Последний вдох Первого из людей

Адам сидел на плоском валуне, тяжело дыша, будто экономил каждый вдох. Рука висела безвольно, переломанная почти пополам; локтевая кость пробила кожу и торчала вперёд, а запястье выгнулось назад под таким углом, что даже привыкшему к виду смерти Адаму стало нехорошо. Он резко перетянул плечо жгутом из сорванного камыша, контролируя пульс и выравнивая дыхание. Кровь текла струёй. Красная, густая. Однако далеко не вся кровь на траве принадлежала ему. Перед ним, на соседней скале, устроившийся почти как на троне, сидел Кархародонтозавр — огромный, под стать древней Земле. В его боку торчало самодельное копьё, от которого осталась лишь раскрошенная головка и обломанное древко. Монстр размером с небольшой дом: метров пятнадцать длиной, с пастью почти в четыре, утыканной саблезубыми клинками, некоторые из которых легко сравнялись бы с Адамовым предплечьем. Он дышал хрипло, шумно, облизывая кровь со своей раны. И так они сидели, просто молча глядя друг на друга. Две древние твари одного проклятого мира. А-а-ааххх… д-д-д-хрх-ааа… ммм-рх… Невозмутимый взгляд Адама чуть дрогнул — на секунду, не больше. Иногда ему хотелось порвать себе барабанные перепонки, чтобы никогда больше не слышать...их слов. — Молчи. Но зверь продолжил рычать. Адам понимал. Он всегда понимал. И к сожалению слишком много времени провёл среди подобий тех, кого когда-то называл друзьями. Он убивал их, одного за другим. Привык ли? Нет. К этому нельзя привыкнуть. Он просто давно научился делать вид, что привык. А-а-а-д-д… хрх-аа… м-рх… э-эт-та… т-херрит-хория… м-мо-яяя… т-тепеерь… — Нет, Жолейло. — Голос у Адама был тихий, без угрозы. Усталый. — Это мой дом. Уходи, пока ещё жив. Н-н-не… м-могу… Е-ддыы… н-неееет… Губы Адама едва заметно дрогнули. Если бы не она… если бы не они… Если бы Ева не коснулась проклятого плода, если бы он уследил за ней — мир не превратился бы в это. В вечную агонию для тех, кого любил и кем дорожил. В то, что заставляет их рвать друг друга по безумному инстинкту. Это их с Евой вина. Их бремя. И теперь он защищал последнее важное для него место, где была Ева, где был дом. Где был его ребëнок, который ещë не родился. Т-ты… у-уходии… — Не могу, Жолейло. — Голос едва дрогнул: то ли сожаление, то ли раздражение. — Ты знаешь, что не могу. Она… Рык оборвал его. Т-Ы… ВС-ХРР… ЕЩ-Щ-ЩЕ… ЗАЩЩИЩ-ХРР-ЩАЕШЬ… ЭТ-ТУ… ТВ-ВВ-ААРЬ?! И снова рык. П-ПО-ЧЕМУУ?!! Адам поморщился — не от боли в руке. От того что существо посмело произнести. Да, они подвели весь Эдемский народ, но всё ещё являлись высшими созданиями. Верховными над всем живым. Но куда хуже неуважения...рептилия посмела открыть пасть на его жену. — Следи за языком, Жолейло. Но тварь уже кипела, и ярость её была безумной, въевшейся в само существо еë гнева и боли. Э-ЭТО… ИЗ-ЗАА… НЕ-ЕЁЁ… ВВ-ССЕ… ЭТО! РРХААААААРРГГХХ!!! ИЗ-ЗА НЕ-Ё… МОИ… ДДЕТТИ… ГИБ-НУТ… ОТ ГОЛЛ-ОДА!!! — НЕТ, Жолейло. — Адам поднялся рывком, даже не взглянув на беспомощно дернувшуюся конечность. — Я не уследил. Я. Я виноват. Она — моя жена. Моя часть. Мы неразделимы. И если ты угрожаешь ей… Он заговорил тише, но слово звучало как гром. — Ты умрёшь, Жолейло...