Дело крови

На экране телевизора страдали Мари-Елена и Ханс-Петер. Оба в очередной раз потеряли память и теперь заново влюблялись друг в друга — вернее, уже любили безумно, но никак не могли это понять. Сначала они почти сошлись, ходили на свидания, танцевали друг с другом под романтичную музыку, он спас её от грабителей на улице, а она рассталась со своим бойфрендом, который плохо говорил о Хансе-Петере. А потом они снова поссорились, завели отношения на стороне, у Мари-Елены уже родилось трое детей от бывших мужей, а Ханс-Петер два раза сбегал из-под венца. И снова они мирились, а потом ругались в шаге от того, чтобы признаться друг другу в вечной любви. В жизни не видел настолько тупых и скандальных людей. Сериал показывали дважды в день, утром и вечером, утренний показ я проспал, и на вечернем повторе, слава Всеотцу, перед телевизором оказался уже один. Но сейчас я был занят не глупой мелодрамой, а листал книжки в поисках хоть какого-то упоминания владычицы Яломит или Диамантовых драконов. Стоило бы читать всякие предвыборные программы главных кандидатов, но меня захватил азарт, как когда я на коленке собрал теорию про отравление Гевальта, а потом оказалось, что у него и правда есть страшная тайна. Теперь мне хотелось найти что-то про драконов-метаморфов, потому что это было ключом к Вандлер — девушке, которая издевалась над Фригге. И он, и Ирре тяжело перенесли встречу с ней, а каково придется мне? Если она подчиняется Гевальту, с его стороны логично её на меня натравить, раз я уже всплыл в серой зоне. — Что ищешь? Я поднял глаза на Ирре, который неслышно подошёл и встал вплотную, пока я с головой ушёл в очередные драконьи хроники. — Да я сам справлюсь, — буркнул я. С поездки в Солхаун прошли сутки, но состояние вымотанности никак не исчезало. И тем более не проходило глухое раздражение от слов, что сказал Ирре тогда в забегаловке. Он скрестил руки на груди, наклонил голову. — Что ищешь? — повторил он на полтона выше. — Про Диамантовых драконов и какую-то Яломит из Туманной крепости, — нехотя сказал я. — Но вряд ли ты когда-то… — А, это, — сказал Ирре и сунул руки в карманы. — В книжке, которую дала Либелль, было про твоих драконов. А Яломит — это город в Кемете. — Он немного подумал. — Был. — Что? — я привстал на диване, чуть не уронив все книги с колен. — Как был, что значит — «был»? Когда был? А где теперь? То есть — куда делся? — Дальше сам справишься, — ответил он с ухмылкой и сделал движение, будто хотел выйти из зала. Я ухватил его за обе руки. — Расскажи! Ирре уселся рядом, довольный моим вниманием и просьбами после суток игнора. — Да что ты, не найдешь, что ли, в книжках своих… Я вздохнул, напомнив себе, что ради потенциальной победы над Вандлер можно и поунижаться немного. — Да ладно, Ирре, я просто забыл, что ты у нас всё знаешь. Надо было тебя сразу спросить… — Либелль говорила, — не дожидаясь окончания моей льстивой речи, ответил он. — Было что-то такое рядом с её муравейником, как его… — Кириат, — напомнил я. — Наверное, — с легким удивлением сказал Ирре. — Был, короче, но потом Ишимар и до них добрался, смел вместе с Кириатом. История звучала чудовищно, но в сериале Мари-Елена флиртовала с Хансом-Петером, актеры так смотрели друг на друга, как будто правда сходили с ума друг по другу, но я уже знал, что минут через пять они разругаются вдрызг. — Вот же идиоты, — сказал я. Ирре, обернувшись на экран, добавил: — Невероятные. Иногда хочется выкинуть телевизор. Он вздохнул и снова переключил внимание на меня. — Больше ничего не знаю. А про Диамантовых драконов было в той самой книжке. Только