Дело крови

От автора: в последнее время история стала спокойнее, но это, к сожалению, ненадолго. Всё понемногу приближается к финалу (медленно, слоуберн тут везде), и спокойная атмосфера постепенно уходит. Как бы автору ни хотелось её немного продлить. Приятного чтения:-) *** — Смотрите: церковь Шигаона — самая светская, то есть халявная. Им можно посещать храмы раз в месяц и не заморачиваться правилами вообще. За несоблюдение традиций тут особо не наказывают, и легко можно переходить в другую церковь, но кто же захочет? У них куча денег, потому что их спонсируют драконы и самые благородные семьи василисков и нагов. Именно поэтому остальные рептилоиды говорят про драконьи семьи, что они совсем отдалились от бога. Я перевел дыхание, оглядел слушателей с чувством лёгкого превосходства. Наконец-то моя стихия, наконец-то и мне есть чему поучить других. Когда-то родители водили меня в церковь Шигаона, но я помнил лишь отдельные картинки: высокие белые стены с позолоченными вставками-барельефами из жизни Золотого короля, его предков и потомков, огромные витражи в медных рамах, всё светлое, блестящее и красивое. Когда-то я не осознавал смысла этих воспоминаний, ведь отец почитал Змея-Всеотца, я даже случайно не мог оказаться в храме Шигаона. Но после появления в моей жизни остальных драконов всё встало на места: Тэрасов прогнали оттуда после скандала и суда, а я полностью забыл об этом, как и обо всей моей благополучной жизни до попыток отца пойти во власть. — И что плохого в том, что строгих правил и наказаний нет? — спросила Блу, и я запоздало вспомнил, что она из богатой семьи. — Как Шигаон был простым человеком, но обратился в бога, так и любой другой человек может стать богом. Зачем строгие правила, зачем унижаться? Человек сам себе хозяин и имеет свою волю, Шигаон наш святой помощник и покровитель, и мы благодарны ему, но мы не его рабы. Это я знал, как знал и то, что нашей семье путь в эту церковь был заказан. Ремарку о том, что Шигаон во время царствования скручивал людей в бараний рог своей Волей, чтобы в будущем его последователи хвастались исключительной свободой, я решил оставить при себе. — Для вас все здорово, но остальные считают шигаонистов безбожниками, не говоря о том, что не все верят в вознесение Шигаона и не признают его как божество. У папы все его знакомые терпеть не могут церковь Шигаона. И Гоуди не любил и не уважал Хоффнунга за это в том числе. Церковь Всеотца более серьёзная в плане соблюдения, туда ходят почти все остальные рептилоиды попроще и победнее. И куда приняли нашу семью, когда отвернулись «свои». — И есть церковь Ветраска Алого, там все хардкорно: тысяча заповедей, которые надо соблюдать, знать наизусть все молитвы из «Нахшаит», строго одеваться, посещать церковь в конце недели, ни в коем случае не переходить в другую конфессию, потому что тогда с тобой разорвут все связи, и остальным прихожанам будет запрещено с тобой общаться. Верующих не так много, но их побаиваются все остальные, и с их архонтом никто не ссорится. Когда-то «алые» даже нападали на шигаонистов и… Да не важно, давно это было. Де факто они теперь самые авторитетные и важные. Если Хоффнунгу удастся найти к нему подход, то и Церковь Всеотца вся наша, все прихожане за него будут, потому что Алый архонт за него. — У пророка под старость лет хорошо потек чердак, — резюмировал Ирре. — А ты торт-то ешь, я для кого старался. Самым большим потрясением под конец напряженного дня оказался этот торт: огромный, высоченный, из десяти слоев, с орехами и цукатами, который Ирре готовил целый день, пока я в своей комнате писал наброски для будущего выступления. Потом ночь стоял в холодильнике, потому что по какой-то хитрой рецептуре он должен был пропитаться как следует. И даже к моему приезду, а забирал с юга меня в этот раз Фламме, Ирре продолжал взбивать шоколадную глазурь, когда мы уже вошли в дом. — Вы только