Мне жаль. Ответ последовал мгновенно. Чудовище рвануло вперёд, набирая скорость, способную снести слона. Около семидесяти метров разделялись ударами гигантских лап, под которыми земля вспучивалась и трескалась. Хвост раскачивался, выбивая деревья с корнем, дробя камни. Воздух дрожал. РРЫЫЫЫААААААРРГГХ!!! Но Адам так и не шелохнулся. Когда оставался один прыжок — всего один — он легко сместился в сторону, с которой у твари было копье. И в ту же секунду левую половину тела Жолейло скрутило судорогой. Он рухнул, как подкошенный, вспахивая мордой землю и камни, сминая валун, на котором секунду назад сидел Адам, и, скользя, снеся половину подлеска. Ч-что… ч-тт-о-оо… т-ты… сдеел-ааал…?! Внезапно жалобно просипело существо. Древний динозавр чувствовал ужасную боль. Его чешуя, мышцы и нервы горели от нестерпимых спазмов. Жолейло захрипел — его лёгкие сдавались, он уже проиграл. И он понимал это. Понимал на уровне инстинктов. Адам подошёл спокойно. Осмотрел зверя сверху вниз — не как охотник смотрит на добычу, а как человек смотрит на умирающего товарища, которого вынужден убить. Он остановил взгляд на гигантском глазе, распахнутом от ужаса и боли и ответил старому другу. — То, что должен был, Жолейло. Прощай. Выпаренный концентрат яда древнего гнилостного червя, попавший в кровь гигантского динозавра с наконечником переломанного копья - добрался до сердца. Обычно такому массивному телу нужно было минут пятнадцать, чтобы яду всерьёз ударить по нервной системе. Но зверь бежал слишком быстро, ослепленный яростью и гневом. Сердце гнало кровь слишком отчаянно, разливая яд по всему телу. Судороги — и всё. Огромное тело перестало дёргаться. Глаз помутнел. Адам выдохнул — неглубоко, сил было мало — и провёл единственной уцелевшей рукой по лбу мёртвого друга. Почти что благословил, куда бы ни отправилась душа Жолейло. Или простился. Во второй раз. Он отшёл, раздвинул кусты и вытащил тяжелую телегу из брёвен, с парой каменных инструментов на дне. Заскрипел зубами от осознания, что с двумя руками было бы куда проще. Да и то, что он не рассчитал, куда повалится туша, его совсем не успокаивало — теперь придётся тащить в обход. Адам делал это сотни раз. И каждый раз чувствовал, как с каждым убийством - внутри становится всë более пусто. Всё проще. Всё холоднее. Животные никак не могли вбить себе в головы что человек в первую очередь бьёт не силой и не умением. Он бьёт умом. Бьёт коварством. А когда понимали - становилось слишком поздно. Адам знал каждую секунду драки, или скорее охоты - заранее, будто дурацкую формулу: Начало столкновения. Их признание в нëм Первого человека. Их боль. Их злость на Еву...Их ярость. И наконец их смерть. Он уже не дрался. Он просто выполнял обязанность. Рыбалка, в которой правда приманкой был он сам. Ну, даже так не без рисков - Адам оглядел свою переломанную руку, слегка приподнимая. Он размотал жгут. Кровь уже запеклась. Затем он сорвал траву, разжевал, приложил к месту, стиснув зубы, где кожа разошлась и кость мерзко торчала. — На первое время хватит… — тихо пробормотал он, подбадривая сам себя. --- Девять часов он тянул за собой телегу и разделывал самые сочные куски зверя. Не съесть его было бы напрасным убийством. Напрасной смертью его товарища. Девять часов без остановки, пока тело гудело от тупой боли, а рука, потерявшая чувствительность - висела мёртвой веткой. В телеге — только самые тяжёлые, самые питательные куски. Остальное он оставил тем, кто выжил в этой части леса. Не из жалости — из расчёта. Мясо не хранилось долго, а он с Евой едва ли осилили бы даже то, что он взял сейчас. К тому же яд всё ещё находился в волокнах мяса; местным хищникам и падальщикам он навредит - будут думать что мясо в этой части больное и держаться будут поодаль от его дома. А вот в огне яд исчезнет. Сотни градусов тепла в костре обработают мясо и позволят есть его без опаски для здоровья. Для Евы и Адама опасности не было. И он шёл, слыша, как тяжёлая тележная ось прогибает землю. Шёл и думал о том, как неприятно было малейше промахнуться в расчёте падения туши и в расчёте первого удара. Рука и стёртые от ходьбы стопы были ему наказанием. Он устало шёл и чувствовал, что конечность вот-вот отнимется — её нужно вправлять. Он мог и сам… но... двумя руками проще. Да и Ева всегда… всегда хотела участвовать. Беременность, Эдем, всё пережитое — Она... Она безумно боялась быть бесполезной. Безумно боялась быть бесполезной для него, для Адама. И яблоко "подарившее" ей сомнения - не помогало совсем. Ева итак уже каждый день рыдала и едва спала, за то что сделала с миром и...