырвалась с неожиданной силой, отшатнувшись к стене пещеры так, что с каменного свода посыпалась мелкая крошка.       Смех оборвался так же внезапно, как и начался. Харви замерла, тяжело дыша, её расширенные зрачки метались по пещере, будто она впервые видела и эти закопчённые стены, и сгорбленные фигуры вокруг, и чахлый огонь, лижущий последние ветки. Она провела ладонью по лицу, стирая слёзы, перемешанные с грязью и копотью, и этот жест вышел таким по-детски беспомощным, что у Отто защемило в груди.       — Простите, — прошептала Харви, и голос её был не громче шелеста снега снаружи. — Простите, я… я не должна была…              — Ты ничего не должна, — тихо, но твёрдо оборвала её Кеннеди.       Она не двинулась с места, не попыталась снова прижать Харви к себе, просто осталась сидеть там, где сидела, давая ей пространство.       — Но я избила Прометея, — Харви всхлипнула, бросив быстрый, затравленный взгляд в тёмный угол, где сгорбилась фигура их главного добытчика. — Я… я могла его убить…       — Не могла, — буркнул Прометей, не поднимая головы. Голос его звучал глухо, как из бочки. — И не убила. Забудь.       — Я не забуду! — внезапно выкрикнула Харви, и эхо заметалось под каменными сводами. — Я ничего не забуду! Ни Дугласа, ни… ни того, что ты…       Она запнулась, сглотнула и вдруг заговорила быстро-быстро, словно боялась, что если замолчит, то слова застрянут внутри навсегда:       — Ты не виноват. Я знаю, ты не виноват. Лай убил его! Лай! Но я не могу перестать видеть тебя с этим топором и… я просто не могу, Прометей, прости меня, я не могу…       Прометей наконец поднял голову. Даже в тусклом свете было видно, что его лицо ничего не выражает — только усталость, глубокая, всепоглощающая, какая бывает, когда все эмоции уже выгорели дотла.       — Я знаю, — сказал он ровно. — Я сам не могу.       И это короткое признание повисло в воздухе весомее любых криков. Прометей, который никогда ни перед кем не извинялся, который всегда был скалой, мечом, непробиваемым циником, сейчас сидел в углу пещеры и признавал своё поражение. Не перед ними. Перед собой.       Отто почувствовал, как к горлу подкатывает ком. Он сглотнул, сжал кулаки, вонзая ногти в грязные ладони. Ему хотелось заплакать — просто разреветься, как ребёнку, уткнуться кому-нибудь в плечо и забыть обо всём. Но он не мог. У них больше не было того, кто мог бы просто обнять и сказать, что всё будет хорошо. Дуглас был этим человеком. А теперь его нет. Как же Отто сейчас хотелось оказаться на месте Харви, чтобы его кто-то так же крепко обнял и утешил, сказал, что всё будет хорошо, даже если это ложь.       На глаза Харви вновь накатились слезы. Живот болезненно скрутило. Харви смогла выдавать из себя лишь болезненное харканье, прежде чем очередная порция желчи плеснула на каменный пол. Вперемешку со слезами её продолжало тошнить, Харви старалась что-то сказать, но не могла. Кеннеди села рядом на корточки, молча поглаживая подругу по спине. Это всё, что она могла сейчас сделать. Просто ждать. Они все ждали.       Отто не знал, заметил ли это кто-то ещё, или все слишком погрузились в собственное горе. Но, кажется, Прометей плакал. Тихо, беззвучно, уткнувшись лицом в колени. Его широкие плечи едва заметно вздрагивали, и это было самым страшным, что Отто видел за последние дни. Страшнее трупов. Страшнее голода. Потому что если сломался даже он, тот, кто тащил их всех на своём горбу, кто кричал, злился и заставлял двигаться вперёд, то что оставалось им?       Ничего.       Отто отвернулся. Ему казалось, что он подглядывает за чем-то неприличным, за моментом слабости, который не предназначен для чужих глаз. Он снова уставился на чахлый огонь, который лизал последнюю ветку, и мысленно молил, чтобы та горела как можно дольше. Без огня они не протянут и нескольких часов. Без огня придёт холод, а за холодом — смерть.       В этой пещере, среди запаха дыма, рвоты и немытых тел, смерть больше не казалась чем-то далёким и абстрактным. Она сидела с ними плечом к плечу, грела руки у их костра и терпеливо ждала, кто сдастся первым.       И только сейчас Отто понял, насколько он жалок. Что он, Отто, который муху боится прихлопнуть, сможет сделать? Ничего. Он, как и сказал Прометей, только и может, что прятаться за их с Кеннеди спинами. И рисовать. Да какая к черту польза от этого сейчас? Это не поможет им выжить. Они все умрут. Записи не помогут. Их никто не найдёт.       Харви вновь зашлась в рыданиях, кажется, её перестало тошнить. Отто не смог поднять глаза, но заметил, что Эдвард отвернулся к нему спиной, тихо всхлипывая. Как же и Отто хотелось сейчас разрыдаться, проснуться, в надежде, что всё это глупый сон.       — Тише, Харви, я рядом… Всё хорошо… — шептала Кеннеди уже вызубренные слова, ведь больше не могла ничем помочь.       Харви прижалась к её груди, надрывно всхлипывая, словно дитя в объятиях матери. В этот момент для Харви была целым миром, единственным оплотом спокойствия и силы. Отто отметил сам для себя, что тоже хочет быть ближе к Кеннеди, хочет ощущать её защиту. Однако в моменте поймал себя на мысли, что Кеннеди ведь такой же ребенок, как и он, который лишился глаза, которому больно и страшно, но она молчит.       — Пожалуйста… Я хочу уйти… Пожалуйста, я… Я больше не могу тут…       — Я знаю, Харви, я знаю. Скоро нас спасут. Скоро всё будет хорошо. А пока я буду рядом, слышишь?.. Я рядом. Ты обнимаешь меня, разговариваешь со мной, — отвечала ей Кеннеди, проводя рукой по спутанным блондинистым волосам, некогда заплетёнными в косы. И неожиданно Кеннеди запела.       — Met a man on the street last night       Said his name was Jesus       Met a man on the street last night       Thought he was crazy till I watched him       heal a blind man       I watched him heal the blind man now I       see, yeah…       Что-то про Иисуса. Отто почти на вслушивался в текст, больше всего он не мог поверить в то, что Кеннеди умеет так красиво петь. В его понимании это было красиво. Глубоко, успокаивающе, то, в чем все они сейчас нуждались. Отто не знал, верил ли Дуглас в бога и верит ли Харви, но сейчас Отто отчётливее всего понял, что Дуглас сейчас наверняка рядом с Ним, как самая безгрешная на свете душа.       — I'll live this life until this life won't let me live       here anymore       Then I will walk, yes, I will walk       With patience through that open door       I have no fear, angels follow me wherever I       may go       I'll live this life, till this life won't let me live       here anymore.       Отто чувствовал, как с каждой строчкой всё сильнее хочет разрыдаться. Но держался. Держался ради Кеннеди, ради Харви, ради себя самого. Они всё смогут и будут стоить память Дугласа. Пока они помнят о нем, он будет жить.       — Отто…       Голос Кеннеди прозвучал так тихо, что Отто сначала подумал — ему показалось. Он поднял глаза. Кеннеди смотрела на него поверх головы Харви. Один её глаз блестел в темноте, но в нём не было слёз. Была только просьба. И усталость. Бездонная, как та чёрная пропасть, в которую превратился лес с наступлением ночи.       — Иди сюда, — едва шевеля губами, позвала Кеннеди. — И Эдварда возьми. Мы должны быть рядом. Все.       Отто медленно, будто во сне, поднялся. Ноги затекли, ладони саднили. Он протянул руку и осторожно коснулся плеча Эдварда. Тот вздрогнул, обернулся. Отто просто кивнул в сторону Кеннеди, и Эдвард понял. Он всегда понимал всё без слов. Может, оттого, что слова давно перестали иметь для него значение, и он научился читать по губам, по глазам, по дрожанию ресниц.       Они подошли и опустились на холодный каменный пол рядом с Кеннеди. Харви вздрогнула, когда Отто сел слишком близко, но не отстранилась. Она протянула руку и вцепилась в рукав его куртки — грязный, прожжённый в нескольких местах, но ещё крепкий. Отто замер, боясь спугнуть этот жест. Потом медленно, очень медленно накрыл её пальцы своей ладонью.       Эдвард сел с другой стороны, привалившись плечом к плечу Кеннеди. Она чуть подвинулась, освобождая ему место у огня, и на секунду прикрыла свой единственный глаз.       Они сидели вчетвером, сбившись в тесный круг. Отто чувствовал тепло тел с обеих сторон, слышал дыхание — прерывистое, неровное, но живое. Это было почти как объятие, только молчаливое, отчаянное, собранное из осколков.       В своём углу завозился Прометей. Отто поднял голову и увидел, что тот смотрит на них. Не со злостью, не с обидой — просто смотрит. Один. Всегда один. Даже когда он шёл с ними плечом к плечу, он всё равно оставался в стороне. Может, сам так выбрал. Может, они сами его оттолкнули. Отто уже не помнил, когда это началось.       Кеннеди тоже посмотрела на Прометея. Она ничего не сказала, просто чуть качнула головой в сторону их круга. Приглашение, от которого нельзя отказаться, потому что выбора нет — либо вместе, либо никак.       Прометей не шелохнулся. Секунда. Другая. Вечность.       А потом он поднялся — тяжело, будто на плечах у него лежал невидимый груз, — и, волоча за собой топор, который он так и не выпустил из рук, подошёл ближе. Сел не в круг, а чуть поодаль, но всё же ближе, чем был. Положил топор рядом с собой, лезвием наружу.       — Прости меня, — прохрипел Прометей, глядя в огонь.       Никто не уточнил, к кому он обращается. Да это было и не важно.       Харви всхлипнула и, не поднимая головы, протянула вторую руку. Туда, где сидел Прометей. На полпути она замерла, дрожа, не в силах преодолеть последние дюймы. Прометей смотрел на эту тонкую, измазанную грязью и рвотой ладонь. А потом взял её. Осторожно, почти невесомо, будто боялся сломать. Однако в следующую секунду Харви вырвалась вновь из объятий Кеннеди, накинувшись на Прометея. Тот этого не ожидал, вновь не сопротивляясь. Он знал, что заслужил. Слёзы Харви капали на его и так искалеченное лицо, пока та продолжала вновь и вновь бить его.       — Ненавижу! Ненавижу тебя! — кричала Харви, и каждый удар её маленьких кулачков был слабее предыдущего. — Почему ты… почему ты не…       Прометей не закрывался. Он сидел неподвижно, позволяя ей выплеснуть всё, что скопилось внутри. Кровь из разбитого носа снова потекла, смешиваясь со слезами Харви. Отто видел, как желваки ходят на скулах Прометея, как он зажмурился до белых пятен перед глазами, но не издал ни звука.       Кеннеди не вмешивалась. Она понимала — это должно случиться. Если не сейчас, то потом этот гной прорвётся наружу в самый неподходящий момент и погубит их всех.       Наконец удары прекратились. Харви замерла, её кулачки, всё ещё сжатые, упёрлись в грудь Прометея. Она тяжело дышала, плечи ходили ходуном. А потом она уронила голову ему на плечо и завыла.       — Почему он умер… почему Дуглас… почему…       Прометей медленно, неуверенно поднял руки и обнял её. Неуклюже, словно забыл, как это делается. Его ладони, привыкшие держать топор и ставить силки, легли на спину Харви почти невесомо.       — Я должен был, — прошептал он, и голос его дал трещину, как лёд под ногами. — Я должен был пойти первым. Это я должен был умереть. Не он…       Отто смотрел на них и чувствовал, как что-то внутри него разжимается. Не исчезает, нет — горе никуда не ушло, оно всё ещё сидело в груди, тяжёлое и холодное, — но теперь оно было разделено на пятерых. И от этого становилось чуть легче дышать.       Эдвард пошевелился. Он потянулся к своему планшету, лежавшему рядом. Экран тускло засветился — пятнадцать процентов заряда. Пальцы Эдварда, дрожащие и непослушные, забегали по виртуальной клавиатуре. Через несколько секунд он развернул экран к остальным.       «Я хочу попробовать починить приёмник. Нужны детали из самолёта. Но я боюсь идти туда один.»       Кеннеди прочитала вслух для всех.       — Мы пойдём вместе, — твёрдо сказала она. — Завтра. Сначала проверим ловушки, наберём дров, а потом… потом пойдём к самолёту. Там должно быть что-то полезное. Одежда. Еда. Может, аптечка.       — И тела, — глухо добавил Отто и тут же пожалел об этом.       Тишина стала вязкой. Все знали, что у самолёта лежат они. Те, кому не повезло сразу. Те, кто не успел выбраться. Те, кого они не смогли оттащить.       Прометей хмыкнул что-то неразборчивое. Харви наконец отпустила его и отодвинулась, вытирая лицо рукавом. Вид у неё был опухший, красный, но в глазах больше не было безумия. Только горе. И усталость. Отто взглянул на огонь. Последняя ветка прогорела до угольков, но жар ещё оставался. Нужно было подбросить дров, иначе к утру они замёрзнут.       — Я подежурю первым, — вызвался он. — Буду следить за огнём.       — Разбуди меня через два часа, — сказал Прометей, не глядя на него. — Я сменю.       Это было почти перемирие. Почти прощение. Отто кивнул.       Они устраивались на ночлег так же, как и всегда — на голых камнях, подстелив под себя обрывки одежды, прижимаясь друг к другу, чтобы сохранить тепло. Кеннеди и Харви легли не сразу. Вторая попросила Кеннеди заплести ей косички, и эта просьба Кеннеди явно ошарашила, но она не отказала. Молча начала заплетать. Это не ускользнуло от взгляда Отто, который поспешил сделать набросок. Ему казалось, что он не должен был этого видеть, что это, быть может, нечто более личное между двумя девушками, чем ему кажется, так что он молчал. Эдвард свернулся калачиком у стены, прижимая к груди планшет, как плюшевую игрушку. Прометей растянулся прямо на полу, положив руку на топор. Отто сидел у костра, подбрасывая мелкие щепки и глядя, как пламя жадно их пожирает.       Снаружи выл ветер. Где-то далеко, почти на грани слышимости, треснула ветка. Отто замер, вслушиваясь в ночь. Сердце забилось быстрее. Но тишина снова сомкнулась, плотная и тягучая, как вода.       «Это просто снег. Просто старые деревья. Ничего больше», — уговаривал он себя.       