Общие карманы дырявых курток

Глава 5: Чай с горькой правдой

Though it's hurting me

Now it's history

I've played all my cards

17 декабря 1990 года. Минус двадцать восемь. Снег валит так густо, что за выбитыми окнами ничего не видно, только белая стена. В подвале впервые за всё время пахнет не тушёнкой, не гречкой, не мокрой одеждой, а сладким фруктовым чаем с настоящим сахаром. Бан Чан и Чанбин принесли целый брикет индийского чая и три куска рафинада. Минхо, не говоря ни слова, набил буржуйку дровами до самого верха, чтобы тепло разошлось по всем углам. Лампа «летучая мышь» горит ярко, отбрасывает длинные тени на стены. Восемь алюминиевых кружек стоят в круге на ящике. Пар поднимается к потолку и растворяется в холодном воздухе. Все сидят тесно, почти на коленях друг у друга. Кто-то в двух свитерах, кто-то в одной куртке на голое тело. Сначала просто молчат, греют руки о кружки, наслаждаются теплом и сладостью. Джисон первым нарушает тишину, голос дрожит от волнения и от того, что впервые за долгое время в животе тепло: — У кого какие мечты? Чем бы хотели заниматься, если бы… всё было по-другому? Он сам начинает, чтобы другим было легче: — Я бы писал музыку. У меня была гитара… папа подарил на день рождения, когда мне было десять. Я сочинял песни, пел под окном соседке. Она улыбалась. Я бы стал музыкантом. Настоящим. Чтоб мои песни играли по радио, и люди бы плакали от счастья, а не от боли. Бан Чан улыбается, голос мягкий: — Я бы женился пораньше. Лет в двадцать — двадцать три. На хорошей девушке. Завёл бы детей. Дочку обязательно. Назвал бы её Соён. И сына — Чанхёк. И каждый вечер приходил бы домой, обнимал бы их. Говорил бы: «Я дома». И никто бы никогда их не трогал. Чанбин хрипит, сжимая кружку так, что металл гнётся: — Я бы стал бойцом ММА. В детдоме был старый телевизор, по субботам показывали бои. Я смотрел и думал: вот бы вырасти и стать таким же. Чтоб никто никогда не смог поднять на меня руку. И на вас. Я бы всех их вырубал. Честно. На ринге. Сынмин говорит почти шёпотом, будто боится, что мечта рассыплется: — Я бы учился на врача. На хирурга. Чтоб оперировать. Чонин подпрыгивает на месте, глаза горят: — А я бы в цирк пошёл! Клоуном или акробатом! Чтоб люди смеялись и хлопали. Чтоб дети радовались. Хёнджин прислонился к стене, рисуя пальцем невидимые узоры по колену: — Я люблю рисовать. — Он вздохнул. — Я бы рисовал свои чувства… любимого человека… и вас. Феликс улыбнулся мягко:  — А я бы пел. На большой сцене. В светлом костюме.  Повисает тёплая тишина. Все смотрят на Минхо. Он сидит, опустив голову. Кружка в руках дрожит так сильно, что чай плещется через край. Губы дрожат. — Минхо? — тихо зовёт Бан Чан. Минхо поднимает красные и полные слёз глаза. Он открыл рот — и вместо слов выходит всхлип. Потом ещё один. Потом слёзы текут сами. — А у меня мечта… жить, — выдавливает он, и голос ломается окончательно. Тишина стала звуком. — Что ты имеешь в виду? — голос Бан Чана задрожал, будто он боялся ответа. Кружка выпала из рук Минхо, звонко ударилась о бетон. Чай разлился тёмным пятном. Минхо схватился за лицо руками: — У меня СПИД… — слова вышли, как нож. — Мама продавала меня. Она говорила… «у тебя красивое личико и фигура»… — Он содрогнулся всем телом. — Мне стыдно… стыдно, что я грязный… что я… такой. Он заплакал так, будто плакал впервые за годы. Чанбин протянул руку, крепко сжал его ладонь, будто пытаясь удержать его от падения. Джисон обнял его, прижимая к себе так сильно, будто хотел защитить даже от воздуха. Глаза у всех были мокрыми. Бан Чан опустился на колени перед Минхо, взял его за обе руки и тихо сказал: — Минхо. Для нас ты не грязный. Ты не виноват. И мы любим тебя таким, какой ты есть. Ты наш Минхо.  И вдруг… — Меня насиловал отчим. — тихо, но отчётливо сказал Феликс. Все обернулись. Феликс смотрел в одну точку, будто вспоминая что-то, от чего хотелось вырвать глаза. — Он напивался… говорил, что я похож на маму. И каждый раз… каждый раз… — Его плечи дрожали. — Пока я не сбежал. Хёнджин побледнел так резко, что казалось — сейчас потеряет сознание. Его взгляд стал пустым, мёртвым. Пальцы сжались в кулак. — Почему ты ничего не сказал? — выдавил он, голос дрогнул. — Мне так стыдно было… — прошептал Феликс. Сынмин закрыл лицо рукавом, тихо всхлипывая. Чанбин сжал кулаки так сильно, что ногти прокололи кожу. Джисон спрятал лицо в ладонях. Чонин рыдал, уткнувшись в колени. Хёнджин… просто плакал. Беззвучно. Слёзы текли сами. Он подошёл, как во сне. Обнял Феликса. Покрыл поцелуями его макушку, словно пытаясь стереть чужие руки, чужое прошлое. — Ты самый чистый человек. Слышишь? — прошептал он. — Я убью любого, кто причинит тебе боль. Никто не удивился. Все давно видели, как Хёнджин смотрит на Феликса — будто держит в руках что-то хрупкое и бесконечно важное. Между ними росло чувство, которое нельзя было назвать только дружбой, и каждый понимал это, хоть вслух об этом не говорил никто. Джисон вдруг сказал тихо: — А мой брат… — он сглотнул. — Он пытался меня… накачать. Зажимал. Но я убегал. Приходил только, когда он отходил. Он вытер слёзы рукавом, но они снова катились. Чонин рыдает в захлёб, тоненьким голосом: — А меня мама… запирала на балконе. Зимой. Голого. По пять дней. Пинала ногами в живот. Говорила: «Ты мне всю жизнь испортил». — Он бросается к Минхо, обнимает его обеими руками. Минхо обнимает его в ответ, и оба рыдают — громко, по-детски, без удержу. Бан Чан встаёт, голос дрожит, но он заставляет себя говорить: — Слушайте все, Вы не грязные. Ни один из вас. Это они — грязные. Те, кто вас трогал, продавал, бил. Вы — чистые. Вы — лучшие люди, которых я знаю. Мы — семья. И мы пройдём через всё это вместе. Я обещаю. Минхо поднимает заплаканное лицо: — Я скоро умру… Бан Чан садится рядом, обнимает его за плечи: — Тогда мы сделаем всё, чтобы ты жил дольше. И чтобы жил счастливо. Каждый день. Пока ты с нами — ты дома. И ты не один. Восемь человек сидят в кружке, обнявшись, плача навзрыд. Чай давно остыл. Сахар рассыпался по полу. Но в подвале впервые за всё время нет холода. Есть только боль — острая, как нож. И есть только любовь — горькая, кровавая, единственная, что у них осталась. Восемь человек дышат ровно. Пока ещё восемь.