посмотрите, кто явился! — воскликнул он, указывая на меня венчиком и разбрызгивая глазурь во все стороны. — Это же звезда всех цветных и чёрно-белых экранов, все новости сегодня о нём! Я чуть не попятился, но Фламме ухватил меня за руку, а Ирре снисходительно велел: — Похлопайте, что ли. Вы же видели, что он сделал, весь Нордлин с ума сходит. Фламме и Блу зааплодировали, и даже Фригге пару раз хлопнул в ладоши, а лицо его стало чуть менее кислым. — Потом включу телевизор, и ты тоже полюбуешься, — сказал Ирре. — А сейчас мыть руки и за стол, я почти закончил. Он был в белом фартуке с оборками, на голове повязана косынка, чтобы прикрыть отросшие волосы, и больше всего походил сейчас на гордую мать сына-отличника. *** После ужина я почти выкатился на задний двор, сел на ступеньки, прислонился к деревянной опоре и закрыл глаза. Ирре скормил мне целых три куска торта, и теперь немного мутило. А может, тошнота была от осознания, что я, Вик Тэрас, у которого за душой только пышная, но заросшая мхом родословная, могу сейчас повлиять на судьбу целой страны, почти как мои предки. А это намного серьёзнее, чем быть объектом воздыхания тринадцатилетних девочек. В голову вдруг пришло, что Лилит мне здорово помогла в своё время. Когда я купался в славе и внимании, был уверен в своих силах, в то же время считал, что окружающие терпеть меня не могут. И она иногда отпускала что-то обидное, чтобы «приземлять» меня, чтобы я даже подумать не мог, чтобы встречаться с кем-то ещё. С такой девушкой зазвездиться не грозило. Но сейчас, после всех сказанных слов, после одобрительного рева толпы, которую я заставил себе подчиняться, после благодарного взгляда Хоффнунга мне хотелось, Змей раздери, хоть немного погордиться собой. Позади приоткрылась дверь, кто-то подошёл сзади, пристроился рядом на ступеньки, я мог чувствовать телесное тепло. Щёлкнула зажигалка, потянуло сладковатым дымком. — Это годная мысль, с церквями, — сказал Ирре. — И чтобы не только в змеиные храмы, но и ко всяким приматам он сходил, к птичкам. Остальные кандидаты просто охренеют от того, что так можно было. — Я молодец, — пробормотал я сонно. Меня хлопнули по спине. — Слышь, — сказал Ирре. — Ты ещё уговори Хоффнунга поехать к инсектоидам в какой-нибудь мурсток, журналистов пусть пригласят, все дела. На камеры пусть расскажут, как им живётся: нормальную работу не дают, социалку воруют на местах, и до них не доходит, живут впроголодь, школ для детей нет. Их вообще постоянно крадут хрен знает кто куда, на опыты или ещё для чего. Пусть Хоффнунг эту тему осветит, раз сейчас на него всё внимание. Мне посреди блаженной эйфории не хотелось лишний раз напрягать мозги, я смог лишь изречь: — Да зачем, они же не голосуют… И схлопотал такой удар по спине, что подскочил, всю сонливость и спокойствие как рукой сняло. — Ты чего? — возмутился я. Он поднялся со ступенек, встал передо мной, сжал кулаки. — Ты меня, блядь, слышишь? — повысил голос Ирре. — Они страдают, им жрать нечего, их пользуют в хвост и в гриву на самой дерьмовой работе, они бесправные вообще! Тебе Либелль расскажет, что тут делают с их женщинами и девчонками. Никогда не смотрел в порножурналах раздел с экзотикой, а, Вик? Он говорил не слишком громко, но в голосе было столько спрессованной ярости, что лучше бы накричал. — Ирре, я не это имел в виду, — пробормотал я. — Нам сейчас главное, чтобы выбрали Хоффнунга, а потом он уже сможет… — А могут не выбрать, а может не смочь, — оборвал он. — Шанс обратить внимание один, и он сейчас. Эта дура Трокере не видит дальше своих сраных хтоней, так, может, хоть теперь начнет жопой шевелить и в эту сторону. И, кроме того, пока Хоффнунг ещё не стал премьером, их все равно крадут, над ними издеваются. Чем раньше мы обратим внимание всех этих активистов и домохозяек, которым только дай пожалеть кого-нибудь, тем больше людей спасем. — Людей? Ещё и какие-то люди