Но он знал, что это неправда. Тот, чьё имя они боялись произносить, был где-то там. Ждал. Наблюдал. И не спешил — ему некуда было торопиться. Зима только начиналась.       Отто поёжился и поправил огонь. Он очень хотел домой. Хотел к маме. Хотел, чтобы всё это оказалось сном, дурной шуткой, чем угодно, только не реальностью. Но реальность была здесь: в потрескивании углей, в запахе дыма и пота, в тихом сопении спящих людей, которые стали ему ближе, чем кто-либо за всю его жизнь.       Он достал из кармана огрызок       карандаша и потрёпанный блокнот. Пролистал до чистого листа. Замер на секунду, постукивая грифелем по бумаге. А потом начал писать.       «Мы всё ещё живы. Завтра будем искать еду и попробуем вернуться к самолёту. Харви накричала на Прометея, ударила его, а потом они обнялись. Я никогда не понимал, как люди могут плакать и смеяться одновременно, но теперь, кажется, понимаю.       У нас больше нет Дугласа. Но, кажется, мы снова становимся чем-то похожим на семью…       Я всё ещё боюсь. Наверное, страх больше никогда не пройдёт.       Мама, если ты читаешь это — прости меня. Прости за всё. Ты не ждёшь меня, но я очень скучаю.»       Отто закрыл блокнот и спрятал его обратно в карман. Огонь догорал. Он потянулся за новой веткой, положил её на угли — пламя нехотя лизнуло дерево и разгорелось снова. До рассвета было ещё далеко. Внезапно Отто понял, что плачет. Слёзы сами по себе текут по щекам, капая на колени и дневник. Воспоминания о матери его растрогали. О, как бы он хотел снова её обнять… Он бы отдал за это всё, что угодно.       Отто взглянул на Кеннеди, заметив, что лицо её то и дело меняет выражение во сне. Может, ей снится кошмар. Хотя, кому бы они не снились? Отто и сам боялся засыпать, чувствуя, что увидит перед своим лицом тело Дугласа во всех подробностях его смерти. По спине пробежали мурашки. Он даже не может помочь ей сейчас. Только, разве что, собрать всю волю в кулак и не плакать. Да, так будет лучше.       Отто и не заметил, как задремал. Положив голову на грудь, он тихо сопел, лишь иногда приоткрывая глаза, убеждаясь, что всё в порядке. До конца его очереди дежурить оставалось, по ощущениям, ещё больше получаса. Вновь открыть глаза Отто заставил странный шорох. Нехотя подняв голову, тот заметил, что Харви медленно крадётся в сторону Прометея. Отто затаил дыхание. Сейчас Харви казалась ему настоящим хищником, сжимая в руке мачете Кеннеди. О чёрт! Отто знал, что должен был что-то сделать, но боялся.       — Если ты убил его… Почему я не могу убить тебя? — прошептала Харви, уже занося мачете для удара.       — Эй-эй-эй-эй, стой! — сразу же завопил Отто, подскочив с места.       Отто завопил, и его голос эхом ударился о каменные своды. Прометей дёрнулся, просыпаясь мгновенно, с хриплым вдохом, как человек, привыкший ждать удара даже во сне. Его рука метнулась к топору, но Харви уже замахнулась. Лезвие мачете тускло блеснуло в свете углей.       — Харви, нет! — Кеннеди вскочила сразу же, словно ожидала этого момента.       Эдвард проснулся от вибрации камня под ногами — он не слышал крика, но почувствовал движение воздуха, увидел искажённые тени на стенах. Он вжался в стену, беспомощно переводя взгляд с одного на другого.       Мачете описало дугу. Прометей успел вскинуть руку — лезвие чиркнуло по предплечью, вспоров рукав и кожу, но не остановилось. Харви замахнулась снова, её лицо было белым, как снег снаружи, глаза — два чёрных провала. Она не кричала. Она молчала, и это молчание было страшнее любого крика.       Отто наконец стряхнул с себя оцепенение. Он бросился к Харви сзади, обхватил её руками, прижимая к себе. Она была тонкой, почти невесомой, но сила отчаяния превратила её в стальной прут. Она вырывалась, локтем ударила Отто в челюсть, так что зубы клацнули и во рту появился солёный привкус крови. Но он не отпустил.       — Харви, пожалуйста! — взмолился он, сжимая её изо всех сил. — Пожалуйста, не надо! Мы нужны друг другу! Ты нужна нам!       — Я не нужна! — взвизгнула она, и голос её сорвался на визг. — Никто не нужен! Мы все умрём! Все! Так пусть это закончится быстрее!       Кеннеди тем временем перехватила её руку с мачете. Они боролись молча — Кеннеди с её спокойной, каменной силой и Харви с её истерической, предсмертной мощью. Мачете звенело, высекая искры из камня, пальцы скользили по рукояти. Прометей, прижимая к груди порезанную руку, сидел неподвижно и смотрел на Харви расширенными зрачками. Он не защищался. Он ждал.       