они называются «сиятельные» и, э-э-э, короче, у них есть слово типа «люди-ящеры». Война была примерно пятьсот лет назад, и сиятельные ящеры помогли древнему муравейнику отбиться от прибрежных троллей, а потом полностью истребил их. «Он сиял», — сказала Либелль про Райха. Получается, когда-то существовала целая ветвь драконов, которые все «сияли», то есть были… особенными? Были метаморфами. — Я понял! — крикнул я, и сидящий рядом Ирре вздрогнул от моего торжествующего возгласа. Восторг от того, как сложилась вся картинка, был таким сильным, что я ухватил его за руку и затряс. — Смотри: Яломит целых полгода держала Ветраска в плену. Когда он вырвался, то изгнал её, и весь их род приплыл на берег Кемет и поселился там. Вот поэтому почти нигде ничего нет про Диамантовых драконов, они давно отделились от нас! — Это было полторы тысячи лет назад, — сказал Ирре. — Ну так а я про что! Это и есть Яломит, там жили сиятельные ящ... тьфу, Диамантовые драконы. Ирре на мгновение задумался, потом тряхнул головой. — Кириат разгромили семь лет назад. Но нигде в новостях не было никаких драконов-беженцев из Кемета, и Либелль мне не говорила ни о каких знакомых драконах оттуда… Он замолчал, и в тишине я услышал голос новостного диктора: «Сенатор Хоффнунг Обер набрал достаточное количество подписей в свою поддержку и включается в предвыборную гонку». Мгновение я сидел, пытаясь осмыслить услышанное. А потом меня заграбастали в объятия, я сам попытался обнять Ирре в ответ, и мы оба заорали от переполняющих нас чувств. Может быть, слишком громко, потому что на шум в гостиную прибежали Фламме с Блу и уставились на нас, растрепанных, валяющих друг друга по дивану. — Мы в деле, о да! — объявил им Ирре и, несмотря на всё моё сопротивление, звучно чмокнул меня в макушку. — Кто у нас молодец, ну, кто главный молодец? Все смотрите, что Вик сделал, — он указал на телевизор. — Опять папа с мамой ссорятся? — спросил с порога Фригге с миской печенья в обнимку. — Или уже убивают друг друга? — Папа с мамой сошли с ума, — сказал я и столкнул с себя Ирре. — Но мы с вами правда в деле, мы участвуем в выборах! Миска из рук Фригге упала и звучно разбилась на кучу осколков. *** — Потому что Хоффнунг непопулярен. Он в жопе по всем рейтингам, самый ненавидимый политик во всём Нордлине. Так на мой вопрос ответил Ирре своим спокойным тоном, для него это было не проблемой, не внезапно свалившейся бедой, но существующим положением вещей, о котором он забыл упомянуть. Когда первая эйфория прошла, мне в голову пришел не самый очевидный вопрос: почему его вообще допустили? Раньше всех драконов, кто даже думал в сторону выборов, хоть чуть-чуть пытался зайти в политику, безжалостно убирали. Райха Голдига обвинили в коррупции и посадили, моего отца обвинили в приставаниях к детям и только чудом не упрятали за решетку, но разорили и сбросили на самое дно. Хоффнунг Обер же без проблем прошел в Сенат, а теперь участвует в гонке за пост главы государства. Ответ оказался простым и ужасным: не трогая Хоффнунга физически, власти уничтожили его репутацию. Чтобы подкрепить свои слова, Ирре притащил стопку газет и журналов, сказал: — Вот, ознакомься, с чем придется иметь дело, что тебе придется исправлять. Поработай, так сказать, с возражениями. Отложив на время расследование по Диамантовым драконам, я засел за чтение статей о Хоффнунге. Через час я сам уже начал его ненавидеть. Пусть в недавних газетах иногда мелькала критика Хоффнунга, но я не представлял всей картины. И, пожалуй, не был к ней готов. Провластная пресса выставляла Хоффнунга заносчивым, лицемерным и