ладно бы с миром. Адам страдал в мире греха. Не познав греха он делал ужасные поступки, просто потому что всегда должен был выбирать из двух зол. И всегда выбирал без колебаний, но она видела сквозь его новоявленную серьёзность. Сквозь броню его мужества - она видела как ужасно рвётся его душа. И это её убивало. Однажды Ева даже попыталась отнять у себя жизнь, чтобы прекратить его страдания. По её мнению она была причиной всех его мучений. И лишь убедилась в этом, когда увидела его глаза, в которых отражалась она с каменным ножом у своей груди. В них тогда было столько боли, столько агонии, столько СТРАХА. И опять из-за неё. Она просто не смогла добить его тогда - воткнув нож себе в сердце, за что он был ей безумно благодарен. Потому он знал её слишком хорошо, чтобы отнимать у неё то небольшое, что давало ей чувство нужности. Буквально малейшее участие в любом его действии - делало её счастливой. Особенно когда дело было в заботе о нём. Уже не говоря о том что делала она это всегда профессионально и... С настоящей теплой любовью. Адаму очень нравилось то как Ева его любила, это было единственное тëплое что оставалось у него от Эдема. Возможность почувствовать его любовь. Оставалось дотерпеть. Когда он вышел из-за деревьев, взгляд скользнул по знакомому костру под каменным карнизом, укреплённым бревенчатыми балками. И по тёмно-каштановым, чуть спутанным волосам женщины, сидящей у огня. Она услышала шум — повернулась резко, сжалась, будто готова бежать или нападать. Глаза мокрые. Она снова плакала... Конечно он мог её понять. Жить в мире, где всë ненавидит тебя за один выбор…довольно тяжело. Всë кроме единственного человека, которого она сама не подумав предала. И стоило ей понять, что перед ней не тварь, а он, — выражение сменилось так, будто её душу одновременно разрывало от счастья и боли. — АДАМ! Она подскочила, придерживая немного округлившийся живот одной рукой, и побежала. Стоило ему увидеть этот тусклый свет в её глазах — свет, которым он жил — всё напряжение, весь холод, вся кровь на теле растворились. Это была женщина, ради которой он покинул Эдем. И ни разу, ни на одно малейшее мгновение - он об этом не пожалел. Адам успел лишь приоткрыть здоровую руку, отпуская телегу, чтобы принять Еву в объятия, слегка улыбнувшись - устало, приподняв один уголок губ. Это была его самая искренняя улыбка. Такая редкая после Эдемского счастья... А в следующую секунду Ева просто сбила его с ног, обхватывая его и ногами и руками - утыкаясь лбом в его крепкую шею. Он успел отвести переломанную руку, но боль всё равно прошила его насквозь. Первый человек, однако, не дрогнул. Показать свою боль в такой момент - означало рубануть прямо по еë душе. Адам обнял её крепко и очень тепло, будто боялся, что если моргнёт — она исчезнет. Они лежали так ещё несколько минут, будто есть лишь они одни в этом мире. — Я фкучала… пофему… ты так дофго, ду-ва-ак?.. — пробормотала Ева ему в плечо, всхлипывая. Потом подняла лицо — мокрое, но уже со знакомой жеманно-недовольной мимикой, которая всегда смешила его. — Ты хоть знаешь, как я волновалась, а?! — Эта тварь была больше обычного, Солнце — устало вздохнул Адам и