Куколка.

– Мама, МАМА, Я ПРОШУ ВАС… - Взвизгнуло юное создание в который раз. Богиня приостановила свою около-ювелирную работу, её длинные, тонкие пальцы шевельнулись, зажимая между ними крохотные конечности дочери так, чтобы она физически не была способна столько двигаться. Действие спровоцировало ещё больше панических всхлипов и поскуливаний со стороны куколки – её голосок срывался и хрипел от криков. Всё с той же холодностью мастерицы Верховная Матерь продолжила свою работу, будто она действительно занималась ремонтом игрушки, а не оперировала на своей дочери. А дело было в том, что Её когти прошлись по телу Лейс, почти разорвав её пополам. Нежные нити не были достаточно выносливы для грубой силы, с которой пришёлся удар, и теперь Матерь взялась исправлять нанесённый ущерб. Стоит только упомянуть мельком, что “исправляла” Она в своём стиле. Богиня могла бы починить это в миг, были у неё на то способности. Да и шёлковая доченька была не виновата в срыве своей Создательницы, просто попалась под горячую руку. Но то ли из обычной своей безжалостности, то ли не в лучшем расположении духа, а скорее всего оба из этих вариантов сразу, Матерь взялась за дело вручную. Это была долгая, сложная, кропотливая работа. И совершенно не безболезненная. Кто угодно, оказавшись рядом, давно бы уже услышал визгливые крики белого рыцаря. Лейс перепробовала всё: звать на помощь, умолять, просто кричать, затихать совсем – что угодно, лишь бы угодить Ей, лишь бы Она услышала, насколько Её шёлковое “любимое дитятко” страдает. Лишь бы эта пытка прекратилась. Но что бы она ни делала, Верховная оставалась холодна и молчалива, не прекращая сшивать её заново, не останавливаясь ни на секунду даже чтобы просто дать своему чаду передышку. – Мама, мама, умоляю вас, перестаньте же! - Предприняла она ещё одну попытку и снова прервалась на измученный вопль. Холодный метал игл вонзался в её тело раз за разом и она навзрыд рыдала от боли и ужаса. Каждое касание заставляло её неконтролируемо биться в почти агонии подобной муке. Она чувствовала, что умирает. Одна, от боли, такая бесполезная и бездушная куколка своей Матери-Боженьки, не нужная никому, в том числе Ей. И в то же время она чувствовала себя живой как никогда ещё за всю свою пока недолгую жизнь. Что же это в ней тогда раз не жизнь? Ведь ей так больно. Она надрывается, кричит, совсем как живая. Никто никогда не делал ей так плохо, не издевался над ней так сильно. До этого она и не предполагала, какого тем, кого она убивала, с чьими жизнями игралась. Теперь знала. Чувствовала на себе, даже несмотря на то, что её не убивали, а наоборот, залечивали. Её руки вцепились в пальцы матери, в жалобном поиске опоры, хоть какого-то якоря к реальности. Боль давно уже перешла границы выносимого и Лейс была готова на что угодно, лишь бы не потонуть в ней окончательно, не потерять здравый смысл и себя. – ПРОШУ, МАМОЧКА, ПРОСТИТЕ МЕНЯ, ПРОСТИТЕ! - Взмолилась она, ища глазами безликое выражение Матери. Она плохо видела всё это время с момента, как Богиня её ударила. В глазах белело от той же боли, что пульсировала во всём её крохотном тельце. Она виновата. Она провинилась, она в чём-то провинилась, Матерь бы не делала этого просто так. Матерь никогда не делает ничего просто так. Наказание идёт после проступка, а что это, если не самое жестокое наказание? Но Лейс не знала, в чём виновата. Она всегда была послушна и осторожна, как и следовало вести себя с Верховной Матерью Шёлка, чтобы заслужить Её милосердия и расположения – все знают, что рядом с Ней нужно быть настолько покладистым, насколько это возможно, и тогда Она будет снисходительнее, мягче. Кое-как, всхлипывая и выгибаясь от боли, она силилась вспомнить все свои ошибки, давние, недавние, всё самое значительное и незначительное что могло сейчас привести к этому моменту. Мысли были вязкие и при этом хаотичные, она не могла ни за что уцепиться, а значит и не могла ни за что конкретно извиниться. Может, это и была самая её ужасная ошибка – она не назвала, за что ей так жаль, а значит раскаяние учитывать нельзя. Беспомощность и паника не отпускали её. Тишина со стороны мучительницы делала только хуже. Почему Она ничего не говорит? Почему же Она остаётся так апатична и молчалива?... Лейс сделала всё что могла в таком состоянии – или почти всё – чтобы заслужить прощения и милости своей жестокой Матери. Почему же милости к ней не было? Боль становилась невыносимой, она осипла от непрекращающихся звуков, которые невольно издавала, и тщетно пыталась противостоять насильственному отношению к своему нежному телу. На каждую такую попытку вырваться, Матерь сдавливала её сильнее, ограничивая уже почти со злостью. Дёргания мешали Её работе и Она раздражалась от такого продолжительного нежелания полностью подчиняться, хотя и прекрасно понимала, что дело далеко не только в нежелании. – Убейте, ПРОШУ, УБЕЙТЕ МЕНЯ, ТОЛЬКО ДАЙТЕ… ЭТОМУ ОСТАНОВИТЬСЯ. - Хрипнула Лейс в отчаянии. Её разум затуманился, продолжающаяся уже невесть сколько времени пытка была слишком интенсивна для такого хрупкого телом и душой создания. Верховная Матерь замерла – ровно на три секунды прежде чем Её ровный голос прорезал воздух, первый раз за всё это время. – Ты говоришь чепуху, дитя. Я должна исправить свою ошибку. Лейс снова слегка сжала пальцы матери обеими ручками, дрожа в спазмах когда старшая вернулась к своей методичной, беспощадной работе. Она не могла ответить, ей было слишком больно и её рассудок всё заметнее и заметнее плавился от этой боли. Каждая новая нить, новая часть её тела, плотно затягиваемая, жгла, как огнём и этот огонь прожигал всё внутри насквозь. Каждая микросекунда операции была всё мучительнее и это изматывало. Раненная всё ещё стонала, всё ещё дёргалась и слабо вырывалась время от времени, но её силы стремительно её покидали. Бессвязные мысли гнали её во тьму ещё глубже под давлением получаемой травмы. Она никакая не любимая, никакая не особенная. Матерь должна её ненавидеть, чтобы делать с ней это. И ей было так одиноко, так горько и обидно за свою нелепую наивность. Она тратила столько времени лишь бы угодить своей матушке, лишь бы не разочаровать Её ни в каком аспекте. Она сама себя изолировала, хотя, наверное, и здесь не без помощи своей Создательницы, ведь “всё вокруг кроме Верховной Матери низкое, грязное, недостойное их света и святости”. Ей не с кем будет разделить пережитые муки. Сейчас, по правде говоря, она была уверена, что это конец, что она их вообще не переживёт и если даже Матерь не убьёт её прямо сейчас – она умрёт от столь продолжительной боли. Лейс почти была в беспамятстве когда её тело наконец безвольно обмякло, голова запрокинулась. Сознание она не потеряла, была не способна, но от боли всё притупилось и стихло.