не слишком умным. Сегодня он говорил одно, завтра другое, продвигал ужасные инициативы, а если в кои-то веки делал что-то дельное, то только чтобы набрать себе очков. Жесткие законопроекты властей он отвергал без оглядки на пользу, лишь бы предстать борцом за всё хорошее, и скорее мешал остальному Сенату, чем делал хоть что-то полезное. А ещё он жил роскошной жизнью напоказ, пока простому народу не хватало социальной поддержки. Сразу несколько газет написали про пышный день рождения Асты на её совершеннолетие, прикинули, сколько было потрачено на богатый стол, приглашенных музыкантов, включая самую популярную сейчас рок-группу. Глянцевые журналы тоже не жаловали его: в «Звёздной пыли», где когда-то выходила большая комплиментарная статья обо мне, Хоффнунга показали хамом и снобом, намекая, что он грубо обращается как со своими сотрудниками, так и с женой и детьми. И даже несмотря на провокации журналистки и не самые честные вопросы, я чувствовал его высокомерие в каждой строчке. Фотографии соответствовали. Хоффнунга сложно было снять неудачно, он всё-таки был симпатичным, но фотограф ловил моменты, когда он хмурился, злился, делал рукой жесты, будто отталкивающие от себя читателя. Оппозиционные издания оказались ещё хуже, самую разгромную статью о Хоффнунге я нашел в «Сопротивлении», газете партии Смофолк, которая мне так нравилась. Автором значилась сама Агна Трокере, глава партии, и, не знай я Хоффнунга, решил бы, что он совершил с ней что-то страшное, может быть, даже убил всю её семью, включая домашних животных, потому что нельзя же так ненавидеть человека на пустом месте. По её словам, Хоффнунгу было плевать на экологию, диких и уличных животных, голодающих и нищих, малые народы и сексуальные меньшинства и вообще всех, кого ни назови, человек без капли жалости и сострадания. Когда я спустился на кухню, где Ирре готовил нечто грандиозное, то моя картина мира и желание видеть Хоффнунга премьером трещали по швам. — Что там правда? — через силу спросил я. Ирре чуть улыбнулся, не отрываясь от своего занятия: он мешал желтую массу, пахнущую ванилью, на водяной бане. — Кое-что вполне, — отозвался он. — Хоффнунг чистоплюй, и он правда не видит дальше своего носа и не понимает, что у людей без личного имения и автопарка проблемы могут быть другими. Ему простительно, он говно половниками не жрал, как мы. А всё остальное — вранье и перекручивание. Он у них и дышит неправильно, и даже воду в толчке спускает добрым людям назло. Он подобрал немного крема мизинцем с края чашки, засунул в рот, задумался. Собрал ещё, ткнул мне под нос: — Попробуй, нормально ли всё с сахаром. — Мне твой палец облизать? Больше ничего не надо? — мрачно спросил я, а когда Ирре пожал плечами с видом: «В чём проблема?», взял чайную ложку, зачерпнул немного крема и попробовал. — Добавь немного. Я правильно понимаю, что мне Хоффнунга тоже надо будет подсахарить? Ирре сдвинул брови, подсыпая сахара в свой крем. Медленно ответил: — Мы говорили с тобой об этом, Вик. Нам надо снять всю эту вонючую шелуху и представить Хоффнунга избирателю как есть. Просто не нужно акцентировать внимание на некоторых неважных моментах, — он ухмыльнулся. Только я хотел сказать, что не представляю, как справиться, как разгрести всю эту грязь, он добавил: — Без шуток, честно — я в тебя верю. Клянусь своим будущим тортом, я знаю, что всё у тебя выйдет. Представишь его как хорошего парня, лучше не найти, и все в него влюбятся. — Да иди ты, — буркнул я. — Правда верю! — крикнул он уже мне в спину. *** Как бы мне хотелось, чтобы он ещё раз сказал это, чтобы оказался