в опасности? — встрепенулся я. И с секундным опозданием понял, что сделал ещё хуже. Лицо Ирре перекосило от злости. Было сложно представить, что он только что меня хвалил. — Ты прикалываешься или всегда таким был? Инсектоиды не люди? — Ну… есть же различия в анатомии… — начал я, понимая, что никакие слова сейчас не помогут. — И у них заложено подчиняться кому-то, люди в этом плане более самостоятельные… Кажется, я окончательно испортил всё, потому что вокруг стало зябко. И пусть я не верил, что на меня спустят Страх или сделают что-то плохое, но от холодного бешенства Ирре, от того, что оно ощущалось физически, было не по себе. — Ты Либелль готов сказать, что она не самостоятельная и ей надо подчиняться кому-то? — спросил он так, что по спине побежали мурашки. — Но я думал, что она уже… — тут я наконец прикусил язык, хотя, конечно, наговорил лишнего ровно на каждое сказанное слово. Он наклонился ко мне, негромко произнес что-то, из чего можно было разобрать только: «Поцелуй меня». — А? — только и смог сказать я, зачем-то пытаясь вспомнить, был ли чеснок в праздничном ужине. И уж точно неуместной была мысль, что для первого раза можно было и зубы почистить. — В жопу, говорю, меня поцелуй, — рявкнул он, выпрямился и принялся раздеваться, словно пытаясь облегчить мне задачу. От каждого его движения меня обдавало новой волной морозного воздуха, я съежился на крыльце. — На хер всё, — сказал Ирре, бросил на крыльцо рядом со мной носок, последнюю деталь своего гардероба, развернулся и быстро пошёл прочь в глубь двора. Я не успел даже моргнуть, как зашелестели чешуйки, распахнулись большущие крылья, и золотой дракон взмыл в ночное небо, оставив меня с ощущением, что я потерял что-то очень важное. — А где Ирре? — спросил Фригге, когда я вернулся на кухню. — Он, э-э-э, улетел. Вернётся скоро… наверное. — Странно, — сказал Фламме, — обычно он это делает, когда сильно злится, и то его ещё довести надо. Я пожал плечами — и поймал хмурый взгляд Блу, я уже научился различать её эмоции на застывшем от транквилизаторов лице. Она точно разозлилась на меня за слова о церкви Шигаона, хотя я просто сказал мнение прихожан других церквей, я говорил даже не от своего лица. Пусть и думал так же. Вот так за один вечер я и перестал быть молодцом. *** Ирре вернулся уже за полночь. Я возился на кухне: спать не хотелось, и потому я, переодевшись в пижаму (и почистив наконец зубы), отправил в постель Фригге, который маялся около раковины, и сам стал мыть посуду. И продолжал мысленно спорить с Ирре, приводить свои доводы, оправдываться за неосторожные слова. Конечно, жаль беженцев, насколько бы отличными от нас я их ни считал, и будь у меня хоть какая-то власть, я прекратил этот ужас. В голове застрял образ толпы инсектоидов из памяти солхауновского чиновника: женщины с тусклыми черными глазами, притихшие дети. И именно от образа этой тишины и покорности было страшнее всего. Наверное, они поняли, что никакой надежды нет. А может, до последнего надеялись, что люди… то есть нордлинцы помогут. Может, мы были для них как Шигаон. Конечно, они нуждались в помощи, только я сомневался, что парой слов перед камерами у ворот мурстока мы чего-нибудь добьемся. Агна Трокере занудит, что лучше бы он увидел, в каких ужасных условиях и под каким гнетом живут фоморы, остальные будут обсуждать самого Хоффнунга — что он сказал, зачем ему это нужно, припомнят все грехи между делом. Тут требовалось что-то другое, но в голове пока гулял ветер. Вернее, там всплывал снова и снова разговор с Ирре, и я отчаянно пытался перебить это другими мыслями. Потом вспоминал ещё что-то из нашего короткого, но эмоционального разговора, и всё начиналось по новой. Я не думал, что Ирре заставил Либелль, э, вступить с ним в отношения. Он не походил на человека, способного на такое — особенно после того, как сам пережил это. Да и с его внешностью кто не согласился