Харви замерла. Мачете выпало из её ослабевших пальцев и со звоном покатилось по каменному полу. Она обмякла в руках Отто и Кеннеди, словно из неё вынули стержень. Ноги подкосились, и она рухнула на колени, запрокинув голову к своду пещеры.       — Ненавижу… Как же я вас всех ненавижу… — сквозь слезы лепетала она, пока Отто аккуратно усаживал её на пол.       Кеннеди отшвырнула мачете ногой в дальний угол, подальше от всех. Звук металла о камень затих, и в пещере снова воцарилась тишина — плотная, удушливая, нарушаемая только надрывным дыханием Харви и потрескиванием углей.       — Чёрт… — прохрипел Прометей, разглядывая порез на предплечье. Кровь текла сквозь пальцы, капала на камень, и капли эти шипели, попадая на ещё горячие угли.       Кеннеди, не говоря ни слова, оторвала полосу от подола своей и без того истрёпанной куртки и протянула Прометею.       — Перевяжи.       Прометей кивнул, стиснув зубы. Он начал неуклюже обматывать рану одной рукой, но пальцы скользили в крови. Эдвард, всё ещё прижатый к стене, вдруг вскочил, подбежал к нему и, молча отобрав тряпицу, принялся перевязывать сам. Его движения были сноровистыми, спокойными — видимо, сказывались годы возни с техникой. Или просто он, как и все, учился делать то, что должен, даже когда руки дрожат. Прометей удивлённо поднял брови, но ничего не сказал, только дёрнул уголком рта в подобии благодарности.       Харви сидела на полу, обхватив себя руками. Её трясло, зубы выбивали дробь, но она больше не плакала. Только смотрела в одну точку перед собой, туда, где только что лежало мачете. Отто присел перед ней на корточки, стараясь поймать её взгляд.       — Харви… посмотри на меня. Пожалуйста, — прошептал он, чувствуя, как саднит разбитая челюсть и ноют мышцы — всё-таки, удерживать человека, который сражается за свою смерть, не так-то просто.       Она не ответила. Её глаза, красные, опухшие, смотрели сквозь него, как сквозь грязное стекло. Отто вдруг почувствовал, как внутри него что-то ломается — не резко, как ветка, а медленно, как подмытый водой берег. Он наклонился ближе и сказал то, что никогда не думал, что скажет:       — Если ты сдашься, мы все сдадимся. Ты слышишь? Ты знаешь, почему мы всё ещё живы? Потому что ты плачешь. Ты делаешь это за нас всех. Потому что я не могу. Эдвард не может. Даже Кеннеди не может. А ты — можешь.       Харви вздрогнула, будто от пощёчины. Её глаза медленно сфокусировались на лице Отто. Губы задрожали.       — Я… я убить его хотела… — выдохнула она, и голос её был похож на скрип несмазанной петли.       — Но не убила же.       — Могла. Я могла…       — Но не убила, — повторил Отто с нажимом. — И не убьёшь. Потому что даже сейчас, когда ты хочешь этого больше всего на свете, ты этого не сделала. Слышишь? Ты сильнее своей ярости.       Кеннеди опустилась рядом, положив ладонь на плечо Харви.       — Он прав, — тихо сказала она. — Ты не чудовище, Харви. Ты просто человек, которому очень, очень больно. Нам всем больно. Но пока мы можем чувствовать боль — мы живы. Мне тоже страшно и больно, я очень устала и хочу быть рядом с кем-то, кто обнимет меня и успокоит. Ради этого мы и выживаем — чтобы потом вернуться домой к тем, кто ждёт нас.       Харви хмыкнула, растирая слёзы по опухшему лицу. Руки её дрожали, но все видели, как отчаянно она пытается успокоиться. Это хорошо.       — Можно… Можно я выйду? Ненадолго…       Голос Харви звучал жалобно и надрывно. Отто и Кеннеди переглянулись. Они не могли отпустить Харви одну, но и не могли отказать ей в такой мелочи.       — Хорошо. Просто постой снаружи и никуда не уходи, — с этими словами Кеннеди помогла Харви подняться, ибо ноги всё ещё не держали её.       Отто смотрел им вслед. Кеннеди вела Харви к выходу из пещеры, придерживая за талию, и со спины они были похожи на одно существо — уставшее, шатающееся, но всё ещё идущее. Полог, заменявший дверь, колыхнулся, впуская струю ледяного воздуха, и замер.       В пещере стало тихо. Так тихо, что Отто слышал, как кровь стучит у него в разбитой челюсти.       Эдвард закончил перевязку. Он сидел на корточках перед Прометеем, затягивая последний узел. Ткань сразу пропиталась красным, но кровь больше не текла — просто сочилась, медленно, лениво.       Прометей поднял на Отто глаза. В них не было ни благодарности, ни злости. Только усталость человека, который только что во второй раз за сутки был на волосок от смерти и уже перестал этому удивляться.       — Ты как? — спросил он хрипло.       Отто не сразу понял, что вопрос обращён к нему.       — Я?.. Нормально.       — Врёшь.       — Ну да, — Отто невесело усмехнулся, потрогав челюсть. — Но это не важно.       — Важно, — отрезал Прометей. — Ты меня спас. Снова.       — Ты тоже нас спасал. Много раз. — Отто помолчал, глядя на угли. — Мы квиты, если тебе так удобнее думать.       Прометей ничего не ответил. Но что-то в его лице дрогнуло — не улыбка, нет, до улыбок им всем было как до дома, — но что-то похожее на тень благодарности.       Эдвард поднялся и отошёл к своему месту у стены. Он тяжело опустился на камень, обхватил колени руками и закрыл глаза. Кажется, он плакал — плечи едва заметно вздрагивали. Отто хотел подойти к нему, но понял, что не знает, как. Не знает жестового. Не знает, как сказать «я рядом» тому, кто живёт в мире без звуков. Он просто сел рядом с Эдвардом — на расстоянии руки.       Эдвард открыл глаза. Посмотрел на Отто. Потом на Прометея. Потом на выход из пещеры, куда ушли Кеннеди и Харви. Отто не знал, что сказать. Он просто сидел рядом с Эдвардом, чувствуя, как холод от камня проникает сквозь одежду, как саднит челюсть, как ноет в груди. Всё это было ничем по сравнению с тем, что могло произойти. Он закрыл глаза. Перед внутренним взором всё ещё стояла картина: Харви с мачете, занесённым над Прометеем. И её шёпот: «Если ты убил его… Почему я не могу убить тебя?»       Он знал ответ. Знал, что она сама его знает. Потому что убить из мести — это не то же самое, что убить, защищаясь. Потому что Прометей не убивал Дугласа. Он просто не смог его спасти. Как и все они. И эта разница была сейчас единственным, что отделяло их от того, кто ждал снаружи.       — Харви!       Из полудрёмы Отто вывел крик Кеннеди снаружи. Он вздрогнул, сразу же вскочив на ноги, прежде, чем смог это осознать. И явно напугал таким действием Эдварда, что смотрел на него ошарашено.       — Харви! Харви, где ты?!       Отто быстро пошел на голос, хватая мачете Кеннеди. Он нутром чуял опасность, Кеннеди точно нужна помощь.       Отто выскочил наружу, и морозный воздух обжёг лёгкие, мгновенно выбивая остатки сна. Снег скрипел под ногами. Луна спряталась за тучи, и мир вокруг превратился в чёрно-белый негатив — серые тени деревьев, белые проплешины снега, чёрные провалы между ними.       — Харви! — снова крикнула Кеннеди, и в её голосе Отто услышал то, чего не слышал никогда раньше — панику.       Кеннеди стояла в десяти шагах от входа в пещеру, судорожно озираясь. Её единственный глаз был расширен, дыхание вырывалось частыми облачками пара.       — Она была здесь! — выдохнула Кеннеди, увидев Отто. — Я отвернулась на секунду! Буквально на секунду!       — Куда она пошла? — Отто подбежал ближе, сжимая мачете.       Ледяной воздух кусал пальцы, но адреналин глушил холод.       — Я не знаю!       Отчётливые следы вели от входа в пещеру, петляя между деревьев, и уходили в темноту.       — Харви-и-и! — закричала Кеннеди, надрывая голос.       Сзади послышался топот. Прометей появился из пещеры с топором в здоровой руке. Он мгновенно оценил обстановку, его лицо окаменело.       — Зачем вы её отпустили?! — рявкнул он, глядя на следы.       — Не время! — оборвала Кеннеди и, выхватив мачете у Отто, бросилась по следу, не дожидаясь остальных.       Прометей выругался сквозь зубы и побежал за ней, на ходу крикнув Отто:       — Останься с Эдвардом! Ждите в пещере!       Но Отто не мог остаться. Просто не мог. Мысль о том, что он будет сидеть и ждать, пока остальные сражаются или умирают, была невыносима. Он побежал следом.       Лес встретил их враждебной тишиной. Ни хруста веток, ни шороха — только их собственное дыхание и хруст снега под ногами. Даже ветер стих, будто сама природа затаила дыхание, наблюдая за этой ночной охотой.       Следы уводили всё дальше, петляя между замёрзшими елями. Харви, судя по отпечаткам, не шла, а бежала — следы были смазанными, глубокими, шаг широким. Или её тащили. От этой мысли у Отто похолодело внутри. Могло случиться что угодно, но что? Вряд-ли Кеннеди бы не заметила волков, она бы не оплошала так просто. Мысли слиплись в один большой ком, мешая Отто соображать.       Он и не заметил, как остался один. Остановившись, Отто огляделся. Непроглядная лесная мгла надавила на него неожиданно резко, отчего внутри всё сжалось. Рядом не было ни Кеннеди, ни Прометея, словно оно испарились. Отто казалось, что из темноты на него смотрит сотня глаз, сотня голодных ртов уже облизывается и пускает слюни. Паника всё сильнее подбиралась к горлу.       Отто застыл. Лес вокруг него дышал. Не так, как дышит живое — размеренно и тепло, — а прерывисто, жадно, будто давился морозным воздухом. Собственное сердце колотилось где-то в висках, заглушая все остальные звуки, и Отто пришлось зажать рот ладонью, чтобы унять шумное, вырывающееся с хрипом дыхание. Он зажмурился, досчитал до пяти и снова открыл глаза.       