Последний вдох Первого из людей

Для Адама это воспоминание промелькнуло быстро — словно издëвка. Он лишь машинально потёр предплечье там, где когда-то проходил рваный зигзаг открытого перелома, а сейчас красовался шрам, что был древний как весь мир. Потëр и фыркнул. От отвращения к себе прежнему: наивному, благодушному идиоту, который ещё умудрялся верить, что что-то можно исправить словами. Который ещё умудрялся верить, что где-то может быть дом. Который ещё умудрялся верить хоть кому-то. Он скосил взгляд на зеркало. Криво стоящее, показывающее только половину его тела. И, честно, даже этого было слишком много. Тощие, онемевшие белёсые ноги, что он не чувствовал, да и при райской жизни почти не использовал за имением крыльев. Руки — были исцарапаны, в засохших разводах золотой ангельской крови. Щетина да чёрные впадины под глазами, в которых золотые радужки будто горели на дне какого-то глубокого колодца. Зубы — острые ряды. Слишком острые для человека, собравшиеся в кривую ухмылку, раздражённую и пустую одновременно. Бессмысленную. Серо-синий, позолотевший от дыхания протез лёгкого с буквой V, поднимающийся под рёбрами с каждым вдохом — не по размеру, не по пропорциям, как дешёвая копия былого величия. (Хотя определённо не дешёвая) Торчащие рёбра, словно разинутая пасть монстра с разбитыми зубами, в которой... В которой было сердце. Это идиотское, упрямое сердце, бьющееся буквально в собственном соку - на виду у всего мира, ритмично, громко — с белой заплаткой сбоку, будто древний двигатель на скорую руку залатали скотчем. Он едва удержался, чтобы не схватить подлокотник и не швырнуть его в зеркало. Как же он ненавидел видеть себя таким. Или — если честно — видеть себя вообще. Самое жалкое напоминание обо всех грехах человечества, обо всём, что не сделал, обо всём, что не спас. И о их...нет ЕË ошибке. О том, как она обрекла людей на страдания. Как он позволил. Как вообще посмел потом называть себя отцом. Внезапно нижнее левое «ребро» — то, которого давно нет по очевидной причине?— полоснуло резкой фантомной болью. Как будто кто-то схватил его изнутри и медленно, почти кокетливо, начал выкручивать. Так бывало. Особенно когда он вспоминал Еву. Иронично, что боль появилась только после её… второго предательства. Будто тело решило напомнить: даже если что-то оторвали — оно продолжает болеть. Особенно если он считал это своей частью. Адам помассировал переносицу, скривившись в сардонической ухмылке: — Я вашу маму… в прямом и переносном. И откинулся, прикидывая, что будет дальше. План уже был. О, да, план был великолепный. Настолько злодейский, что его создатель сам собой восторгался. «Но что отличает злодея от *супер*злодея?» — когда-то спросил один гений. «Правильно. Спецэффекты». Адам ухмыльнулся шире. --- Спустя шесть часов Одетта проснулась от того, что в неё швырнули металлическое корытце. Оно глухо ударилось об бок, звонко прокатилось по полу. Она поморщилась — сначала от света, потом от того, что спала на сраной жёсткой каталке, а еë благородная кровь и...жопа этого не терпят. Ну и наконец — от самого факта попадания корытом. — Утро доброе, сучка! — бодро отрапортовал Адам. — Пора подниматься… а стоп, я же не могу. Он, судя по интонации, был очень доволен своим остроумием и сверлил её с укоризной, будто то что он не способен встать - исключительно её заслуга. — Давай просыпайся и делай уже, блять. — Он кивнул на свои ноги. Она ещё раз недовольно моргнула — от голоса, от его наглости, от того, что всё это не сон. Хотя… может, и к лучшему. Особенно если вспомнить тот момент. Первый — и, судя по всему, единственный — поцелуй в её жизни. И адской, и земной. С существом, сердце которого в тот момент выливало кровь на её руки. Если она когда-нибудь расскажет об этом Кларе — та захлебнётся от зависти. Наконец-то будет чем заткнуть сестре рот за все эти годы хвастливых «романов». И пустых выебонов про то что она уродка и никогда не найдёт парня со своей кислой рожей. Одетта медленно встала, грациозно потянулась, позвоночник хрустнул как арфа, пережавшая струну. Исправила пучок, взяла свежие перчатки и, собираясь