бы с ним встречаться? Пусть Либелль не разбиралась в нашей красоте, но это же он! Даже для неё он светился или как там. И всё же где-то глубоко внутри сидела гаденькая мысль, что Либелль не любит его, но обычаи, ох уж эти обычаи и потребность подчиняться… — Да что со мной не так!.. — воскликнул я вслух, и случайно смахнул со столешницы кружку. — Посуду хоть пожалей, раз с людьми не сложилось, — сказали за спиной, и от неожиданности я едва не отправил следом остальные тарелки и кружки. Ирре неслышно зашел на кухню: он выглядел на удивление спокойным, будто и не было вспышки ярости. Может, он успел выкурить десять косяков перед тем, как зайти? — Слушай, я просто не так выразился… — начал я, но он перебил: — Нормально всё, я тебя понял. — Я не думаю, что беженцы из Кемета чем-то хуже… Он подошёл, вдруг по-свойски обнял за шею: выглядел он на удивление довольным. — Конечно, думаешь, — ласково ответил Ирре. — И хорошо, а то слишком уж ты идеальный. Я ведь могу подумать, что не достоин. — Чего не достоин? — с подозрением спросил я, чуть пригнувшись, потому что он навалился всей тяжестью. Змей знает почему у него случилось игривое настроение, в таком состоянии он был ещё хуже, чем когда злился. — Пыль под твоими ногами целовать не достоин, — он захихикал, попытался притянуть мою голову к себе, но я стряхнул его руку и оттолкнул наконец. — Я серьёзно, я хочу извиниться! — И я серьёзно, — ответил Ирре, снова попытался закинуть руку мне на шею и очень развеселился, когда я не позволил. Я наконец почувствовал одуряющий запах «драконьей радости». Похоже, у него всё-таки был предел, за которым трава начинала действовать так же, как на обычных людей. — Зубы-то хоть почистил? — спросил Ирре, и я поперхнулся. — Зачем?! Он приподнял брови и снова захихикал, удивленный моей реакцией. — Ты чего красный такой, Вик? Почистил зубы, помылся? Тогда баиньки. Завтра тебе праздничный ужин готовить. — Это по какому поводу? Сегодня уже отметили… Погоди, уже завтра? Прямо завтра? — Ага, — ответил Ирре, — прямее не бывает. Так что спать. *** У Дня Благодати всегда был горький привкус. Пока по главным улицам и площадям городов шли праздничные толпы перевертышей — тролли, василиски, торсы, йотуны, диатримы, гаруды и стратимы, — отец наблюдал за ними из зрительской толпы, поджав губы, а потом разражался речью о нашем былом величии. Отца терзала наша утраченная способность превращаться. И когда наконец я стал перевёртышем — о, какие планы у него появились, с каким рвением он договаривался с организаторами за несколько месяцев, что я стану главной звездой шествия. Он придумывал мне такой выход, такие номера — и вот я не с ним, я снова подвел его. Ничего, пообещал я отражению в зеркале ванной, на следующий год и сколько угодно раз ещё я всё сделаю, как хочет отец, порадую его наконец. А может и, чем Змей ни шутит, упрошу Ирре дать отцу дозу саурина, чтобы и у него пробудилась кровь первопредка, и отец умрёт от счастья. Готовить на огромную ораву совсем не хотелось, голова была забита совсем другим. Вот она, моя жизнь сейчас, подумал я, спускаясь по лестнице на кухню — вчера я помогал будущему премьер-министру, рулил настроением целой толпы, а сегодня весь день простою у плиты. Но там ждал сюрприз: внезапная Либелль с кучей коробок, каждую из которых украшало название дорогого ресторана. — Рейнер просил привезти утром, вы будете праздновать, — сказала она. — Э… Спасибо. А вы не отмечаете? Она чуть наклонила голову, и за сплошными чёрными глазами невозможно было разглядеть эмоции. — У нас нет праздников. Я проглотил все вертевшиеся на языке вопросы: «Но почему?», «Совсем-совсем не отмечаете?», «Это же позитивные эмоции, тебе понравится!» — и сказал лишь: — Ну вот, а сегодня отметишь с нами. Ты салату себе взяла? Не важно, в холодильнике должен быть, и морковка есть, у нас много всякого… Я не успел развить хозяйственную деятельность