Никого.       Следы Кеннеди и Прометея уходили левее, теряясь за густым подлеском. А следы Харви — он только сейчас это понял, холодея, — вели дальше, прямо, в самую чёрную, непроглядную чащу.       — Отто! — донёсся откуда-то слева далёкий окрик Прометея, но голос звучал приглушённо, будто пробивался сквозь толщу воды.       Отто не ответил. Он смотрел на следы Харви. Маленькие, неровные, они выглядели так, словно кто-то волочил по снегу тряпичную куклу, а не шёл живой человек. И они уходили туда, куда никто из них не ходил даже днём. В глубину леса.       Страх сковал ноги ледяными кандалами, но Отто сделал шаг. Ещё один. Мачете дрожало в руке, пальцы немели на рукояти, но он шёл. Потому что если он не пойдёт — никто не пойдёт. Потому что Харви была там одна. Потому что Дуглас мёртв, и если кто-то ещё умрёт сегодня ночью, то Отто знал, что не простит себе этого никогда.       Ветки хлестали по лицу, снег набивался в ботинки, но Отто упрямо продвигался вперёд, ориентируясь по следам. Те петляли, словно Харви сама не знала, куда идёт. Или словно что-то вело её, заставляя путать направление.       — Харви… — прошептал Отто, и пар от его дыхания растаял в темноте.       След оборвался внезапно. Просто кончился на огромном мысе, окружённым старыми, скрюченными елями. Отто замер, переводя дыхание и озираясь. Огромная луна как раз выглянула из-за туч, заливая поляну мертвенным, серебристым светом. И в этом свете Отто увидел её.       Харви стояла почти на краю. Она двигалась неестественно плавно, будто танцевала под музыку, которую Отто услышать не мог. Её губы шевелились, но Отто не слышал ни звука.       — Харви… — позвал он осторожно, делая шаг вперёд. — Это я, Отто. Пожалуйста, пойдём обратно.       Она медленно повернула голову. Её лицо было спокойным, даже, скорее, умиротворённым и довольным — впервые за долгое время. И это спокойствие напугало Отто больше, чем любые крики.       — Отто… — её голос был чересчур мелодичным. — Ты слышишь? Он зовёт меня.       — Кто зовёт? Харви, здесь никого нет.       — Он говорит… Говорит, что я буду с Дугласом. Что мне больше не будет больно. Что я просто усну.       Отто почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом. Он не слышал ничего, кроме воя ветра и скрипа деревьев, но Харви явно слышала что-то ещё. И Отто пугало это до жути.       — Не слушай его! — Отто шагнул ближе, протягивая руку. — Это обман. Всё обман. И ты не будешь с Дугласом. Ты просто умрёшь здесь, в этом проклятом лесу, одна!       Харви даже не вздрогнула, продолжая вальсировать с прозрачным партнёром, напевая под нос такт.       — Но я хочу к нему… — прошептала она нараспев. — Ведь без любви нет жизни. Ведь у того, чей пройден путь, забьётся сердце вновь, если в нем жива любовь, ведь так? Ведь любовь — это самое прекрасное в мире чувство, без которого нет смысла в жизни! Ведь в любви и заключается вся суть человеческого бытия. Зачем же жить на свете без любви? Ведь если ты любишь, то любовь бессмертна, и для тебя в этом мире смерти тоже нет, пока ты любишь, даже того, кто уже умер. Если вы оба будете мертвы, то ваша любовь станет куда выше земной, а что даже лучше. Нет смерти в этом мире, пока есть любовь…       Отто смотрел на неё, и мороз пробирал до костей уже не снаружи, а изнутри. Харви кружилась в лунном свете, запрокинув голову, и её спутанные волосы, которые Кеннеди только недавно заплела в две тугие косы, теперь растрепались и хлестали по воздуху, когда она делала очередной плавный поворот. Она была красива в этот момент — страшной, нечеловеческой красотой, той, что бывает у людей, стоящих на пороге.       — Харви, посмотри на меня, — голос Отто дрожал, но он заставил себя говорить громче. — Посмотри на меня! Дуглас бы не хотел этого! Ты знаешь, что не хотел бы! Хочешь, чтобы его смерть была напрасной?!       Харви остановилась. Мелодия, которую она мурлыкала себе под нос, оборвалась на полутакте. Она медленно повернулась к Отто всем корпусом, и в лунном свете её лицо показалось ему лицом незнакомки — слишком спокойное, слишком пустое. Однако уже через секунду Харви вновь закружилась в лёгком танце ненавязчивой мелодии. Отто боялся подойти ближе. Харви подошла к самому краю, вскинув руки к небу.       — Аллилуйя любви! Ведь ничего нет лучше в мире, чем любовь! Аллилуйя!       Её звонкий голос разнёсся по округе. Прежде, чем Отто успел осознать всё, силуэт Харви исчез из его поля зрения. Отто подбежал к краю, но не увидел ничего, кроме густого тумана.       