Общие карманы дырявых курток

Глава 4: Ночь на крыльце

The game is on again

A lover or a friend 

A big thing or a small

14 декабря 1990 года. 2:47 ночи.  Минус двадцать четыре. В подвале все спят, буржуйка тлеет углями. Хёнджин не спит уже третий час. Сидит на матрасе, смотрит в потолок. Мысли рвут изнутри: Минхо кашляет всё сильнее — вчера на рукавке кровь была. Чонин слишком маленький для этого ада. Еда кончится завтра. А если кто-то не вернётся? Если Феликса не будет рядом? Сердце сжимается от последней мысли. Хёнджин прижимает ладонь к груди, будто может унять боль. Тихо встаёт, натягивает куртку, суёт “Приму” за голенище. Дверь скрипит, но никто не просыпается. На крыльце разрушенного детсада могильный холод. Хёнджин садится на бетонную скамейку, чиркает спичкой. Огонёк освещает лицо — усталое, с синяками под глазами, с резкими морщинами между бровей. Выдыхает дым длинной струёй. Луна в дымке, небо звёздное, но звёзды кажутся холодными и чужими. Скрипит снег за спиной. Хёнджин оборачивается — Феликс. В тонком свитере, штанах и общей куртке, босиком. Зубы стучат, губы посинели. — Ты чего… — Хёнджин вскакивает, голос срывается. — Надень нормально, идиот! Замёрзнешь насмерть! Феликс упрямо садится рядом, плотно прижимается плечом. Хёнджин чувствует, как дрожит его тело. — Вместе теплее. Почему не спишь? Хёнджин выдыхает дым в сторону, голос тяжёлый: — Не могу. Мысли лезут. Как черви. — Какие? Расскажи. — Про завтра. Про то, что еда кончится. Про Минхо — кашляет всё хуже. Про Чонина — он вчера спросил, когда Новый год. А у нас даже свечки нет. Про… — замолкает, смотрит в снег. — Про меня? — тихо спрашивает Феликс. Хёнджин вздрагивает. Поворачивается. Луна освещает лицо Феликса — бледное, с инеем на ресницах, с тенью страха в глазах. — Да, — хрипло признаётся Хёнджин. — Про тебя тоже. Феликс кивает, будто ждал этого. — Я тоже боюсь. Каждую ночь просыпаюсь от кошмаров. Мне снится, что вас всех забрали. А я один в подвале. Сижу, обнимаю колени и ору. Но никто не приходит. Голос Феликса ломается на последнем слове. Хёнджин тушит самокрутку, поворачивается к нему всем телом. — Расскажи что-нибудь. Про себя. Хорошее. Отвлечёшься. Феликс смотрит в снег, улыбается воспоминаниям: — Мама пела мне колыбельные. На английском. Twinkle twinkle little star. После её смерти… я сам себе пел. Ночью. Когда отчим орал и бил. Лежал под одеялом, закрывал уши и пел. Тихонько. Чтоб не слышал. — Спой сейчас, — просит Хёнджин. Голос дрожит. — Серьёзно? Щас? На морозе? — Пожалуйста. Хочу услышать. Хочу, чтоб ты спел для меня. Феликс смущается, краснеет, но начинает тихо: Twinkle, twinkle, little star… Голос дрожит от холода и эмоций, но чистый, высокий, как звон стекла. Хёнджин слушает, не дыша. Глаза жжёт. Когда Феликс замолкает, говорит хрипло: — Красиво… У тебя голос… как у ангела. Как будто светится.  Феликс краснеет сильнее, отводит взгляд. — Не смеши… Это просто колыбельная. — Нет. Это… спасение. Когда ты поёшь — я верю, что мы выберемся. А у тебя что ещё было хорошего? Феликс думает, глаза теплеют: — Лето было. Мы с мамой на речку ходили. Я плавать учился. Она держала за руки, смеялась… Говорила: “Мой русалка!” А у тебя? Хёнджин долго молчит. Голос становится совсем тихим, почти шёпотом: — Собака была. Кками. Отец прибил его. За то, что на ботинки написал. Я пришёл из школы — он в луже крови лежит. Рот открыт, язык… Я сидел рядом, гладил. Плакал. Думал: “Это из-за меня”. Феликс смотрит широко раскрытыми глазами, полными боли. — Сука… какой урод. А ты… ты его похоронил? — В огороде закопал. Ночью. Тайком. Камень положил сверху. Написал углём: “Кками. Мой друг”. Пауза. Феликс осторожно спрашивает: — А мама… она что? Хёнджин вздрагивает. Смотрит в снег. Голос становится ещё тише, почти безжизненным: — Мама… сбежала. Когда мне было двенадцать. Собирала вещи — я видел. Просил остаться. Плакал. Она гладила меня по голове и говорила: “Ты уже большой, Хёнджин. Сам справишься”. Ушла