и предложить гостье все имеющиеся у нас виды зелени, овощей и фруктов, потому что в кухню прошёл заспанный Ирре. Он небрежно обнял Либелль, походя ткнулся в её узкие зелёные губы своими. По сравнению с прошлой встречей было многовато нежности, и я сделал себе заметку уточнить у него насчёт «утешения». Он прищурился и, видимо, увидел что-то в Либелль, чего не разглядел я, мотнул головой в сторону лестницы: — Иди поспи. Она коротко кивнула, прошла мимо. Он придержал её за руку, спросил вполголоса: — Как он там? — Просил свежего мяса. Вареное не нравится, — сухо ответила она. Он ухмыльнулся. — Ну ладно, попросим Вика его вразумить, а то ещё подхватит паразитов каких. Всё, иди, потом поговорим. Мы остались на кухне вдвоём. Ирре щедро указал на коробки. — Чего, хотел сам день у плиты стоять? Давай поглядим, чего она нам привезла, на стол накроем. *** Ещё под финал сбора подписи у нас с Ирре появилась шальная мысль рвануть в столицу на День Благодати, Хоффнунг собирался поздравить людей на главной площади в пригороде Хеллигстеда, и было бы неплохо, если бы и я произнес вдохновляющую речь. Но Фригге уперся: по его словам, дорога будет опасной, потому что службы безопасности работают в усиленном режиме, и нас заметут. — Откуда ты знаешь? — спросил я, плохо представляя себе, как действует ощущение грядущей опасности. Собственно, я уже и подзабыл о ней, всё заслонила способность Фригге превращать нормальные продукты и любую чистую поверхность в темную материю. — Это как воспоминание, только о будущем, — пробурчал он, теребя край растянутой футболки. — Вы не вернулись, а мы ждали вас несколько дней, но так и не дождались, даже звонков не было. А потом приехала Либелль и рассказала… Он сглотнул, помотал головой, и я не стал наседать. — Ну и ладно, — сказал Ирре. — Благодать надо отмечать дома с семьей, правда, Вик? Разве вы моя семья, подумал я уныло. Дома ждут мама с папой, вот к ним бы сейчас за стол. Однако, когда к обеду мы накрыли большой праздничный стол на заднем дворе, прямо под открытым небом, на почетное место поставили остатки торта, и я почувствовал себя не то чтобы в семейном кругу, но — дома. Просто ещё одно место, где я чувствовал себя… на месте? Как будто и должен был быть здесь. После обеда Ирре поднялся из-за стола и поманил нас с Фригге. — Какой же День Благодати без представления, — сказал он. Я обернулся на Фламме и Блу. — Может, попробуете? Фламме сморщил нос, а Блу, с трудом приоткрыв глаза, произнесла: — Я убью, а потом не превращусь обратно. Фламме, сразу беги в дом, я начну с них, ты успеешь спастись. — Ладно, — протянул я. — Не хочешь, не надо. Они всё же пошли вслед за нами, присели на траву вдалеке, приготовились смотреть на наше представление. — По очереди, чтобы никого не затоптать, — предупредил Ирре. — Давай, Фригге, покажи своего красавчика. Тот засопел, смущаясь, кинул взгляд на меня, обернулся на остальных. — Во-во, Фламме тоже ещё не видел. Показывай, ты же вон какой мощный парень. Предки бы тобой гордились. Фригге насупился, чем-то его фраза задела, но послушно снял через голову футболку, спустил штаны вместе с бельём, переступил через него и бухнулся на четвереньки. По телу его прошла дрожь, кожа вспучилась блестящими пузырями. Это выглядело так странно, совсем не так красиво, как когда превращался Ирре. С другой стороны, я никогда не видел своё обращение, наверняка в этом деле я тоже Фригге, но уж никак не Ирре. С кряхтением, переминанием с руки на лапу он наконец обратился полностью. И пусть в первоформе Фригге оставался массивным и крупным в теле, у него даже крыльев не было, только большой костяной гребень вдоль хребта, но теперь он, весь покрытый сверкающей чешуей как кольчугой, смотрелся внушительно и даже грозно, в раззявленной пасти виднелись внушительные зубы. И он, кажется, был полностью в своём уме: по крайней мере, он не пытался на нас напасть, а просто