Харви где-то там. Нет, она не сорвалась, она сделала это специально. И сейчас Отто стоял на том месте, где секунду назад стояла она, и смотрел в бездну, которая навсегда проглотила Харви и её жертву во имя любви.       Отто стоял на краю обрыва, и мир вокруг него сузился до одной точки — той, где только что исчезла Харви. Тишина, наступившая после её последнего крика, была абсолютной, оглушительной, как если бы само мироздание зажало уши руками.       Он не мог пошевелиться. Не мог вдохнуть. Где-то глубоко в сознании билась мысль, что нужно бежать, звать остальных, искать путь вниз, но тело отказывалось подчиняться. Оно просто стояло и смотрело в молочно-белую пелену тумана, которая клубилась в расщелине, равнодушная и прекрасная.       — Харви… — губы едва шевельнулись, выталкивая имя, которое теперь принадлежало прошлому.       Сзади послышался треск веток и тяжёлое дыхание. Кеннеди вылетела на поляну первой, за ней — Прометей, прижимающий к груди перевязанную руку. Эдвард, запыхавшийся, появился последним; он, видимо, не смог усидеть в пещере и побежал следом, несмотря на приказ.       — Где она?! — выдохнула Кеннеди, озираясь. Её единственный глаз метался по поляне, по следам, по застывшей фигуре Отто. — Отто! Где Харви?!       Он не ответил. Просто качнул головой в сторону обрыва.       Кеннеди подбежала к краю, упала на колени, всматриваясь в туман. Её лицо, всегда такое спокойное, такое собранное, исказилось гримасой ужаса и неверия.       — Нет, — прошептала она. — Нет, нет, нет…       Она вскочила и рванулась вдоль края обрыва, словно надеясь найти спуск, тропу, хоть что-то. Прометей поймал её за плечо здоровой рукой, дёрнул назад.       — Стой! — рявкнул он. — Там ничего нет! Ты сама видишь — отвесная скала!       — Мы должны спуститься! — Кеннеди вырывалась, её голос сорвался на крик. — Мы должны найти её! Может, она жива! Может, зацепилась за что-то!       — Там туман на десятки метров вниз! — Прометей встряхнул её. — Мы не видим дна! Ты сорвёшься, и тогда нас останется трое! Ты этого хочешь?!       Кеннеди замерла. Её плечи поникли. Отто видел, как она борется с собой — с желанием броситься вниз, с желанием закричать, с желанием просто лечь на снег и больше никогда не вставать. Кеннеди медленно опустилась на корточки, обхватывая колени руками, а после так же медленно завалилась на бок. Впервые Отто видел то, как она плачет. Нет, она рыдает. Кеннеди рыдала, скребя замёрзшими пальцами снег и лёд, повязка на глазу пропиталась слезами.       И Отто чувствовал, что внутри него что-то ломается. Он не мог точно понять из-за чего: из-за смерти Харви или из-за того, что единственный их оплот силы сейчас задыхался слезами в их ногах. Отто не знал и не хотел знать.       — Что произошло?       Отто сглотнул. Горло саднило, будто он сорвал голос, хотя он почти не кричал.       — Она… она говорила с кем-то, — начал он, и собственный голос показался ему чужим. — Сказала, что слышит голос. Что он зовёт её к Дугласу. Что ей не будет больше больно.       — Чей голос? — резко спросил Прометей.       — Я не знаю. Я никого не видел. Но она… она пела. И танцевала. А потом… — Отто запнулся, зажмурился. Перед глазами снова встала картина: Харви, вскидывающая руки к небу, её торжествующее «Аллилуйя!» и пустота, которая поглотила её. — Она сама шагнула. Это был не несчастный случай. Она хотела этого.       Повисла тишина. Даже ветер стих, будто лес тоже слушал.       Эдвард, который стоял чуть поодаль и читал по губам, медленно опустился на корточки. Закрыл лицо руками. Плечи его задрожали — беззвучно, как и всё, что он делал.       Это была их вторая смерть. И никто не был в ней виноват. Однако Отто не мог отделаться от чувства вины, похоже, теперь понимая Прометея. И как же ему теперь хотелось перед ним извиниться. Отто смог всё понять, но не мог сказать, не мог даже заплакать или пошевелиться. Он просто стоял и смотрел осознавая одну простую истину: именно любовь правит миром. Да, глупость из детских сказок, но почему-то сейчас хотелось надеяться, что спасет их именно любовь и доброта, как это всегда и бывает.       И, быть может, как хотел считать Отто, Харви и Дуглас сейчас там, с Ним. Там им уже не страшно и не больно, и они могут быть вместе, любить друг друга так, как никто из них четверых уже никогда не полюбит. Ведь Бог всё простит безгрешным душам, они все Его дети.       Пусть Отто и не верил в Бога, но именно сейчас ему больше всего хотелось верить в то, что где бы ни были Харви и Дуглас, они не одни.