с мыслями, готовилась к самой муторной части своей работы. Она подошла к столу, стараясь выглядеть профессионально, но получалось слегка злорадно — этот баланс у неё выходил природно. — Теб… Вам, вероятно, стоит перевернуться на живот, — сказала она, вытаскивая визор. — Чё это? — Адам уже отцеплял ремни и переваливался, крыльями сбив как минимум три прибора. — Специальный энерговизор. Воспринимает Термо- и электро-следы, даже самые слабые. Используется в обработке микроэлектроники. Но... Она многозначительно щёлкнула пальцем по боковой панели. — Я нашла ему более достойное применение. Нейрохирургия например. — И че? Я тебе не Робокоп, блять. Ты меня уже сколько этим паяльником препарируешь? Ещё гайку на пупке мне открути, чтобы жопа нахуй отвалилась. — Я могу делать это без визора, — спокойно заметила она. — Ладно-ладно, пошутить уже нельзя, сучка, ты чё, — пробурчал он, уже понимая, что «на глаз» — это перспектива не из лучшего разряда. — Анестезия? — спросила она по долгу службы. — Нет. Ты знаешь. — Я обязана спросить. Адам зыркнул на кандалы с въевшейся кровью и прищурился. — А они тоже были перед выбором? Одетта едва повела губами слегка приподняв уголок одной из губ: — Они — не ты. Почему-то эта фраза его резко разозлила. Адам не знал почему — ведь она была правдой. Он промолчал, стиснув зубы. Одетта закрепила дополнительные ремни, добавив с той стороны, где он раньше разорвал их рукой, когда сорвался и прижал её к себе. Воспоминание мелькнуло, заставляя еë приятно поежиться. Одетта задержалась взглядом на его спине. Изрезанной, широкой. Гладкая золотистая плёнка крови, покрывавшая своды его спины ровно бликовала под лампами, заставляя итак вскрытую спину сверкать каким-то неправильным божественным сюрреализмом. Перья огромных архангельских крыльев — золотые, хоть и потускневшие, грязные, слипшиеся от крови - подрагивали от напряжения. Для неё это было крайне завораживающее, с неправильной точки зрения - зрелище. Она сглотнула, надела визор — и приступила. --- Операция шла почти так же, как и предыдущие, кроме того, что начала она с нижней части — там всё было проще: он её не чувствовал, хоть мышцы и дёргались, будто жили отдельной жизнью. Странное ощущение — наблюдать, как твоё тело пляшет, а ты не можешь почувствовать ни черта. Но когда она пошла выше… Она заранее сунула ему в рот скрученную металлическую ванночку. Мудрое решение. Спектр его боли был таким, что даже теперь ей сложно было подбирать слова. Стол после первых же секунд пошёл трещинами. Ванночка превратилась в стальные брекеты. Одетта успела вовремя отползти за его спину: крылья, взметнувшись, устроили ураган. Сыпались иглы ангельского железа, блестящие смертоносные ножи. Но он держался за своё сознание. Зачем-то терпел боль хоть и видно было в какой он агонии. С явным намерением, явной причиной не позволить себе отключаться чтобы знать что он должен пройти из-за этой раны. С какой-то тупой звериной решимостью терпеть именно эту боль. Одетта поняла — это было его наказание. Его способ не забыть, как он получил эту рану. Наказание за наивность, за глупость, за беззащитность. Это был способ не забыть кто сотворил с ним это и боль позволила бы это сделать, позволила прочувствовать цену своей ошибки. Когда она уже почти завершила, стол под ним просто сложился — как картон. Он царапал бетон когтями — настоящими, костяными, короткими и острыми. И наконец — финальный щелчок. Последняя клетка. Последний шов. Диск встал на место. И в ту же секунду её снесло крыльями, как выстрелом. Она впечаталась в гаражную дверь, выбив её наружу с грохотом. Пыль столбом, свет мерцает. И когда всё осело… Перед ней стоял ОН. Только в больничных штанах. С распахнутыми крыльями. Яркие красно-золотые глаза, безумные от боли, ярости, облегчения, чего-то ещё. Грудная клетка открытая, сердце грохочет. И — главное — он стоит. Он стоит. На СВОИХ ногах. Да, с лёгкой поддержкой крыльев, совершая взмахи время от времени, но стоит. Одетта лежала в пыли, дрожа, и только сейчас поняла — очень чётко, от чего ей захотелось вжаться в пол ещё сильнее: Сейчас решается её судьба.