ночью. С одним мужиком из соседнего дома. Оставила записку: “Прости. Я не могу больше”. Феликс замирает. — Она… знала, какой он? Хёнджин кивает. Глаза пустые. — Знала. Видела всё. Как он Кками убил. Как меня бил. Но ушла. Я её люблю… и ненавижу одновременно. Понимаю — хотела жить. Но как она могла оставить меня с этим зверем? Я же её сын… Голос ломается. Хёнджин сжимает кулаки так, что костяшки белеют. Феликс медленно кладёт ладонь ему на плечо. — Она была слабой… А ты сильный. Ты выжил. Ты здесь. С нами. Хёнджин смотрит на Феликса. Глаза блестят. — С тобой. Молчат. Феликс придвигается ближе. Плечо к плечу. Хёнджин чувствует тепло сквозь куртку. — А если б не здесь… чем б занимался? — спрашивает Феликс. — Рисовал бы. У меня альбом был в детстве. Маму рисовал, Кками… всех. Хотел в художественное поступить. — Нарисуешь меня? Хёнджин смотрит на него. Долго. Слишком долго. Глаза темнеют. — Нарисую. Каждый день. В каждом альбоме. — Обещаешь? — Клянусь. — А если б можно было… что б загадал? Одно желание? — шепчет Феликс. Хёнджин смотрит в небо. Голос твёрдый, но дрожит: — Чтоб Минхо не кашлял. Чтоб Чонин вырос нормальным. Чтоб Бан Чан не винил себя за всех нас. Чтоб… — замолкает, смотрит на Феликса. — Чтоб ты всегда пел. Феликс смотрит на него внимательно. Глаза блестят. — А ты? — Я? Чтоб у нас был настоящий дом. Не подвал. С комнатами. С окнами. И чтоб всегда было тепло. И чтоб… — сглатывает. — Чтоб ты был счастлив. Феликс замирает. Потом тихо: — Хён… спасибо. Хёнджин удивлённо поднимает брови. — За что? Феликс смотрит на него, глаза мокрые от слёз, но улыбка искренняя. — За тот день. Когда я наткнулся на тебя. Я бежал, не знал куда. Хотел просто лечь в снег и… исчезнуть. А ты протянул руку. Сказал: “Пошли со мной”. И с того дня… я перестал чувствовать себя одиноким. Хёнджин молчит, сердце стучит в горле. — Ты… правда так думаешь? — Правда. Несмотря на всё это дерьмо вокруг — голод, холод, страх… Я умею улыбаться. По-настоящему. Потому что знаю: я не один. У меня есть вы. Есть ты. И вот сейчас… сидеть с тобой вот так, говорить по душам… это лучшее, что у меня было за два года. Слёзы текут по щекам Феликса. Хёнджин вытирает их большим пальцем. Движение медленное, осторожное. — Не плачь… — шепчет. — Я тоже… я тоже счастлив. Когда ты рядом. Феликс улыбается сквозь слёзы и прижимается лбом к плечу Хёнджина. — Спасибо, что спас меня. Не только тогда. Каждый день спасаешь. Хёнджин обнимает его — крепко, но нежно. Впервые так. — Я всегда буду тебя спасать. Всегда. Феликс начинает зябнуть сильнее. Хёнджин замечает, голос становится резким: — Идём внутрь, замёрзнешь к чёрту! — Ещё пять минут. Пожалуйста. Хёнджин кивает, сжимает кулаки. Через три минуты Феликс засыпает на его плече. Голова тяжёлая, тёплая. Волосы пахнут дымом и мылом. Хёнджин не шевелится. Смотрит на спящего. Проводит взглядом по бровям, по губам, по шее. Сердце стучит так громко, что кажется — разбудит. — Если б можно было… — шепчет, голос ломается. — Я б тебя в кармане носил. Всегда. Не отпускал бы ни на шаг. Защищал бы от всего этого дерьма… Феликс бормочет во сне, прижимается ближе. Хёнджин осторожно поднимает его на руки. Несёт в подвал. Шаг за шагом, стараясь не скрипеть половицами. Руки дрожат не от холода. Укладывает рядом с Чонином, накрывает одеялами. Стоит секунду, смотрит. Наклоняется. Губы почти касаются макушки. Дыхание замирает. — Приятных снов… — выдыхает так тихо, что звук тонет в тишине. Ложится рядом и берёт руку Феликса в свою. Пальцы переплетаются сами собой. И засыпает. Впервые без кошмаров. Впервые чувствуя, что живёт. В подвале тишина. Только буржуйка потрескивает.  Два мальчишки спят, держась за руки. Их чувства ещё не имеют названия — слишком страшно произнести вслух. Но это тепло, что разливается в груди, сильнее любого огня. Оно греет их глубже, чем буржуйка, и светлее, чем луна за окном. Пока они вместе — они живы.  По-настоящему живы. Восемь человек дышат ровно.