рядом. Просто стоял рядом и отпускал свои хамские фразочки, когда я увидел толпу на месте первой встречи Хоффнунга с избирателями в огромном парке у наспех сооруженной сцены. Людей собралось не так уж и много — но всяких разных, от орнитоидов до сатиров и даже пары брауни, и настроены они были не слишком дружелюбно. Я очень надеялся, что, когда выйду, в голове появится та же ясность, и я точно схвачу их всех, подцеплю на Голос. Я сжал и разжал руку, поднял перед собой: на большом пальце красовался перстень, наша фамильная ценность. Я надел его для уверенности, чтобы он, как обложка журнала, напоминал мне, кто я и какие у меня есть силы. Пока что помогало не сильно. Вик-наследник королей никак не вдохновлял Вика-пиарщика непопулярного сенатора. Пока я околачивался рядом со сценой, натянув капюшон ветровки на самый нос, рядом без передышки курил Трой. — Плохая идея, — под нос сказал он, оглядывая собравшихся. — Но ему надо встречаться с избирателями, это часть предвыборной кампании, — сказал я. — Без этого ничего не получится. Трой опять достал пачку, но даже сигарета у него в пальцах понурилась. — Без встреч не получится, но начинать надо было не с юга, — сказал он. — Юг всегда был провластным, а нам бы для начала красивую картинку. Он кивнул на скучающих журналистов в стороне, кто-то из них уже говорил в микрофон на камеру: «…Как мы видим, сенатор Обер не слишком-то пользуется народной любовью…» Я кивнул, пытаясь представить себе хоть один город, где Хоффнунга приняли бы хорошо. Взгляд мой против воли зацепился на плакат в чьих-то руках. «Обер, отвали!» — большими красными буквами. Растрепанный парень, державший в руках плакат, обернул ко мне голову, я приготовился облить его презрением. И понял, что это Йорн. Мой главный студенческий друг, а до первого обращения — единственный друг. Я бросился к нему, но Трой крепко ухватил за локоть: — Куда? — Мне надо к нему, пусти! — я дёрнулся, и он неохотно разжал пальцы, но поспешил за мной. Йорн не сразу меня узнал и даже попятился, когда я кинулся его обнимать. Опустил треклятый плакат, спросил неуверенно: — Вик? — Да, только тише, — прошептал я, приложив палец к губам. — Как у тебя дела? Как Лора? Что вообще в универе случилось, пока меня не было? Йорн всмотрелся в моё лицо: он как будто и узнал меня, а будто и не верил, что я реален, что я тот самый Вик. — Я нормально, — заторможенно начал он. — А с Лорой вы что, не общаетесь? Не звонишь ей? — Долгая история, но пока я не могу ей звонить. Передай, что я очень её люблю, и скоро мы, возможно встретимся! — Ну да, вы пожениться собрались вообще-то. Я заморгал. Йорн, похоже, на что-то злился, хоть я ничего ему не сделал. — Так получилось, я пока не могу вернуться, и звонить тоже опасно, — вздохнул я. — Если бы ты знал, что я пережил, что со мной случилось! А как папа с мамой? — Я недавно видел твоих родителей, — угрюмо спросил Йорн. — Мама хорошо себя чувствует, не переживай. Если ты переживаешь, конечно. Мама редко жаловалась на здоровье в последнее время, реплика была странной, но мой взгляд снова упал на плакат. — Что это? Ты не любишь Хоффнунга? Он поднял плакат на уровень груди. — Всё так, я не люблю сенатора Обера, и на этом плакате пожелание ему идти лесом. Прежде чем я спросил, за что, он ответил сам: — Обер выступает за то, чтобы закрыть наши Поднебесные школы и перевести на наземное обучение. — Но ты сам рассказывал, что тебе не нравилось там учиться, и было страшновато, когда так высоко от земли, и что это бред какой-то, потому что вы давно не летаете. И разве это плохо, когда все учатся в одних и тех же