неохотно показал руку. Он хотел уточнить, сказав "помнишь Жолейло", но осёкся - ей такая информация явно ни к чему. Особенно если она его помнила. Ей его ещё есть. Она тут же отпрянула, ахнула, перестала так сильно его сжимать. Глаза снова заблестели от слёз… но сейчас было явно не время давать волю слабости - еë муж нуждался в ней. Нуждался в её заботе, в еë ласках, в её любви. Она собралась силой воли, взяла его за здоровую руку и повела под каменный свод жилища, бормоча что-то вроде: «Этому ребёнку ещё нужен отец…» Её пальцы были мозолистые — такими же были и его. Она обустраивала очаг, носила травы, помогала резать шкуры и собирала фрукты, да плоды с грибами. Но для него её прикосновения всегда были мягче всего, что он когда-либо знал. Мягче самых нежных лепестков. Она усадила его на длинный камень, покрытый мхом. Полила рану тёплым соком трав, смывая землю и листья. Потом, опустив глаза, тихо спросила: — Готов? Адам уже прикусил бревно, только кивнул. Резкий рывок. Сухой хруст. Мир вспыхнул белым светом — не болью, а чем-то гораздо глубже, древнее. Бревно треснуло у него во рту и разлетелось щепками. Но он не закричал. Не позволил себе так ей навредить, насколько бы это его боль ни была очевидна. В то же время Ева уже профессионально накладывала связки лечебных трав, нежно дула на рану, что-то приговаривала. Затем влила в его рот густую серо-зелёную смесь; снотворное всегда действовала быстро, к сожалению это было самое близкое к анастетику из того что у них было тогда. Переложила его на сено, подложив свои широкие бёдра ему под голову. Фиксировала руку палками и жгутами — отработанными, уверенными движениями. Когда он пришёл в себя через несколько секунд, он уже лежал, положив голову ей на колени, а она наклонялась над ним, шепча слова любви — нежные, тихие, почти отчаянные. Её пальцы гладили его лоб, плечо, подбородок. Она знала, как сильно он держался весь день. Она знала, как ему трудно. Она знала что должна позволить ему расслабиться, позволить ему захотеть этого. И Она знала что самым тяжёлым для него - было быть сильным. Сильным для неё. Адам же смотрел на неё сквозь уже полузакрытые веки… на эти чистые, тускло-золотые глаза, такие живые, такие мокрые, беспокойные и любящие… и почувствовал, как морщины на лбу разглаживаются, как усталость отступает на миг. Он снова улыбнулся. Какая-то старая, эдемовская часть его улыбнулась. А затем протянул ей небольшой, чуть-чуть мятый цветочек из-за пазухи. С ещё сохранившимся корнем, чтобы она могла Его посадить. Он был самым обыкновенным, очень ярко-жёлтым. С маленькими, нежными лепестками. — Сегодня на охоте, мне показалось что я смотрю в Твои глаза. Сказал он тихо. — Это помогло мне, немного. Сделало день теплее, как там. И сразу после своих слов, он в последний раз взглянул с нескрываемой любовью в еë глаза - и растворился во сне. Ева смотрела на него долго. С той жуткой, рвущей сердце смесью тоски, любви и ещё чего-то. Чего-то необъяснимого. Слезы падали на мирно спящее лицо Адама, пока он, не осознавая во сне - держал её за руку. Ева нежно держала цветочек между своими пальцами второй рукой... А затем резко сжала его в руке, сминая цветок в жёлто-зеленую кашицу. Ей было обидно так жестоко уничтожать его подарок, но она вынуждена была это сделать. — Жалкий подражатель. Прошептала Ева с презрением. — Ты для него - не мои глаза. И вытерев о траву то, что осталось от цветка положила ладонь ему на щеку - поглаживая и охраняя его сон как бриллиант, вытирая редкие капли, что падали на его лицо. Сквозь слезы она улыбалась. Сейчас она наконец была счастлива, впервые за весь день. Так он и закончился.