потоптался на траве, покрутился вокруг своей оси, чтобы мы его разглядели, встал на дыбы, замахал толстыми когтистыми лапами. Наконец под наши аплодисменты он снова вернулся в человеческую форму, запыхавшийся, но гордый. Пока он одевался, Ирре чуть подтолкнул меня. — Давай, сделай над нами кружок, развлеки как-то. — Над вами? Я не умею летать. Он закатил глаза, отступил, предоставляя мне полную свободу действий, и я решил, что взлечу, несмотря ни на что. Я и забыл уже, как же это хорошо, когда из головы вымывает всё человеческое, всё наносное, когда я огромный и сильный. Когда я высшее существо. И, конечно, я мог летать, почему нет, когда у меня такие крылья? Я взмахнул ими, упиваясь собственной мощью, оттолкнулся от земли — и тяжело опустился на землю. Попробовал ещё раз, подпрыгнул, замахал крыльями изо всех своих драконьих сил, уверенный, что вот сейчас получится, но свалился и даже немного пропахал землю, проехавшись на брюхе. Эйфорию как ветром сдуло, теперь я был просто злющий и неловкий дракон. Не способный летать. Когда я снова вернулся в человеческое тело и, сконфуженный и грязный, выпрямился, то обнаружил, что все умирают от смеха. Ирре, весь покрасневший до самых ушей, смог только сказать: — Мы ещё поработаем над этим… — Да когда?! Почему у тебя выходит, а у меня нет? Он перестал смеяться и смерил меня внимательным взглядом с ног до головы. Меня накрыло осознанием, что я стою перед ним в чём мать родила и только ногой не топаю от злости. — Смотрю, поднабрал массы, — невозмутимо сказал Ирре и сам принялся раздеваться, а я, подхватив свои шмотки, поспешил отойти. Фламме вручил мне пиво. Он улыбался так беззлобно, что я чуть расслабился. В конце концов, надо же и мне, такому талантливому оратору и политтехнологу, когда-нибудь опозориться. Ещё разочек. Полулежать в тени деревьев и пить пиво было так хорошо, что даже лишний раз шевелиться не хотелось. Пускай это был не самый лучший День Благодати в моей жизни, подумал я, но точно и не самый плохой. Я лениво повернул голову, когда рядом зашелестела трава, и чуть не подскочил, потому что это Либелль присела рядом, скрестив ноги. — Хочешь пива? — спросил я и протянул бутылку. Она покачала головой, и какое-то время мы просто сидели и смотрели, как высоко в небе мелькает молнией золотой дракон. Ирре летал как дышал. Если когда-нибудь и я научусь так же, то буду самым счастливым перевертышем на свете. — Сейчас он светится сильнее, — сказала вдруг Либелль. Я пожал плечами, потому что чешуя, конечно, блестела, но она явно говорила о другом — о чём-то, что могли понять только её сограждане. Сограждане… Град… Теперь я подскочил с места, замахал руками. — Слушай, Либелль, твой город!.. Или страна, как правильнее… Не важно! — Не важно, — согласилась она. — Его больше нет. — Нет, я не про то. Рядом с вами был город Яломит, там жили драконы, такие же, как мы, да? Либелль медленно моргнула. Кажется, мой вопрос пробудил в ней какие-то чувства. — Есть одна девушка, однажды она, как я понял, напала на Ирре, серьёзно его ранила… Она чуть напряглась, и даже на её неподвижном лице проступила тревога. — Если она появится, вы должны найти меня, — перебила Либелль. Я присел на корточки рядом, затараторил: — Ты знаешь её? Ты видела её раньше? Если Яломит разгромили тогда же, когда и твой город, ей тогда, наверное, было лет восемь? Десять? — Вы не должны встречаться с ней. Найдите меня, — повторила она. — Да что не так с тобой! — возмутился я. — Всё-то ты знаешь, но нам ничего не говоришь. Я же могу её попросить: «Дождись Либелль, пожалуйста, сейчас найдём её». Она уже однажды потрепала Ирре… — Что за военный совет без меня? Ирре, уже успевший каким-то чудесным образом и превратиться, и натянуть штаны, опустился рядом на траву. — Никакого военного совета, я приставал к твоей девушке с вопросами про Яломит, а она не хочет отвечать, — уныло ответил я. — Либелль