школах? Мы же все одинаковые, все люди, зачем нас как-то делить? Йорн насупился: — Я был дураком. Это наши культурные традиции. У меня нет, конечно, такой благородной родословной и королевской крови, как у некоторых. Но я тоже горжусь тем, кто я есть. Для вас с Обером, может, не важно, кто я такой, но это важно мне, Вик. — Нет же, я совсем не о том! — воскликнул я, и рядом предупреждающе кашлянул Трой. Йорн смерил его мрачным взглядом. — Интересные у тебя новые друзья. А ты пришёл поддержать Обера, значит? Это окончательно вывело меня из себя. — Да что с тобой? Я столько пережил, за мной Вартия гоняется, мне угрожали, я хотел бы вернуться домой, но я не могу пока! И да, я пришёл поддержать сенатора, потому что лучше него кандидатов нет. — А мне не нужно меньшее зло, — буркнул Йорн и отвернулся, показывая, что разговор окончен. А я стоял, всё ещё не понимая, что остался без лучшего друга из-за какой-то политики. Сейчас у меня не было родителей и друзей, в моей черной зоне я мог рассчитывать отныне только на Драконью команду и Хоффнунга. Трой снова взял меня под локоть с негромким: — Идём за сцену, сейчас начнётся. Я побрёл следом, придавленный разговором с Йорном. Когда я представлял себе возвращение в прежнюю жизнь, в ней всё было как раньше, те же друзья и круг общения, снова учеба в универе. И только теперь я понял, что прежней жизни больше не будет. И не только потому что изменился я, изменились мои прежние друзья, понемногу всё вокруг становилось другим. Наверное, я старался относиться ко всем одинаково, всех уравнивать, чтобы и меня не считали особенным и не слишком пинали за моё происхождение. Я снова посмотрел на свой перстень, сжал кулак. Однако больше всего я не грустил, а злился. Хоффнунг не был лучшим человеком на свете, но он не был равнодушным, подлым и злым, он не разрешал Ирре убивать людей, но помогал ему в беде, он дарил мне дорогие подарки не чтобы подкупить. И эти проклятые школы он собирался запретить точно не назло орнитоидам. Меньшее зло? Значит, меньшее зло? Для них всех Хоффнунг злодей? Когда я встал около небольшой лесенки, ведущей на сцену, в голове появилось четкое понимание, что я скажу и как представлю своего кандидата. Они получат ровно то, чего и ожидают. Судя по крикам толпы и громким «бууу!», к людям вышел Хоффнунг. Я с трудом слышал его речь через свист и крики: «Уходи! Вали к себе в столицу, ящерица!» и куда более грубые пожелания убраться подальше. С моего места было немного видно его: Хоффнунг сохранял прямую спину и улыбку, и он продолжал говорить, хотя и себя наверняка слышал с трудом. Можно было только позавидовать его выдержке. Через бесконечно долгое время, когда он сказал все необходимые по этикету слова, Хоффнунг протянул руку в мою сторону, и Трой чуть подтолкнул меня в спину. Я поднялся по ступенькам почти с нетерпением, с предвкушением. Снял наконец капюшон, тряхнул головой, чтобы волосы легли нормально. Я вышел к чуть притихшей от удивления толпе, взял микрофон. — Привет, — сказал я. Люди переговаривались, показывали пальцем, спрашивали друг друга, правда ли это я. Когда же они убедились, что да, Вик Тэрас пришёл поддержать сенатора Обера, снова начали орать, свистеть, и теперь отправиться подальше предлагали мне. Не было неуверенности, даже мысли, что я, Вик Тэрас, стал объектом внимания кучи людей, и не дай Всеотец я опозорюсь. Я чувствовал их злость и возмущение как поток. Я стоял посреди бурной реки, холодные струи били о тело. Вот только требовалось что-то посильнее, чтобы свалить меня с ног, особенно когда я сам был так зол. Я повернул голову к Хоффнунгу, кивнул. Он