Куколка.

Матерь следила за каждым движением куколки, которую так усердно чинила. Все сказанные малюткой слова для Богини были детским лепетом. А может быть Ей просто нравилось делать вид, что Она понятия не имеет, почему Её создание так надрывается. В блестящих глазах дочери проглядывался животный страх – тот, который по природе ей свойствен быть не должен, по-крайней мере в некотором смысле. При всей её бесстрашности она боялась собственную Матерь как не боялась ничего и никого больше. Она и должна была боятся. Если запугать достаточно сильно, она будет вынуждена оставаться послушной. Страх – ключ к повиновению, а повиновение – главный двигатель власти. По-крайней мере Её власти. Она чувствовала, как дочь хватается за Её пальцы, умоляюще и в попытке противодействовать одновременно. Такая маленькая и жалкая. Вся Её, полностью зависимая. Она бы не посмела ослушаться – она и не посмеет, никогда не смела. Её выбор всегда был предрешён: всё, лишь бы Верховная Матерь была довольна, лишь бы остаться у Неё в милости, в Её всепоглощающей власти. Богиня это потрясающе понимала, так было со всеми, в чьих душах не возникало сомнений на Её счёт, особенно с теми, у кого не возникало сомнений. Это всё было рода своего проверкой, удобной, слишком буквально подвернувшейся под руку, возможностью. Что будет после того, как уйдёт беспомощность и к Лейс вернутся силы? Сможет ли после этого она быть такой же послушной когда поймёт, что все её мучения, каждая вручную вплетённая в её тело нить, причинившая столько боли, была ровно ни для чего, просто потому что Ей было так угодно? Может даже просто потому что Ей лишний раз хотелось подержать в руках это плюшевое на ощупь создание, эту хрупкую жизнь в тельце таком маленьком, что она могла легко уместиться на ладони Богини, жизнь, которую Она могла оборвать также легко, как создала. Лейс искала смысл, каждое её решение, вся эта мольба и плач, были нацелены на то, чтобы понять, для чего Матерь мучила её, а Богиня молча упивалась каждым словом: нежными прозвищами, невнятными извинениями – было очевидно, что Лейс понятия не имела, за что извиняется и это усиливало её панику. Упивалась всем тем, чем Её ненаглядная дочурка старалась сгладить всевозможные оставшиеся углы, искренне веря, что это она в чём-то виновата. Маленькая, наивная дура. В мире всё куда проще, проще, чем и так незамысловатое представление Лейс о нём и о своей Матери. Куколка ведь верила, что она понимает свою Создательницу, что может прочесть Её в той же степени, в которой Богиня читала всех вокруг, но простая концепция насилия ради чистого насилия ей была неимоверно далека с одной стороны и очень близка с другой. Близка потому что этим она и занималась – убивала, обрывала жизни, прикрываясь долгом перед матушкой и королевством, что, в прочем, Богиню ни капельки не смущало, Она не собиралась препятствовать играм “белого рыцаря”, которым доченька себя провозгласила. А далека потому что та же концепция в отношении Верховной Матери к себе она наивно не могла применить, не улавливала едва ли отличающийся паттерн, если он отличался вообще. Лейс, даже переполненная страхом и болью, с такой надеждой искала скрытый смысл в отношении Богине к ней, даже не осмеливаясь предположить, что их отношения как матери и дочери не играют в этом никакой роли. Да, Верховная Матерь и правда баловала дочь по сравнению с остальными, Она вольно относилась к ней как к особенной. Лейс была особенной, никто бы, включая саму Верховную Матерь, не мог бы с этим поспорить. Но рамки родства и предположительной близости стирались одним скорым, неаккуратным движением. Щадить своё создание только потому что это Её создание – даже если это самое чистое и идеальное создание – Богиня была не намерена абсолютно. Не в данной ситуации точно, не сейчас. Это вообще не в Её вкусе, никогда не было. Куколка об этом знала. Просто не догадывалась, как глубоко заходит эта беспощадность и холодность. А может догадывалась, просто не хотела