не моя девушка, — хмыкнул Ирре, но положил руку ей на плечо собственническим жестом. — Она мой, э, сюзерен, мой верный рыцарь. У вас же были в древности рыцари, Либелль, или как это называлось? — Ты не должен встречаться с ней один на один, — сказала Либелль. Он сначала нахмурился, пытаясь понять, потом яростно потрепал отросшие волосы на затылке, как будто хотел вырвать клок. — Блядь, Вик, ну вот зачем надо было сейчас… Он стремительно поднялся, оставив нас, и присел уже дальше, около Блу, которая от такого соседства даже оживилась. Он сказал ей что-то, указывая на нас, она засмеялась. На мою руку легла маленькая ладонь, тёплая и сухая. — Не отпускай его одного, — сказала Либелль. *** — Может, мне переселиться в центр, пока я выступаю у Хоффнунга и езжу по его делам? Мы столько времени теряем в дороге, и ты устаешь. — Нормально всё, — сказал Ирре и потёр веки. Не справившись с собой, зевнул. — Не хватало только тебя одного отпускать. Как-то спокойнее, пока ты под присмотром. Я тоже зевнул: встали мы рано, собрались затемно, пока остальные ещё спали, и даже поели совсем чуть-чуть. Вокруг всё было серо-голубоватым, солнце только-только собиралось встать. Я уже начал привыкать к постоянному чувству измотанности и разъездам, но тяжело было смотреть на Ирре. — Я могу за себя постоять, — ответил я, отзевавшись. — И Хоффнунг за мной присмотрит. Ирре скривил лицо, выражая этим, что думает о моих аргументах. И тут же изменился в лице, заметив что-то на дороге. — Да твою мать, — пробормотал он. — Тихо сиди пока, ладно? Кепку надень. Впереди, в пыльной дымке на обочине, полицейский в очках рядом с машиной замахал рукой, останавливая нас. — Я разберусь, давай я с ними поговорю, — сказал я, но Ирре приложил палец к губам: мы уже подъезжали. Он затормозил, приспустил стекло. — Чем обязаны? — Доброе утро, офицер Фоут. Вы и ваш пассажир, выйдите из машины, пожалуйста. Полицейский был таким безобидным на вид со своим круглым лицом и задранным, будто подрезанным носом, что я хотел попросить его пропустить нас и забыть, что он видел драконов на этой дороге. Но, когда я наклонился к нему, Ирре досадливо придержал меня, а указательным пальцем левой руки ткнул в него: — Да не надо нам выходить, а ты давай к себе двигай. В кабине стало холодно, и я приготовился к тому, что тот отшатнется и поспешит к машине, сам не понимая, почему ему так хочется держаться подальше. Но случилось неожиданное: офицер в самом деле отскочил, но весь побагровел, оскалился, обнажая желтоватые крупные клыки, и довольно бодро вытащил из кобуры пистолет. — Вышли из машины, оба! — взвизгнул он. — Вот же сука, — прошипел Ирре и засунул руку под рубашку сзади, чтобы достать своё оружие. — Нет! — воскликнул я, но он только дернул плечом. — Поговори мне тут. Сиди, я сказал. Как он не послушал меня, так и я не стал слушать его, отстегнул ремень и выскочил из машины одновременно с выстрелом. Не успел! — Стойте все! — крикнул я — и увидел, как Ирре пошатнулся, схватился за плечо рукой с пистолетом. Не в голову, с облегчением подумал я, обернулся в сторону, откуда случился выстрел. Второй полицейский, о котором мы не подумали, выглядывал из-за приоткрытой дверцы служебного автомобиля, направив пистолет в нашу сторону. — Бросай пистолет! — крикнул я ему, и он откинул оружие, как маленький мальчик, которому мать велела отпустить что-то гадкое. — И ты бросай, — я указал на злосчастного офицера как-его-там, он повторил жест напарника. Я обернулся к Ирре и еле успел крикнуть: «Замрите все!», когда он вскинул руку с оружием. Он застыл с искаженным от боли лицом, так и не успев нажать на спусковой крючок. Тут я наконец опомнился, бросился к нему, обнял, свободной рукой ухватил за запястье. — Прости, пожалуйста, — пробормотал я. Ирре моргнул, тряхнул головой, на лице его проступила ярость, когда он понял, что я только что сделал. — Прости! — повторил я, не