кивнул в ответ, показывая, что полностью доверяет мне. — Тихо, я говорю, — сказал я в микрофон на пробу. Не сразу, но они действительно стихли, остались свистуны на краю толпы, но и они скоро выдохлись без поддержки. — Привет ещё раз, я Вик Тэрас, и я здесь не как перевертыш и не как дракон с фамилией и родословной. Я тоже избиратель, и я хочу поговорить с вами о кандидате. Так что, вы собрались здесь, чтобы сказать сенатору Оберу своё «фи»? — спросил я. Они снова начали выкрикивать что-то недовольное, но неуверенно. — Давайте, ещё разочек для меня покажите, как вы не любите Обера, — подначил я, глядя в глаза Йорна, который стоял не так далеко от сцены. — Вот прямо изо всех сил, вложите всю свою злость, выскажите ему всё! От воя толпы я чуть не оглох, у Хоффнунга на лице мелькнула растерянность — возможно, он не представлял себе всей степени их злобы. И уж точно не думал, что я начну их подзуживать. Я дождался, пока они устанут, а орали и трясли своими сраными плакатами они долго, и потом спросил: — Ясно. А кто хороший парень, а, народ? После паузы в толпе послышались крики, я даже разобрал имя Гевальта Тальбе и с трудом сохранил на лице улыбку. Покачал головой. — Вы все разное кричите, я вас не слышу толком. Придумал! Давайте так, я говорю вам имя, а вы хлопаете или кричите. В ответ люди заинтересованно загудели. Я улыбнулся, ощущая на языке лёгкое жжение. Да, я собирался вести не самую честную игру, но разве это честно, когда злобная толпа — на одного? — И первый хороший парень у нас… — я потянул паузу. — Фальк Махт? Орнитоиды у сцены захлопали и замахали руками, но засвистели все остальные. Я указал рукой на группу поддержки Махта. — Идеально для вас, ребята, но как же остальные, кто не хочет лазить на деревья и падать с высоты? Йорн наградил меня злобным взглядом, и это только раззадорило меня, тем более что моя глупая шутка пришлась по вкусу толпе. — Варгур Пето? — назвал я кандидата от «Союзной Сферы», высоченного сатира с откровенно популистскими лозунгами. Одобрительных криков стало больше. — Да ладно, признайтесь, что он вам нравится, потому что не успел ещё натворить фигни, как все остальные в его партии. Чувак говорит правильные вещи, но что у него за душой, кроме бла-бла-бла? Бестии принялись свистеть, но как-то неуверенно, а все остальные поддержали меня. Пето в самом деле выдвинули как человека, который ещё не успел натворить ошибок и обрушить свой рейтинг, как все остальные до него. — Агна Трокере? — предложил я, и тут уже практически все принялись свистеть и кричать что-то злое. Активистов мало кто любил, и этого она, конечно, не заслуживала, но я вспоминал её статьи про Хоффнунга и не мог не чувствовать злое удовлетворение. — Какие вы жестокие, — покачал я головой под общий смех. — Ну и что, что она обратит своё внимание на вас, только если вы хтонь с жабрами, желательно больная и умирающая?.. Ладно, вот ещё кандидат- Войма Тальбе! Громко закричали приматы, но разозлившиеся бестии и орнитоиды начали перекрикивать их. — Любите сильную волосатую руку? — спросил я со смехом и жестом попросил бутылку воды у помощников Хоффнунга, потому что во рту жгло так, как будто я перца поел. Голос всё-таки был не самым приятным даром. — Ладно-ладно, вам не угодишь, — сказал я, сделав глоток. — А что насчет действующего премьера, который у нас как сыр с плесенью… я имею в виду, дорогой сыр, конечно. Бутылка вина, которая снаружи вся в пыли, но внутри всё лучше и лучше… наверное. Эртур Халль хороший кандидат, готовы терпеть его ещё четыре года? Несколько василисков и пара троллей в толпе закричали