принимать, не в отношении себя. Других то она видела. Её знания о прошлом ребёнке не были обширны, но достаточны чтобы можно было что-то предположить. Вот только подумать о себе в том же ключе, что вдруг в один момент она может оказаться вне милости Матери просто потому что Матери так заблагорассудилось, она не могла. Избалованная слишком много о себе возомнила за это время. Оно только Богине на руку, по правде говоря. Провал проверки Верховную не тревожил в той степени в которой бы мог. Не выйдет эта крошка – всегда можно будет сделать ещё. Нет никакой надобности хранить бунтарский дух рядом с собой. Это противоположность тому, чем Лейс была задумана. Хотя, может Богине и правда будет немного горько. Эта шёлковая дочурка была особенно славной. Чего только стоит то, как Лейс безвольно обмякла в Её холодных руках. Верховная улыбнулась про себя в чём-то среднем меж умиления и даже удовлетворения, будто дитя измучилось после долгой тренировки, а не билось в судорогах и вопило последний…час, если Её чувство времени Её не обманывало. Создание продолжало вздрагивать порой, издавая тихие, болезненные стоны – она была в состоянии сравне почти идиотии, не способная толком осознавать себя или выражать свои мысли (пусть это было и не нужно, шёлковая уже не думала). С такой Лейс работать было значительно легче. Богиня даже переделала пару нитей, которые, как Ей казалось, легли недостаточно ровно пока куколка оказывала активное сопротивление. Все её дерганья, какими бы ни были забавными и милыми, сильно помешали аккуратности и так нелёгкой работы. Процедуру затрудняло то, какой миниатюрной была девочка по сравнению с Верховной Матерью. Контролировать процесс было той ещё задачей. Не исключено, что это одна из причин болезненности процедуры для Лейс. Матери, особенно когда дочурка постоянно двигалась, было трудно контролировать свои движения и прикладываемую силу. Ну, что поделать, говорила Она себе, за что-то приходится платить. Не то чтобы срыв был виной дочери, но и не она единственная страдает: даже будучи высшим созданием, Матерь не могла сказать, что от напряжения и монотонной работы не уставали пальцы. Она позволила себе явится во всей ужасающей красе, обнажая остальные шесть рук. Работа была почти закончена. Ещё не уставшие две конечности подхватили куколку, другие две взялись за инструменты и шёлковую нить пока последние свободные и не уставшие разминали основную работающую руку насколько это было физически реально. Истинная форма, по мнению самой Богини, была слишком пугающей. Несмотря на собственные убеждения в прямой связи между страхом и властью, Ей нельзя появляться слишком устрашающей и непривлекательной внешне – Она предпочитала оставаться миловидной и, надо сказать, не без тщеславных замашек очень ценила свой внешний вид. Запугивать авторитетом и способностями, но на люд выставлять изящное, грациозное величие и невинную симпатичность – лучше так, чем распугать народ около-паучьей формой. Она точно не смогла бы вызвать и толики доверия если всем бы являлась восьмирукой. Это уже больше походило на какую-то детскую страшилку, чем на первоисточник чего-то столь утончённого и прекрасного, как Шёлк. Из неторопливой разминки Её вырвал особенно громкий всхлип Лейс: с прекращением бесконечной стимуляции измученных нервов она начала приходить в себя. Верховная тут же пресекла любые её попытки к движению и очень быстро вернулась к процессу, не заботясь о том, чтобы скрыть не так нужные в данный момент остальные руки. Предстать в таком виде перед дочерью Ей страшно не было, уж дочерь пусть знает. К тому же, очень маловероятно, что куколка успеет очнуться достаточно, чтобы что-то осознать. Операция была ещё не окончена, хоть и близка к своему завершению, для скорого разного уровня облегчения всех в ней участвующих. Лейс пронзительно завопила как только ощутила контакт с холодным инструментом, уже не от боли как таковой, а в чистом, ни с чем несравнимым, отчаяние. Благо, мучаться ей оставалось недолго.