давая ему снова прицелиться. — Не делай этого, не надо! — С хера ли не надо, урод меня подстрелил! — прорычал он и попытался стряхнуть меня. Я удержал его чудом, встал прямо, чтобы закрыть несчастного полицейского. — Хоффнунг не простит! — Да похер, — отрезал он и толкнул меня, но я обхватил его обеими руками, вцепился, как клещ. — Нет! Тебе не всё равно, — пыхтел я, не давая ему освободиться. — Если ты с ним сейчас поссоришься… это насовсем! Он не простит, всё будет зря! Мы боролись так, мне кажется, целую вечность, и Ирре легко мог бы со мной справиться, если бы хотел — но сказывались то ли моё отчаяние, то ли его нежелание причинять мне вред. Полицейские безвольно стояли рядом, пока я цеплялся за Ирре, и пока он не перестал наконец вырываться. И в какой-то момент я обнаружил, что цепляюсь за него, уже обессилевшего, и шепчу ему в ухо осипшим голосом: — Не надо, пожалуйста. Не надо. Ирре больше не вырывался, и я, выдохнув, крепко обнял его и уткнулся взмокшим лбом в плечо. — Больно, — сказал Ирре. — Что? — я вскинул голову. — Меня подстрелили. Да отпусти же, — он оттолкнул меня, но беззлобно и устало, и я увидел жутко выглядящую дыру в его плече, откуда вытекло прилично крови. И я, конечно, тоже весь был в ней. — Поехали отсюда, — попросил я. — Поехали, — согласился он. Вложил мне в руки пистолет, неторопливо побрел к полицейскому около машины. Пнул его по голени. Тот беззвучно согнулся, припав на ногу. Ирре обернулся ко мне: — Скажешь ему, что он споткнулся. И про пулю сочини что-нибудь, куда он стрелял, у них это все на учёте. Разбирайся. Я на ходу сочинил для полиции историю, как их напугал заяц в кустах — до пальбы и погони, в ходе которой один из напарников случайно ударил другого по ноге. Потом я велел им поспать до обеда и, обессилевший, наконец вернулся в нашу машину. Ирре как раз пытался левой рукой сделать себе укол саурина, сидя на пассажирском месте, с неаккуратной повязкой на ране. — Помочь? — Справлюсь, не первый раз, — буркнул он. Из его плеча продолжала течь кровь, и сам он был бледный, на лбу выступила испарина, рука подрагивала. — В прошлый раз все сразу зажило, — вырвалось у меня. Ирре наконец смог попасть в вену, нажал на поршень, опустошая шприц, и с облегчением откинулся на спинку сиденья. — На стоянке в Солхауне? — отозвался он наконец. — Потому что я укололся заранее, и потому что пуля попала неглубоко. Заводи мотор. — Хорошо, но надо предупредить Хоффнунга, что мы не приедем. Ирре приподнял брови. Выглядел он всё ещё плохо, но лицо вроде бы не казалось уже таким мертвенно-восковым. — Мы приедем. — Но ты… — Мотор заводи. Все заживёт, пока доберёмся. — Но я боюсь потом отпускать тебя одного, вдруг ещё что случится… — Как-нибудь справлюсь сам, не маленький! — рявкнул Ирре. Потом, видимо, сообразив, как жалко выглядит наш спор со стороны, только махнул рукой. И мы поехали дальше. По пути тему Голоса Ирре так и не поднял, хоть и выглядел раздраженным. Нехотя объяснил, что выброс адреналина на людей действует по-разному. У некоторых первый порыв броситься на угрозу, и такие встречаются не так и редко. Особенно среди силовиков и стражей порядка. — Я так попался, когда Фламме вытаскивал, за ним оперативников прислали, — рассказывал Ирре, уже не такой белый, саурин почти затянул его рану. — А на них мало подействовало. — И что? — Пришлось Либелль меня выручать. — Я думал, у тебя всё всегда продумано,- вырвалось у меня. — Как видишь, — Ирре совсем помрачнел и чуть двинул раненым плечом, — иногда я полный лошара. Это я полный лошара, подумал я угрюмо. Сначала упрекаю целую расу в том, что они любят подчиняться, и тут же сам принуждаю людей. Надо было видеть лицо Хоффнунга, когда я вышел из машины ему навстречу, весь изгвазданный, и сказал: — Все в порядке, это не моя кровь. Пожалуйста, поселите меня где-нибудь в центре на время, чтобы мы никого не убили по пути из Убежища сюда.