что-то одобрительное, но я не чувствовал искренности, не ощущал от них ничего. Они были подставными, специальными крикунами, которых наняли ещё больше злить толпу. — Смотрите-ка на любителей сыра с плесенью, — указал я на них остальным. — А вам-то как живется, лучше и лучше? Зачем менять то, что так красиво зарастает мхом, правда? Вот вы, — я опять обратился к Йорну и его друзьям, которые были не сильно старше меня, — как считаете, такой почтенный старец знает, как вам лучше жить? Они опустили свои плакаты, все, кроме Йорна, но и он выглядел не слишком уверенным и уже не таким злым. Я развел руками перед толпой, злость которой перекинулась уже на остальных кандидатов и друг на друга. — Ну что такое, вам тот не подходит, этот не по душе. Ладно, у меня есть кое-что для вас. — Я набрал в грудь воздуха и выкрикнул, указывая на Хоффнунга: — У меня есть плохой парень! Подставные крикуны начали свистеть, но остальные зашикали на них. Я продолжил в тишине: — Да, пускай он всё делает не так. Не так, как правительство и другие сенаторы. А вам хорошо от того, что делают они? Может, и надо было наоборот? Он единственный, кто видит эту гнилую систему изнутри и старается саботировать, противостоять. Он гнёт свою линию, даже если она никому не нравится, разве это не твёрдость убеждений? Да, иногда эта линия ведёт не туда, но на то он и плохой парень. И он будет нашим плохим парнем! — Да, он против нашего союзника Ишимара, но кому нужен такой союзник, который утопил в крови целый континент, кто убивает стариков и детей, кто уничтожил последнюю людскую колонию в Кемете. Не знали о такой? Потому что хорошие парни скрывали это от вас. Да, Хоффнунг против ограничений прав перевертышей… — протянул я, несколько человек закричали: «Эй, перевертышей не трогать!» — Что? — удивился я. — Это не плохо? Выходит, не так уж и плох наш плохой парень. Настроение в толпе ощутимо поменялось. Кажется, мне и правда удалось немного счистить в умах этих людей тот слой грязи, которую налили на Хоффнунга. Всё как хотел Ирре. — Серьёзно, — продолжил я, — вы сначала вырезали плохих парней-драконов, а потом пробовали хороших парней одного за другим триста лет — и к чему пришли? Последний хороший парень так и вовсе подзадержался на своём месте, пересидел немного. И вы снова наступите на эти грабли? Народ, плесень правда идёт только сыру. Среди всех этих хороших парней, которых вам суют который год, дельных вовсе нет. Я голосую против них, против всей этой лицемерной доброты и заботы, которая гонит вас в клетку. Я голосую за Хоффнунга Обера! Я указал на него, и на лице Хоффнунга снова на мгновение появилась растерянность. Но толпа взорвалась криками, и пусть среди них слышались недовольные, теперь их было меньшинство. Он посмотрел с сомнением, когда я поманил его, но через секундную заминку встал рядом. Я схватил его за запястье, словно со стороны удивляясь собственной наглости, вздернул, как рефери на ринге боксера-победителя. — Да здравствует плохой парень Хоффнунг Обер! — крикнул я так, что чуть не сорвал связки, но оно того стоило. Толпа сошла с ума: некоторые продолжали улюлюкать, но были и те, кто орал что-то одобряющее. Толпа молодых людей рядом со сценой начала скандировать: «Пло-хой па-рень Хофф-нунг О-бер!» Светлые глаза Хоффнунга расширились в удивлении, он снова оглянулся на меня. Повернулся к толпе, и губы растянулись в приветливой улыбке. У нас получилось. Когда он снова обратился к толпе, его слушали. *** После раздачи всех листовок и анонсов новых выступлений, уже в машине Хоффнунга, когда оба мы приходили в себя после выступления, я рассказал ему о Йорне и проблеме Небесных школ. Говорить было трудно, язык как будто даже опух, но у меня не было сил думать о том, почему Голос иногда чувствовался приятно, а иногда его хотелось выплюнуть, как кусок острого перца. Промакивая взмокший лоб платком, Хоффнунг пробормотал: — Что за глупости, за последние пару лет разбилось уже пятеро детей. С этим надо что-то делать. — Но можно же как-то повыше ограждения сделать, и чтобы охрана за всем наблюдала! Хоффнунг махнул рукой с зажатым в ней платком. Он выглядел смертельно уставшим, так его вымотало первое выступление. — Вик, ты хочешь моей смерти. Государство не выделит на это деньги, думаешь, я не пробовал зайти с этой стороны? При том, что они тратят адские деньги на содержание Вартии и на их треклятые Блоки, где мучают людей. Я оторопел. — Так если вас выберут, вы сможете на это повлиять, даже пускай в Сенате сидит Ормхейм. Он уставился на меня так же непонимающе, как я на него, потом рассмеялся. — О великий Шигаон… Вот ты меня и поймал, Вик, я не слишком верю в свою победу. Вернее, не верил до этого выступления. Как у тебя это только выходит? Я скромно развел руками, стараясь не показать, насколько сам сейчас не верил в то, что вытворял на сцене. — Просто я выдающийся талант, политтехнолог от бога. А ещё знаете что! — затараторил я, зацепившись за его фразу о Шигаоне, после которой в голове всплыл образ Блу в церкви. — А ещё сходите по всем церквям! — О да, — сказал Хоффнунг, — я посещу все церкви Шигаоновы, и, может, даже в храм Всеотца зайду помолиться, нам сейчас крайне нужна удача. — Да нет же, я имею в виду — и в храм Змея, и в церковь Ветраска… — в голове всплыло: «Тебе может быть всё равно, кто я, но мне не всё равно», и тут меня понесло. — А ещё можно сходить на капища бестий, и певчие башни орнитоидов, и в святые чертоги приматов… Хоффнунг сморщил нос, став до смешного похожим на Ирре, когда тому что-то не нравилось, прикрыл глаза ладонью. — Политик не может быть интровертом, — напомнил я. — А людям будет приятно, что вы интересуетесь их жизнью, их богами. — Думаешь, мне поверят? — Он опустил руку, посмотрел на меня светлыми золотистыми глазами. — Вик, наша церковь самая светская, поэтому нас так не любят остальные. Но и мне самому все эти ритуалы кажутся немного чрезмерным… Наверное, так же я выглядел в глазах Фламме, когда говорил, что нет смысла уговаривать священника, тот не будет и слушать, и надо попробовать в другой раз. — Да ладно, вам же интересно самому, — сказал я и не удержался от подколки. — Давайте представим, что вы правда собрались править всеми этими людьми, что боретесь за их голоса и их любовь… Да какого хрена, Хоффнунг! Зачем я читал все эти журналы, и телевизор смотрел столько времени, и зачем был Солхаун, и уговоры Гоуди, и вот это всё сегодня!.. А Ирре зачем убивается, чтобы вы стали премьером, и все ребята — зачем? Хоффнунг вскинул руку, сел прямо. — Тише, Вик, тише. Я подумаю о церквях, если получится встроить это в моё расписание. Не обещаю, но подумаю. И, конечно, я хочу стать премьером, я настроен на победу, пусть даже она кажется слегка маловероятной. Просто я пока не очень привык. — Что люди могут вас не только ненавидеть? Хоффнунг чуть улыбнулся краем рта, и теперь он был вылитый Ирре — только поспокойнее, помудрее, постарше. Каким самому Ирре никогда уже не стать — ни спокойнее, ни тем более старше. — Ты можешь быть очень жестоким, ты знаешь об этом, Вик? — сказал он. — Так как вам ощущение, когда вы нравитесь людям? — настаивал я. Он рассмеялся. — Слишком необычное чувство. Но, пожалуй, я не против этого.